156 000 произведений, 19 000 авторов.

» » Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе » Текст книги (страница 1)
Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 21:44

Текст книги "Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе"


Автор книги: Наталия Варбанец






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Н. В. Варбанец
Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе

От автора

Тема этой книги для науки отнюдь не является новой. Существует почти необозримая литература за рубежом и ряд отечественных работ. Документальные материалы неоднократно публиковались и истолковывались, основные из них переведены на современные нам языки, в том числе на русский. Связываемые с Гутенбергом издания обследованы до каждого в них знака и полностью или частично воспроизведены. Казалось бы, все возможное в изучении вопроса уже сделано и возвращаться к нему до очередного юбилея незачем. И что нового может сказать советский исследователь, что не сказано учеными Запада, теми, кому доступно разглядывать напечатанные Гутенбергом тома, пройти по тем местам, где он ступал, мимо тех зданий, на которые смотрели его глаза? Казалось бы, но не так.

Изобретение книгопечатания принадлежит к тем явлениям прошлого, которые с нарастанием исторической дистанции обретают все более разносторонний смысл. Книгопечатание поныне остается одним из самых действенных факторов мировой культуры, что в известной мере делает изобретателя современником и соотечественником каждого, кто к ней причастен. Этого одного было бы довольно для неослабевающей актуальности гутенберговской темы в мировой науке: историческое сознание не неподвижно, каждое поколение стремится заново установить свое отношение к объектам и результатам предшествующего изучения в свете научных достижений, веяний, идей своей эпохи. В наши дни изобретение Гутенберга, дождавшееся, наконец, оценки как технический (а не только как культурно-исторический) феномен, оказалось одним из первых в памятной истории человечества воплощений основных принципов современной нам техники.

Нас отделяет от Гутенберга исторически не столь большой срок – всего 10–11 средней продолжительности человеческих жизней. Но тогда было еще Средневековье – эпоха для нас почти столь же баснословная, как гомеровская Троя или затонувшая Атлантида, ибо эти немногие столетия ознаменованы особенно крутыми переломами – сменами социально-экономических формаций, основ мировоззрения, промышленным переворотом XIX в., научно-технической революцией второй половины двадцатого. Наследие Средневековья из современной мировой культуры и национальных традиций невычитаемо, но ныне оно – лишь дребезги разрушенной системы, в самом деле подобные островкам поглощенного океаном материка или вкрапленным в современные города средневековым и античным строениям, не раз претворенным нуждами последующих времен и изменившимся своим окружением. Чем более действенным остается, чем более современным нам представляется любое из достижений той эпохи, тем труднее вообразить, что возникло оно не вопреки, а благодаря «фантастическому миру Средневековья», из специфических для него форм сознания, из внутренних его сцеплений и противостояний. Впечатление соприсутствия и сопричастности, создаваемое единством места, элементами подлинной обстановки, многослойной традицией, само таит опасность спроецировать в прошлое современные понятия, образ действия и отношений по принципу, что «люди всегда были людьми» (и забывая, что всегда они были разного качества и масштаба). В гутенберговской проблематике она тем более велика, что начало европейского книгопечатания и фигуру его изобретателя окружает множество загадок и неизвестностей, и исследование в этой области представляет все трудности (и всю заманчивость) научного детектива. Если не в криминальных романах, детектив – жанр ответственный, ибо целью имеет восстановление незафиксированных, но подлинных обстоятельств, исходя из совокупности известных фактов и условий места и времени. Более всякого другого он требует от исследователя независимой ни от каких авторитетов и предвзятых идей позиции, бдительного внимания ко всякому, на первый взгляд даже незначащему звену, страстного беспристрастия ко всему, кроме поисков истины. В историческом детективе сверх того приходится считаться с особенностями того века, в который судьба поместила исследуемый объект, и не в последнюю очередь – с теми условиями, в каких складывались основы его изучения.

Западное, в частности, немецкое гутенберговедение, накопив большой и в целом драгоценный материал, оказалось в плену у своей перенасыщенности традицией, как прямой – через иллюзию соприсутствия и сопричастности, так и собственно научной. Первая – и это почти на всем протяжении исследования вопроса – определяет отнюдь не бесстрастное и уже в силу этого осовремененное отношение к перипетиям и персонажам начавшейся в 1430-х гг. и все еще не отзвучавшей драмы. Вторая создала своего рода модель подхода к связанной с началом книгопечатания проблематике, которая – при всей разноречивости гипотез и точек зрения почти по каждой позиции – так или иначе модернизируется, но в основе не меняется. Поскольку загадки начала книгопечатания, несмотря на перестановки отдельных звеньев схемы, на тонкость наблюдений и деталей, не находят разрешения, можно убедиться, что детектив с какого-то момента пошел по ложному пути, и искать иных. Вместо этого некоторые исследователи последних 30 лет болеют неприязнью к первопричине своих изысканий – к самому изобретателю. Он раздражает этих ученых своей корявой судьбой, как раздражала бы мыслящего блоками архитектора обязанность сохранять полуразваленную готическую громаду, стоящую поперек придуманной им планировки. Не без досады оставляя за Гутенбергом честь изобретения, они превращают его в подсудного и подсудимого, но из традиции не выходят. Большинство же касавшихся гутенберговской темы советских, сторонних этой традиции авторов задачи пересмотреть комплекс доступных первоисточников и сопоставить их с выводами хотя бы основных исследований и анализов до сих пор не ставили, полагаясь на авторитет западных работ. Такая потребность и у автора этой книги возникала лишь постепенно, сперва вызванная взаимоотрицанием основополагающих исследовательских новинок, затем – их предвзятостью. И чем более я вчитывалась в литературу вопроса, тем настойчивей было впечатление, что лежащая в ее основе схема, порой сознательно, чаще – по цепной реакции, создавалась и модифицировалась как бы в обход сути дела, словно, ища разгадки Гутенберга, старались ее не найти. Так, шаг за шагом, сперва по контуру этого умолчания, за ширмами разноречивых трактовок изобретателя, за сетованиями на недостаточность материала, путем сопоставления его с условиями, в каких протекала жизнь и деятельность Гутенберга, стали отбираться те без натяжек связуемые факты, которые представляются наиболее реальными этапами этой жизни и этой деятельности. И только через осмысление их в свете марксистской исторической мысли и достижений советской науки (для данной темы особая роль принадлежит работам Ф. Энгельса, а из советских трудов – книгам М. М. Смирина и Б. Ф. Поршнева) смогла возникнуть та новая цепь гипотез, которая в какой-то мере позволила подойти к прочтению жизненного почерка Гутенберга с присущими ему особенностями того века, в каком он жил, а вместе с тем – к закономерностям возникновения книгопечатания в Европе. На однозначное решение ни всех, ни большинства частных гутенберговедческих проблем эта работа, разумеется, не претендует. И, сколько бы она ни шла вразрез с позициями и выводами конкретных ученых, она остается данью уважения их большому труду, на сумме которого зиждется. По практической неисчерпаемости литературы я исходила от послевоенных исследований, обращаясь к более ранним лишь в случае их основополагающего значения, отсутствия или недостаточности новых работ по тому или иному аспекту темы, избегала частных полемик и список литературы ограничила работами сводного и обзорного типа. Малочисленность и фрагментарность доступных мне памятников гутенберговской печати в меру возможного компенсировались за счет воспроизведений. И еще один – косвенный – первоисточник: собственный опыт работы с собранием инкунабулов Государственной Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, давший сумму общих наблюдений, в ряде случаев определявших мою позицию и аргументацию. И еще оговорка: по особенностям эпохи мне пришлось касаться вопросов религиозной идеологии, но лишь в той степени, в какой это было нужно в связи с ролью книги в Средние века, т. е. в самых схематических чертах.

Таким образом сложилась эта книга. Но не в последнюю очередь своим возникновением она обязана живым научным контактам. Строгой школе, некогда пройденной в совместной работе с блестящим исследователем ранней печати В. С. Люблинским, многолетнему общению с ним, успевшим в предсмертный год своей жизни высказать свои соображения о моей работе, с Т. Н. Копреевой, в постоянном обмене мыслей с которой она строилась, с советскими учеными, обращавшимися к собранию инкунабулов ГПБ, – М. М. Гухман, Ц. Г. Нессельштраусс, П. А. Конаковым, А. Н. Немиловым. Встречам с А. А. Сидоровым и П. Н. Берковым, давшим повод моему обращению к гутенберговской проблематике. Памяти отошедших, доброй воле живых приношу свою благодарность.

Ноябрь 1978

Введение
Несколько слов к истории, проблематике и терминологии вопроса

Типография. «Пляски смерти». Лион, 1500 г.

Оценка начала книгопечатания как качественного – революционного – сдвига в истории мировой культуры становится ощутимой, если представить, что еще немногим более 500 лет назад книги издавались путем переписывания от руки, и большинство людей не помышляло, что можно делать их другим способом. Это не значит, что книга была примитивной; усложненность письма, обилие условных сокращений требуют от нас для чтения даже простого учебника того времени учиться читать почти заново; чтобы опознать текст, часто нужны научные разыскания, ибо непременного ныне элемента книги – титульного листа не было. И редко встречаются списки, в которых указано – всегда не в начале, а в конце, в так называемом колофоне, – где и когда (и редчайше – кем) они сделаны. И место и время обычно узнаются по особенностям письма, по характеру материала, на котором книга написана, и т. д., т. е. приблизительно. И это не значит, что в ходу были только короткие или только немногие тексты. Книжный мир предпечатной поры неожиданно разнообразен и часто представлен объемными томами убористого почерка. Но: на переписывание такого тома требовались месяцы работы. И соответственно: цена большинства этих томов, и не самых роскошных, порой превышала стоимость добротного крестьянского двора. А уже известный в Европе примерно с 1370-х гг. – сперва, видимо, для игральных карт и вместе с модой на них пришедший через арабов с Востока – способ лубочной (ксилографической) печати был удобен и дешев только для картинок и небольших книжечек. Так что малоимущие собирать библиотеку могли в основном путем собственноручного Переписывания желательных книг, да И богатые библиотеки редко насчитывали более немногих сотен томов. В этих условиях появление книгопечатания и вызванный им книжный «бум» были подлинным переворотом, сама природа которого составляет предмет научного спора. Уточним: подразумевается начало типографской печати и именно европейское ее изобретение. Хотя известно, что опыты печати, близкие к типографии, в XI в. глиняными, в XIII столетии – деревянными иероглифами делались в Китае, с 1403 г. бронзовыми печатались книги в Корее, а позднее – и в других восточноазиатских государствах. Но опыты эти остались эпизодическими и отступили перед издревле там принятым способом печати – лубочным. И можно считать доказанным, что европейцам XV в. о них известно не было. Даже изустные сведения от достигавших дальневосточного края путешественников и миссионеров маловероятны: в отличие от других вторично открытых в Европе «китайских секретов» здесь не только способ производства, но и результаты его – из-за добавочного к языку знакового барьера – доступны не были. О приоритете Пекина заговорили много спустя, и то в связи с ксилографией. Но главное, что, вместо дальневосточного прозябания, европейское осуществление идеи типографи́и – благодаря совершенству технического решения всей совокупности типографского процесса и по особенностям европейского социально-экономического развития – за немногие десятилетия стало основой книжного дела для западных, в XVI в. для всех европейских, а затем и для внеевропейских стран. Поэтому книгопечатание как явление мирового значения приходится начинать с имени и изобретения Гутенберга и возводить, следуя юбилейной, хотя оспариваемой традиции, к 1440 г.

История и проблематика почти каждого связанного с изучением прошлого вопроса слагается из нескольких периодов. Первый в широком смысле современен изучаемому явлению, т. е. включает и его сегодняшний день и его непосредственное завтра, когда явление уже отошло, но еще кипят вызванные им страсти, сводятся счеты, утверждаются и разрушаются пьедесталы. Этот клубок горячей злободневности оставляет будущей науке первоисточники – творческие памятники, официальные акты, личные записи, повествования свидетелей или участников событий. Затем обычно наступает период легендарный, когда потомки награждают избранных ими героев причесанным по моде своих дней монументальным бытием. И лишь потом начинаются розыски и сопоставление первоисточников, т. е. собственно научный подход к предмету, хотя с поправками на общий уровень науки, на классовые и идеологические позиции изучателей, на меру их добросовестности и прочие ограничительные факторы. Библиография гутенберговской темы после юбилея 1940 г. насчитывала свыше 3 тыс. названий и непрестанно умножается. Большинству трудов принадлежит та или иная заслуга – от отдельных замечаний до основополагающих анализов. И все же эта огромная литература поныне совмещает оба последних этапа – легендарный и научный. Причина этого отчасти кроется в самих первоисточниках. Книгопечатание было изобретено в ремесленный период, когда регистрации изобретений, изобретательского права, технической информации не было. В практике была монополия использования изобретенных орудий, пока изобретатель мог сохранить на них собственность. Для истории, как правило, ничего, кроме изредка архивных материалов. Но книгопечатание являлось событием не для ремесленной практики, а в первую очередь для книжного мира, и посему сразу было воспринято как достославное деяние. И по современным откликам видно, что славу этого деяния у Гутенберга стали оспаривать почти сразу. «Претенденты» были разные, формирующая для истории вопроса роль принадлежала спору между Майнцем и Страсбургом, в майнцской традиции – кандидатурам основателей преуспевшей в XV–XVI вв. фирмы Шефферов – Йоханну Фусту и Петеру Шефферу, в страсбургской – родоначальника фирмы Шоттов, первого известного там печатника Йоханна Ментелина, а с конца XVI в. – притязаниям Голландии. Таким образом, юбилей книгопечатания 1640 г., впервые международный, оказался перед несколькими легендами, каждая из которых имела своих глашатаев, плюс перед известиями о печати в Китае, т. е. перед необходимостью выяснять, где, когда, кто изобрел книгопечатание и что именно (какую технику) вкладывать в это понятие.

Началось с персоналий. Однако – вопреки тому, что основной майнцский акт в пользу Гутенберга был введен в науку еще перед этим юбилеем (пересказан X. Залмутом в Commentarium super Pancirollum de rebus deperditis et recens inventis), официальное признание в Германии ему не давалось: так на лейпцигских юбилейных торжествах 1740 г. в речи профессора Готтшеда он фигурирует лишь как слуга изобретателей – Фуста и Шеффера. Оно было достигнуто только после книги геттингенского профессора Д. Келера «Высокозаслуженное и подлинными актами подтвержденное спасение чести Йоханна Гутенберга» (1741 г.) благодаря публикации уже известного по работе Залмута документа, сводке ранних известий об изобретении и генеалогическому древу, демонстрирующему родство изобретателя с майнцским родом фон Зоргенлох, а в 1761 г. подкреплено выборочной публикацией Д. Шепфлина из более ранних, чем майнцские, страсбургских актов, в том числе ключевых для истории изобретения (они в революционных событиях 1790-х гг. и при обстреле Страсбурга во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. погибли). Последние исключали Ментелина и голландскую легенду. Тем не менее она и в науке вплоть до 1940-х гг. гальванизировалась, а в голландской вненаучной среде держится прочно, хотя именно голландский ученый XIX в. А. ван дер Линде, взявшийся с целью доказать ее истинность за анализ всей совокупности материала, установил объективную несостоятельность и голландской и всех прочих, кроме гутенберговской, традиций (за что лишился голландского гражданства). Но и ныне, когда Гутенберг в качестве изобретателя европейского книгопечатания признан и доказан, комплекс первичных легенд продолжает прямо или косвенно довлеть в гутенберговедении, более всего в немецком.

Дело не в том, что наука располагает всего 34 актовыми свидетельствами о Гутенберге. Возможна в этом доля вины первых разыскателей и неправильного адреса розысков (в европейских архивах еще могут всплыть материалы о нем). Недокументированные пробелы – почти правило для биографий той эпохи. И главные документы, говорящие об изобретении и печатной деятельности, хотя фрагментарно или в выписках, все же дошли. Отсутствие личных изъявлений – писем, записей, вообще автографов (есть один документ с его гербовой печатью) – тоже не исключительно. Равно как отсутствие современного портрета, хотя по совпадению черт допустимо считать, что две из первых гравюр – в парижском издании 1584 г. (А. Thevet. Vrais pourtraicts des hommes iliustres; см. ил. на шмуцтитуле к гл. IX), где он представлен в старости и, как тогда практиковалось, переодетым по «новой» моде (старшей по времени, чем гравюра), и в базельском издании 1578 г. (Н. Pantaleon. Lebensbeschreibungen berühmter Deutscher), где то же лицо, но в профиль и моложе (см. ил. на переплете книги), восходят к подлинным портретам изобретателя. В целом документальные данные в отличие от повествовательных однозначны, источник легендарности не в них. Сложнее третья группа первоисточников – гутенберговские издания. Их не быть не могло: изобретательство ремесленного периода было, как правило, эмпирическим, любое изобретение становилось известным лишь после того, как изобретатель давал образцы его практического применения. Естественно, что книгопечатание, появившееся в мире рукописной книги и сосуществовавшее с нею долее, чем до конца века, следовало книгописным образцам, других не было. Инкунабулы типографского искусства – так обозначаются издания, вышедшие до 1501 г., – лишь постепенно и отнюдь не единовременно отрывались от книгописного канона и вырабатывали собственный. Однако колофон, именующий делателя, место и год выхода или часть этих данных, не во всех, но в большом проценте инкунабулов имеется. И вот издания с колофоном Гутенберга до сих пор не обнаружено. И мало надежды, что обнаружится, ибо фонды старых собраний в основном прочесаны. Первый поныне известный полный печатный колофон относится к 1457 г. и называет имена Фуста и Шеффера. Гутенберговские издания приходилось искать среди безвыходной печатной продукции по косвенным признакам, из коих важнейшая роль принадлежит шрифту. Ибо для колыбельного периода книгопечатания, особенно в начале, характерно стремление каждого типографа создавать собственные, индивидуализированные шрифты. Это издавна позволяло знатокам печати XV в. путем сравнения безвыходных изданий или фрагментов с изданиями фирмированными определять типографию, из которой они вышли, а к концу XIX в. стало основой для шрифтологического метода – системы объективных признаков для различения шрифтов XV в. и этапов «биографии» каждого из них. Так, но по отсутствию колофонов в сопоставлении с другими, тоже косвенными данными – надписями на книгах, ранними известиями и т. п., была выявлена, а затем детально изучена группа изданий (частью фрагментарных), которые соотносятся с Гутенбергом. Эта реконструкция является цепью гипотез и потому зависит не только от шрифтологического чутья и инкунабуловедческого опыта каждого исследователя, но от готовности следовать за своим героем, а не тащить его в заданном направлении.

Пафос розысков – и архивных и книжных – для сторонников каждой версии в значительной мере определялся стремлением подтвердить своего кандидата. Объективные данные вынуждали признать Гутенберга. Но для этого нужна была еще и его социальная монументализация, ибо «конкуренты» его на звание изобретателя обладали бюргерской солидностью. Потому такое значение придавалось его происхождению – в XVIII в. рыцарскому, в XIX в. патрицианскому. Национально настроенный, светского образа жизни майнцский патриций, вложивший свое состояние в изобретение и книжное дело с либерально-просветительскими целями, не забывая своего сословия и своих интересов (большинство актов касается денежных дел), далекий от бурь своей эпохи, – такой была гутенберговская легенда XIX в. Вместе с тем складывалась и схема подхода к гутенберговской проблематике: в толковании документов и известий – майнцский провинциализм, повышенный интерес к сословному и деловому (денежному) аспектам, в отношении изданий – исключительное и до времени плодотворное внимание к шрифтам. Оно и привело к тому расколу в гутенберговедении, который наступил к началу нашего века, когда обнаружились гутенберговские по шрифту издания, по содержанию в принятую легенду не вмещавшиеся. Тогда и разгорелся спор вокруг «образа Гутенберга» (Gutenbergbild). Гутенберг, конечно, как всякий великий человек, безликим не был, но спор шел не о нем, о легенде. Крайние позиции представляли с одной стороны О. Хупп и П. Швенке, с другой Г. Цедлер. Первые и иже с ними отстаивали образ традиционный минус просветительство: Хупп сам был типографом-художником и в изобретателе соглашался видеть только изысканного типографа-художника. Он признавал за Гутенбергом лишь те из первых шрифтов, которые считал совершенными, объявляя другие противоречащими гутенберговской «художественной индивидуальности». В Цедлере нарастал разрушитель принятой легенды: он видел в Гутенберге прежде всего техника и приписывал ему лишь несовершенные (объективно или на вкус своего времени) шрифты и издания, в том числе демократические. Кроме того, он исходил из истинности всех притязаний и пытался восстановить техническую эволюцию изобретения от голландского (в его версии вполне фантастичного) к Гутенбергу и далее. Его реконструкция являлась как бы ответом на слова Ф. Меринга (в работе «Об историческом материализме») о том, что «долгий и ожесточенный спор о действительном изобретателе книгопечатания никогда не будет разрешен, так как повсюду, где экономическое развитие выдвигало ту или иную задачу, делались более или менее успешные попытки к ее разрешению, и если по известным данным историческое исследование вправе утверждать, что Гутенберг сделал в этом направлении последний решительный шаг с наибольшей смелостью и ясностью и благодаря этому с наибольшим успехом, что таким образом новое искусство распространилось на весь мир из Майнца, то это лишь значит, что он лучше всех сумел подвести итоги накопленному опыту и всем неудачным или полуудачным попыткам своих предшественников. И это нисколько не умаляет его заслуги; его заслуга остается бессмертной, его изобретение остается дивным произведением человеческого творчества, но не новое неведомое растение он посадил в земную почву, а лишь удачно сорвал медленно созревший плод».

Впервые поставленный Ф. Мерингом вопрос о технических предпосылках, о технической предыстории изобретения Гутенберга нашел свое разрешение (не столь примирительное) лишь после второй мировой войны благодаря ряду наблюдений и открытий (в работах В. Шольдерера, X. Леманн-Хаупта, Ф.-А. Шмидт-Кюнземюллера, X. Розенфельда). Существен также, но как источник заблуждений, упор на задачи, поставленные экономическим развитием, без упоминания социального фактора, который для книгопечатания – производства, в основном, особенно в начальный период, существовавшего за счет обслуживания и выражения надстройки общества, первостепенен. Таким образом, поднятый здесь – тоже впервые – вопрос об общественных явлениях, вызвавших изыскание книгопечатания, получил ложное направление, ставшее затем общим местом для гутенберговедческих работ, начиная с отнюдь не марксистских. Так в монографии долголетнего директора Гутенберг-музеума в Майнце А. Руппеля экономическому развитию и якобы связанной с ним потребности в знании приписана вовсе детерминистическая роль, так что «книгопечатание должно было быть изобретено; если не через (durch) Гутенберга, то через кого-нибудь другого». Как попытку нажиться на потребности в книге рассматривает изобретение Гутенберга большинство позднейших работ, в том числе монография проф. X. Люльфинга, вышедшая в ГДР к 500-летию смерти изобретателя. Книга эта, в основном посвященная переходу от книгописной традиции к печатной, необычна по богатству культурно-исторического фона, но Гутенберг в ней рисуется лишь как звено в процессе, как суммарное детище ренессансной, якобы уже капиталистической, но еще иерархически и церковно связанной бюргерской культуры. Титанам Возрождения в такой концепции места нет. И это идет не только от общей сейчас на Западе буржуазно-апологетической трактовки Возрождения не как преддверия, а как результата капиталистического развития, но и от мутаций «образа Гутенберга», в котором после второй мировой войны доминирует вульгарный социологизм. Материал для него дала традиционная легенда. Почему этот майнцский патриций взялся изобретать книгопечатание? Национально-просветительские цели в смысле светского знания изданиями не подтвердились. В качестве патриция он должен был быть реакционным. Вывод: за изобретение он взялся в погоне за деньгами. «Предпринимательской солидности» противоречат документы: средств на дело у него почти всегда не хватало, затем последовало банкротство, что по схеме, приравнивающей удачливое предпринимательство к прогрессивности, признак реакционности. Отсюда – девальвация этическая, в 1951 г. с этих позиций проведенная на документальном материале в книге Р. Блюма: после нее в «образе Гутенберга» преобладают черты деклассированного «рыцаря наживы», в лучшем случае – безответственной «художественной натуры», а попытки его реабилитации начинаются с доказательств неполноты банкротства.

В отношении шрифтов и изданий этот вариант легенды, предполагая беспринципность печатной практики, в принципе снял поводы для раздрания связуемой с изобретателем продукции на взаимопротивоположные «образа». Верность пуризму Хуппа – Швенке, несмотря на появление в 1948 г. работы К. Вемера, специально предпринятой для отмежевания Гутенберга от изданий «ярмарочной литературы», до последнего времени сохраняли лишь некоторые из сторонников художнического «образа Гутенберга». «Гомерический спор» о гутенберговских шрифтах в вышедшем в 1972 г. в ФРГ сборнике о современном состоянии гутенберговедения рассматривается уже как преодоленный этап. Но, сняв противостояние, основ для синтеза чистоганная легенда по своему существу дать не могла. И большинство исследователей пошло по линии комбинирования – шрифтов, изданий, дат, имен, ранних известий, в основном – с креном к частичному возрождению легенды фуст-шефферовской, что при экономическом подходе к началу книгопечатания логично: она подпирается быстрым и длительным преуспеянием фирмы. Являясь лишь негативной репликой гутенберговской легенды XIX в., современный «образ Гутенберга» столь же тщательно изолирует изобретателя от исторической обстановки и проблематики его времени. Эту позицию в 1957 г. в статье о Gutenbergbild наших дней сформулировал К. Вемер. У него патрицианский консерватизм Гутенберга доведен до непонимания даже переворотного значения своего изобретения для книжного дела. Трудно представить, чтобы такое ползучее бескругозорье могло быть свойством одного из гениев всечеловеческого масштаба: чем крупнее личность, тем острее она фокусирует напряжения и противоречия своей эпохи. Все в целом подобно попыткам подойти к реконструкции готического собора с мерками современного блочного строительства.

Надо оговорить: большинство причастных к гутенберговской теме внегерманских книговедов в «образ Гутенберга» немецкой науки, как правило, не играет. Здесь преобладают частные исследования, обычно ценные, или краткие работы обзорного типа. Основные вопросы современного гутенберговедения и проблемы начала европейского книгопечатания – каким путем майнцский патриций Йоханн Гутенберг пришел к изобретению не чего-либо, а революционизирующего способа делать именно книги, чем диктовался его печатный репертуар, играли ли при этом роль, какую и какие именно общественные факторы – и другие, не менее существенные, остаются неотвеченными, а марксистская методология, кроме кратких оценок и замечаний в трудах и письмах Маркса и Энгельса и приведенного выше абзаца Ф. Меринга, в западной литературе предмета не представленной.

О становлении советского, а вместе с тем – вообще отечественного гутенберговедения можно говорить лишь начиная с 500-летия книгопечатания. Дооктябрьская русская литература об изобретении и изобретателе или содержащая сведения о том и другом, начиная с вышедшего в 1720 г. перевода сочинения Полидора Вергилия Урбинского «Об изобретателях вещей», оставалась эпизодической, преследовала популяризаторские цели и научной традиции не создала. На первых порах и советская книговедческая наука отводила этой теме лишь главы в общих трудах по истории книги (иногда с креном в вульгарный социологизм; например, Щелкунов М. П. «История, развитие и искусство книгопечатания». М., 1926). Причиной этому было отсутствие в СССР гутенберговских документов и сколько-нибудь значимой подборки гутенберговской печати, а также мнение, будто тема это собственно немецкая. Юбилей 1940 г. ознаменовался факсимиле неизвестного ранее гутенберговского издания (обнаруженного Б. И. Зданевичем в Киеве), докладом старейшего московского инкунабуловеда Н. П. Киселева о фрагментах ранней печати в собрании МГУ (опубликован в его работе «Неизвестные фрагменты древнейших памятников печати Германии и Голландии» в 1961 г.), рядом статей. В послевоенные годы гутенберговская тема сильней зазвучала в советской науке. Здесь особая роль принадлежит небольшой книжечке ленинградского историка и инкунабуловеда В. С. Люблинского «На заре книгопечатания», открывшей пути для научно нового осмысления вопроса. Дальнейшее развитие оно получило в его же последних статьях, связанных с 500-летием смерти изобретателя. Та же дата, отмеченная АН СССР сборником «500 лет после Гутенберга», положила начало переводам на русский язык актовых материалов, а в 1969 г., в первой для СССР диссертации на гутенберговскую тему Э. В. Зилинг был сделан и первый шаг к пониманию позиции Гутенберга в социальной борьбе его эпохи. При всем различии авторских индивидуальностей, опыта и задач, комплекс советских работ объединяет не только общность марксистско-ленинской исторической методологии и уважения к изобретателю: благодаря такому сочетанию каждая из них в том или ином прорывает гутенберговедческую схему, хотя не порывает с нею. Но совокупность этих прорывов, ставя изобретение и изобретателя в точку скрещения иных, чем принято, закономерностей, требует переосмысления как объективных данных гутенберговедения, так и той легенды, в плену которой оно оказалось.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю