Текст книги "Звёздный огонь"

Автор книги: Наталия Осояну

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

«Зачем он это говорит? – растерянно спросил себя пересмешник. – Что он хочет сделать?»

– Мы можем сейчас просто наблюдать, – продолжал между тем Гарон. – И я скажу вам, что произойдет. Крейн поведет «Невесту ветра» на вон тот фрегат, следующий после того, который мы сожгли. Наверное, «Невеста» даже успеет ударить черного. Но потом её расстреляют! А если ветер не переменится и по-прежнему будет благоприятствовать черным, то расстрелять её могут ещё на подходе, потому что два других фрегата как раз сумеют продвинуться на нужные позиции! И всё, Крейну конец!

– Он это заслужил, – пробубнил один из моряков. – Крейн – заносчивая скотина. Я так хотел попасть в команду «Невесты», а он даже слушать меня не стал…

– И меня… – поддакнул другой. Следом за ним ещё двое согласно закивали, хотя и не стали ничего прибавлять. Матросы переглядывались, косились на Хагена, который вдруг ощутил себя весьма неуютно, и всё медлили принимать окончательное решение. Означало ли это, что никто не собирается помогать Крейну?..

Пересмешник отвернулся.

– А всё-таки другого такого капитана не сыщешь, чтобы повел фрегат туда, где есть звездный огонь, – вдруг сказал кто-то. – Гляньте-ка, до чего хорошо она идет!

– Красавица… не идет, летит… вот повезло ему!

– Самоубийца, – коротко бросил Гарон. – Он идет на верную смерть.

Ненадолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском волн.

– Чего же мы ждем, капитан? – послышался чей-то нетерпеливый голос. – Если ты можешь расшевелить эту дохлую посудину, тогда вперед!

– Эта «дохлая посудина», – рявкнул Гарон, – твой фрегат, дубина! Отныне и пока смерть не разлучит нас! И зовут её… – на мгновение показалось, что у моряка перехватило дыхание и он не сумеет договорить. – «Быстрая», вот как!

«Быстрая».

Мертвая плоть наполняется жизненной силой – пусть ненадолго, пусть всего на одну ночь. Обмануть Шторм нельзя, но он старик и любит интересные истории… так отчего бы не рассказать ему одну, подлиннее? И пока он будет слушать, можно всё успеть.

Итак, история. Было это в середине зимы, когда шторма следовали друг за другом, будто их повелитель окончательно сошел с ума и решил расправиться с непокорными детьми земли и неба, а заодно – с изменниками-фрегатами. Корабли, впрочем, ничуть не испугались его гнева и, отсиживаясь в уютной гавани, предавались занятию, которое подходило для этого времени как нельзя лучше – они дремали. О-о, грезы фрегатов восхитительны, но опасны, и горе тому, кто хоть раз их разделил – вовеки не видать ему покоя! Его душа будет томиться, желая не то расправить крылья и взлететь, не то рухнуть в бездну, где поджидает голодное чудовище, ему будет не хватать голоса моря и песни звезд. Лишь один человек может испытать всё это и не лишиться разума, и человек этот самой судьбой назначен фрегату в спутники до тех пор, пока смерть не разлучит их.

Лишь один человек…

«Быстрая» просыпается, когда её навигатор возвращается из города и поднимается на борт. С ним какие-то чужие люди, но такое бывает часто: сначала приходят незнакомцы, потом приносят какие-то ящики, полные вещей, которые для «Быстрой» не имеют никакой ценности и никакого смысла. Терпит она всё это по одной простой причине: вскоре после того, как все ящики оказываются на местах, капитан разрешает ей выйти в море.

Море…

У «Быстрой» хороший капитан, чуткий и отзывчивый, а ещё он любит, когда ветер наполняет их паруса и несет по волнам, когда ладони Океана подхватывают их и подымают к солнцу или звездам. В такие мгновения для фрегата не существует команды, есть лишь один капитан, и если корабль умеет мечтать, то лишь об одном – чтобы это зыбкое счастье вдруг сделалось вечным.

Груз в трюме, всё готово к отплытию, но «Быстрая» чувствует: её капитан чем-то обеспокоен. Встревоженная, она обнимает команду так, что слишком уж чуткий юнга падает в обморок, и навигатор злится, безмолвно ругает её. Что же происходит? Она обращается к пассажирам: те, хоть и надежно закрыты от её сущности, всё-таки не могут спрятаться полностью. Надо лишь набраться терпения, подождать немного: в море позволено лгать лишь Повелителю штормов, а все остальные рано или поздно начинают говорить правду, поэтому…

Поэтому она совершает самую большую ошибку в своей долгой жизни.

Нужно было не ждать, а уничтожить чужаков и их груз, нужно было ослушаться, но всё это «Быстрая» поймет лишь за той гранью, откуда нет возврата. Фрегат не может думать о будущем, фрегат не может нарушить приказ – и всё-таки, погрузившись во мрак, она будет вновь и вновь вспоминать события последнего дня. Дня, когда в открытом море, далеко от порта, их встретили два черных фрегата, и один из незнакомцев, подойдя к капитану, что-то ему сказал. Вслед за этим «Быструю» переполнил гнев, переходящий в еле сдерживаемую ярость; она, сжав кулаки, ответила чужаку резким и решительным отказом, а капитан расправил паруса, чтобы поскорее уйти от этих странных фрегатов, источающих невыносимый смрад.

Но их остановили, будто ударили в спину. Чужак протянул руку, схватил их связующую нить – и пришла боль, какой им не доводилось испытывать ни разу. Она ослепила их, жгучим огнем растеклась по венам, пропитала внутренности желчью. Смертельным ядом полнились жестокие слова, чей смысл на миг сделался пугающе ясным: «Ты отказываешься? Что ж, согласие и не было обязательным. Пусть тебя утешит то, что твой фрегат послужит благому делу… такова воля Императора!»

…и безжалостной смертью упало с неба косое лезвие, расколов её корпус пополам. В пробоину хлынула соленая вода, а где-то вдалеке Великий шторм расхохотался, злорадно потирая руки – наконец-то, дождался! Что ж, всему на свете есть время…

Но она не умерла. Человек, так долго бывший с нею единым целым, тряпичной куклой рухнул на палубу, но и он не умер.

Случилось нечто непоправимое, и осознание этого накатило, как мощная волна, способная опрокинуть и утянуть на дно, а потом волны ринулись одна за другой, неся холодный ужас и безумие, потому что «Быстрая» встретилась лицом к лицу с самым жутким из своих страхов – она осталась в одиночестве.

Все то, что делали с нею потом…

– …уже не имело значения, – прошептал Хаген. – О, Заступница!

Гарон стоял рядом с ним; глаза моряка были закрыты, а выражение бледного лица нельзя было назвать иначе как страдальческим. Видел ли он те образы, которые «Быстрая» показала пересмешнику, или же вспоминал, что произошло с ним самим десять лет назад? «Моя вина, – сказал себе Хаген. – Я заставил его вернуться в прошлое, из-за меня он потерял свою новую мечту, свою деревянную лодку. Я виноват…»

– Тот, кто сотворил такое, – негромко проговорил Гарон, – утратил свою душу.

Он повернулся к пересмешнику, ошеломленному столь неожиданными словами, и прибавил:

– А я, кажется, вновь обрел разум…

Мачты «Быстрой» трещали, паруса на глазах расползались, превращаясь в лохмотья, но загадочным образом она неслась вперед, как будто была настоящим, живым фрегатом. Гарон немногое мог для неё сделать – лишь направить туда, где находился черный корабль, – да к тому же для фрегата, лишенного абордажных крючьев, оставался лишь один способ атаки.

– Держитесь крепко! – крикнул моряк.

Это был не просто таранный удар, это было форменное самоубийство, на которое ни за что не отважился бы кто-то другой. «Быстрая» врезалась в борт черного корабля с такой силой, что носовое копье полностью вошло в его корпус, как нож входит в переспелое яблоко. Живой фрегат от такого удара парализовало бы, но черный как будто и не заметил, что произошло. Гарон махнул рукой и первым перебежал на палубу вражеского корабля, на ходу вытаскивая саблю; товарищи последовали его примеру, а Хаген на миг замешкался – ему не хотелось покидать «Быструю».

«Прости меня… лучше бы тебе не просыпаться, не переживать эту боль заново…»

Едва эта мысль мелькнула в голове пересмешника, он ощутил прикосновение – теплое и ласковое, но вместе с тем печальное. Это было что-то вроде прощального объятия, и пересмешник ринулся в бой с внезапным ощущением, что вершит месть именно за собственный корабль и собственного капитана. Он чувствовал, что «Невеста» и Крейн его поймут и простят.

Что могут сделать восемь человек против тридцати? Не так уж много. Всего лишь внести сумятицу во вражеские ряды, не дать черному кораблю выдвинуться вперед, навстречу «Невесте», позволить Крейну исполнить свою часть плана – а потом погибнуть, потому что запас чудес, припасенных Заступницей для них на эту ночь, давным-давно исчерпан.

Пересмешник никогда не был умелым бойцом, но этой ночью он словно впустил в себя не только сознание «Быстрой», а ещё и чью-то чужую душу, обладавшую всеми необходимыми знаниями. Отчего-то это его не удивляло, как не удивляло и кое-что другое: матросы с черного фрегата показались Хагену похожими друг на друга безликими куклами, словно они были вовсе не людьми, а меррскими солдатами, которые, если верить рассказам бывалых моряков, сотворены Морской царицей из песка, водорослей и мелкой морской живности и одухотворены ею для одной лишь цели – сражения.

Что ж, цель у них была общая…

…удар. Это так просто. Не нужно лгать и изворачиваться, подавая яд и ожидая результата, всё честно – лицом к лицу, глаза в глаза, кто успел, тот и… Ничего, что вместо лица ты видишь лишь расплывчатое пятно, ведь твой противник видит то же самое. Удар…

Мерр – не человек, он не чувствует боли, не истекает кровью, и удар сабли может остановить его только в том случае, если отрубит ногу, руку с оружием или голову. На лице мерра никогда не отразится злость на врага или растерянное осознание приближающейся смерти. Пересмешник всё это знал, хотя и никогда не сражался с морскими воинами, он вообще ни разу не бился против такого большого количества противников, да ещё и рука об руку с малознакомыми людьми, которых он ещё минувшим вечером считал проходимцами, неудачниками, чуть ли не бандитами.

…удар – сталь пронзает чужое тело, раздается чей-то крик. Не слушать. Дальше. Где-то рядом огромный Гарон яростно рычит, словно дикий зверь, и кажется, что он готов рвать врагов голыми руками. Но их слишком много, слишком… а ведь ты чувствуешь? Вас уже не восемь, а семь…

Шесть…

Высверк молнии перед лицом заставил Хагена отшатнуться, и удар пришелся вскользь. Жгучая змея поползла по груди, вниз от левого плеча, но он, не обращая на это внимания, рубанул в ответ и оказался более точным.

Удар…

Повеяло холодом – их теперь осталось пятеро, и Хаген с внезапным облегчением понял, что скоро всё закончится. Его охватила усталость не тела, но души; сабля сделалась тяжелой, а скользкая от чужой крови рукоять так и норовила выскользнуть из стиснутых пальцев. За одну эту ночь он убил больше народа, чем за десять лет службы у дядюшки Пейтона… нет, у Его Величества Аматейна.

Пора взглянуть правде в глаза.

Он лгал себе, говоря, что рассчитался с Пейтоном Локком за обман и за то, что любящий дядюшка отнял у них с Триссой возможность быть счастливыми, или просто – возможность быть. Пейтон сделал его убийцей, Аматейн – дважды предателем, так он твердил себе, отыскивая тайные пути в Яшмовую твердыню, чтобы наконец-то свершить месть за клан, за Триссу, за самого себя. А когда шанс, которого пришлось дожидаться несколько лет под личиной старого слуги лорда Рейго Лара, наконец-то представился, он… его упустил. Он подчинился Ризель столь безоговорочно, словно был на самом деле её слугой, причем верным и преданным, готовым отдать жизнь за свою госпожу.

Что же с ним произошло?..

…на скользкой палубе ты спотыкаешься, падаешь на одно колено – и тотчас же получаешь удар в спину. Темнеет в глазах, твой хребет превращается в раскаленный железный прут, и на миг кажется, что руки и ноги тебя больше не слушаются. Это конец? Нет. Ещё нет…

В тот момент, когда Хагену показалось, что он больше не выдержит, его противник рухнул на палубу. Пересмешнику некогда было рассуждать, что послужило этому причиной, но одно он точно знал: ни одна из ран матроса не была смертельной. Смерть наступила не от удара саблей, она… упала с неба.

Смерть была чернее безлунной полночи, у неё были два клинка и огромные крылья; она вертелась и крутилась, нанося удары такой силы, что матросы попросту разлетались в стороны. Радуясь внезапной передышке, Хаген отступил, чтобы ненароком не попасть под горячую руку смерти. Он сомневался, что его успеют узнать прежде, чем отправят на тот свет.

Черные крылья сбивали матросов с ног, не давая подобраться к их обладателю, в чьем облике уже не осталось ничего человеческого. На миг встретившись взглядом с крыланом, пересмешник содрогнулся: бирюзовые глаза были холодны и безжалостны, а саркастическую усмешку, к которой он так привык, сменил хищный оскал. Хаген раньше и не замечал, что у Джа-Джинни такие острые зубы.

«Сзади!» – крикнул кто-то, и пересмешник, обернувшись, еле успел парировать удар. Сабля выскользнула из руки его противника, но здоровенного матроса, ничуть не уступввшего в росте грогану Бэру, это не смутило – и спустя всего мгновение Хаген отлетел к фальшборту. «Вот теперь точно всё…» – промелькнула на удивление равнодушная мысль, и тут матрос замер над пересмешником, глядя куда-то за борт.

Лицо у него было озадаченное.

…внезапной волной безграничной любви тебя как будто сбивает с ног, а потом в усталом до полусмерти теле откуда-то появляются новые силы. Связующие нити пульсируют, врастая в твою плоть и в душу, и теперь уже не остается никаких сомнений в том, что вы – единое целое.

И это навсегда.

Абордажные крючья «Невесты ветра» пронзили борт черного фрегата, и вслед за этим она закричала. Её крик был исполнен ярости и боли, как если бы фрегат повиновался капитану из последних сил, вопреки собственным желаниям. На палубу вражеского корабля ринулись матросы Крейна, и Хаген с трудом поднялся, чтобы присоединиться к ним, но тут сам капитан, ухватив пересмешника за шиворот, толкнул его туда, где пока что было безопасно.

– Пушки! – севшим голосом прокричал Хаген. – Если они выстрелят в упор, то…

– Не успеют! – перебил Крейн, и в его лице было столь же мало человеческого, как и в лице разъяренного крылана.

Он оказался прав: с командой черного фрегата было покончено столь быстро, что едва ли хоть кто-то из них сумел даже подумать о пушках. Матросы вернулись на борт «Невесты»; она, нетерпеливо хлопая парусами, освободилась – и ринулась навстречу новой битве. Черный начал тонуть, а вместе с ним ушла на дно и «Быстрая»…

Оставалось ещё пять вражеских кораблей, и то ли их капитаны оказались более расторопными и умелыми, то ли просто сошел на нет эффект неожиданности, но при одном лишь взгляде на их построение пересмешник понял: самое трудное впереди. На миг охватившие его растерянность и страх исчезли столь же быстро, как появились: он на «Невесте ветра», Крейн рядом и чудеса, похоже, всё ещё продолжаются.

– Он идет! – вдруг сказал кто-то. – Лайра идет!

Пересмешник оглянулся и увидел Гарона вместе с тремя другими выжившими моряками из «Веселой медузы». Их лица были в крови и копоти – тут только Хаген осознал, что и сам выглядит весьма не лучшим образом, – но глаза сияли, а Гарон указывал рукой за борт.

Там, у берега, от пристани отошел фрегат, чьи паруса в темноте светились.

– Идиот… – пробормотал Крейн и стукнул кулаком по фальшборту. – Он решил сделать из «Луны» мишень.

– А что будем делать мы, капитан? – спросил пересмешник.

– Помогать ему, – раздалось в ответ. – И подавать пример!

«Невеста ветра» круто развернулась и направилась к одному из черных фрегатов, который, заметив её маневр, тотчас же стал поворачиваться. Хаген, не отрывая взгляда от черного корабля, считал – он помнил, какое время требуется для того, чтобы зарядить пушки и направить их на цель, – но всё-таки вздрогнул, когда раздался залп.

– Мимо, – констатировал Гарон, подходя ближе. Крейн удостоил моряка долгим взглядом, но ничего не сказал. – Мы слишком далеко, они поторопились. А у вас на борту есть песок, капитан?

Магус еле заметно улыбнулся и опять промолчал.

Второй выстрел почти достиг цели: два огненных шара из пяти пролетели мимо, третий лишь слегка зацепил корму, но оставшиеся проделали две дыры в парусах, пройдя сквозь них, будто сквозь шелковую занавеску, и обдав моряков дождем жгучих искр. Падая на палубу, каждая такая искра превращалась в стремительно растущий огненный круг, и круги слились бы в сплошной пламенеющий ковер, если бы их тотчас же не засыпали песком из припасенных заранее мешков. «Невеста» замедлила ход, но Крейн положил ладонь на планшир – Хагену почудилось в этом движении что-то ободряющее, – и фрегат понесся вперед с прежней скоростью.

Борт вражеского корабля окутался дымом в третий раз…

Словно огненный кракен вдруг выпустил щупальца, которые хлестнули по палубе, сметая всё на своем пути, сжигая паруса и ломая реи. «Невеста ветра» закричала от невыносимой боли, и на краткий миг Крейн потерял над нею власть, потому что почувствовал то же самое. Он упал на колени, закрывая лицо руками, а новое огненное щупальце между тем взметнулось, понеслось прямиком на него.

Время замедлилось.

Хаген в третий раз увидел, как раскрываются крылья Феникса, но потусторонний защитник, явившийся на помощь последнему из рода Фейра, упустил несколько драгоценных мгновений и остановить огненного кракена уже не мог.

Поэтому Хаген прыгнул. Боли, как ни странно, не почувствовал.

…Бело-розовые лепестки цветущей вишни безжалостным ветром уносит в море. Над зеленеющими садами Фиренцы разливается красно-золотое сияние, которое безуспешно пытается воспроизвести на холсте вот уже не одно поколение художников. Закаты в Фиренце не похожи друг на друга, они таят особенную, неизъяснимую прелесть, как будто пропитывая волшебством все, к чему прикасаются лучи солнца, обреченного на вечный круг смерти и возрождения…

Хаген в старом саду один, и теперь ему вовсе не пятнадцать лет. Сад остался прежним, а сам он изменился, и тупая боль в израненном теле безжалостно об этом напоминает. Боль не дает обмануть себя самого и притвориться, что мира за пределами этого маленького рая нет и не было никогда.

Где-то далеко слышатся звуки битвы, и если прикрыть глаза, то можно даже кое-что увидеть: вот сталкиваются бортами два фрегата, две команды начинают сражение не на жизнь, а на смерть… Знакомые лица? Да, они есть. Женщина в мужском костюме сражается бок о бок со светловолосым мужчиной, который отчего-то кажется Хагену неловким. Он с трудом парирует удары, всё чаще отступает. Его соратница бьется не хуже разъяренной кошки, но ей не дано вершить чудеса.

Вот светловолосый падает…

Другой корабль, черный как смоль, внезапно содрогается от удара, который наносит таран. Противник появляется из-под воды: огромное существо, похожее на кархадона, подымает мачты и превращается во фрегат с зелеными парусами. На палубу выбегают матросы, и среди них сразу два крылатых силуэта – черный и алый, огненный.

Те, кто выживут, запомнят эту ночь надолго.

Он не из их числа…

– Эй! – раздается за спиной знакомый голос. Хаген хочет обернуться, но тонкая рука с изящными пальцами ложится на его плечо, заставляя смотреть прямо на солнце. – Зачем ты это сделал?

– Трисса, я… – Он теряется, не может подобрать слова. – Я… прости меня.

– Простить? – удивленно переспрашивает она. – За что?

Вихрем проносится сквозь сознание та ночь, когда он оказался слишком уж хорошим учеником Пейтона и потерял самое дорогое, что только сумел обрести за свою никчемную жизнь, растраченную на исполнение чужих желаний – и горе прорывается наружу, словно лопает нарыв. Хаген начинает говорить – сбивчиво, бессвязно, – и не может остановиться, а Трисса слушает его, не перебивая.

– Я любила тебя, – произносит она в конце концов, когда он замолкает. – И ни о чем не жалею. За что мне тебя прощать? За случай, над которым у тебя не было власти?

И внезапно Хаген понимает, за что.

– Я не узнал тебя. Прости…

Трисса убирает руку с его плеча, молчаливо разрешая обернуться, но он слишком долго смотрел на солнце, поэтому не может разглядеть её лица – оно всё время меняется. На мгновение из глубин памяти всплывает другое имя – Мара? – но потом он вновь видит перед собой именно ту, кого хочет видеть. Перед глазами танцуют разноцветные пятна, под веками жжет песок, и прощальный сладко-горький поцелуй длится целую вечность.

Впрочем, теперь ему и впрямь некуда торопиться…

– Эй!..

Он открыл глаза и увидел над собой безмятежно прекрасное небо, по которому легкий ветерок гнал пушистые облака. Где-то на востоке солнце вынырнуло из моря, но не успело ещё разгореться как следует – значит, рассвело совсем недавно.

В вышине парила одинокая черная птица.

Безмятежный пейзаж показался Хагену таким неправдоподобным, что он ни на миг не усомнился в собственной смерти – что ж, выходит, на том свете не так уж и плохо. А он-то думал, что угодит прямиком в лапы Великого шторма, который с радостью отыщет ему местечко в своем глубинном царстве…

– Сейчас же перестань думать о глупостях, – проговорила Эсме, прохладной рукой вытирая пот с его лба. – Ты живой… как ни странно.

Живой?!..

Внезапно тело, ненадолго показавшееся невесомым и неощутимым, дало о себе знать. Руки и ноги заломило, в голове словно заработал маятник, но это были сущие пустяки по сравнению со спиной, которую жгло и дергало так, будто открытую рану щедро присыпали солью с перцем напополам.

– Эсме? – хрипло проговорил он. Память постепенно возвращалась, но никак не удавалось поверить в то, что всё это ему не мерещится. – Где я?

Вместо ответа целительница протянула ему руку и помогла сесть.

Они были на палубе «Невесты ветра», которая стояла у причала. Вокруг тут и там на тюфяках и одеялах лежали раненые. Фрегат каким-то чудом успели отмыть от крови и копоти, но запах въелся намертво, и теперь стоило лишь закрыть глаза, как битва начиналась заново. Хаген огляделся: в парусах корабля зияли прорехи, фальшборт местами выглядел надкусанным, а часть кормы всё ещё дымилась. С восторгом и ужасом пересмешник понял: «Невесте» здорово досталось, но… они выжили?

– Мы п-победили? – спросил он неуверенно, и целительница устало улыбнулась. Лицо у неё было желто-серое и какое-то похудевшее, а глаза словно выцвели.

– Что ты называешь победой? Все черные корабли ушли на дно, это так.

– Но как?! – изумился Хаген. – Я даже не представляю себе…

– Капитан заставил «Невесту» опуститься в воду… нырнуть, – объяснила девушка и прибавила, искоса взглянув на его ошеломленное лицо: – Вообще-то это была тайна. Он и раньше так делал, но об этом знали только члены команды. «Невеста» нырнула, и пушки черных сделались бесполезны. Два корабля мы протаранили из-под воды, а с остальными уже дрались… Лайра потерял один фрегат, два других сильно повреждены. У «Луны» пробит бок, её едва успели в док завести, но все с ней будет хорошо. Что ещё тебе рассказать?

– Много… раненых? – вырвалось у пересмешника, и тут же он понял, до чего это глупый вопрос: достаточно было просто посмотреть на Эсме.

– Очень много, – невыразительно проговорила девушка. – Собственно, все выжившие и есть раненые, даже сам капитан. И Лайра тоже ранен. А ты… у тебя спина была сожжена до живого мяса. Мне не хватило сил исцелить всё так, чтобы не осталось следов. Прости… – и по её щекам потекли слезы.

Следы? Хаген завел руку за спину и осторожно провел кончиками пальцев по коже – она была бугристая, неровная, и прикосновение оказалось очень болезненным. Но ведь это след от огня, и огонь должен был его убить…

– Ты просишь прощения? – сказал он немного растерянно. Эсме шмыгнула носом, виновато потупилась – она искренне раскаивалась в том, что не сумела выполнить свой долг как положено. – Прощения за то, что жизнь мне спасла?!

Она всхлипнула, кивнула – и разревелась в полный голос, уткнувшись ему в плечо. Хаген слушал её бессвязное бормотание, ласково гладил по волосам и думал о том, сколь велика разница между людьми: один ради веры в придуманные истины бестрепетно отнимает жизнь у себе подобных, другой же тратит собственный жизненный срок на то, чтобы вытаскивать совершенно чужих людей прямиком из когтей Великого шторма – да ещё и просит прощения за слегка подпорченную шкуру!

– Наверное, я никогда не пойму целителей… – проговорил он вслух. – Или, быть может, я никогда не пойму тебя…

Эсме улыбнулась сквозь слезы. «Маленькая самоотверженная птичка, – сказал себе Хаген. – Тот, кто тебя полюбит, станет самым несчастным на свете, не иначе».

…словно южный ветер пронесся над ними, обдав теплом.

– Меня капитан зовет. – Эсме закрыла лицо ладонями, устало вздохнула. – Кажется, Лайре снова плохо. Он очень тяжело ранен…

Она поднялась – и вдруг зашаталась, едва не упала. «Да что ж ты с нею делаешь! – подумал Хаген с внезапной злостью, и злость эта помогла ему встать, почти что вскочить на ноги. – Она ведь вымоталась до предела!» Вслух же он сказал спокойно и даже слегка небрежно:

– Позволь, я тебя провожу?

Сопротивлялась она недолго.

Дом Лайры как будто погрузился в траур: слуги превратились в призраков, никто из них не отваживался даже головы поднять, не говоря уже о том, чтобы хоть словом перемолвиться с посетителями. Но Эсме здесь ждали, и потому их сразу же повели в комнату, где Хаген в прошлый раз не был – кабинет Его Величества, где находились трое: Кристобаль Крейн, Камэ и… сам Лайра.

Пересмешник растерялся.

Арлини стоял у окна, опираясь о подоконник, и вовсе не казался раненым. Он был очень бледен, и на осунувшемся лице резко выделялись глаза, обведенные черными кругами, но после этой ночи в подобном не было ничего удивительного. Крейн и сам выглядел немногим лучше, а касательно себя пересмешник был твердо уверен, что собственного отражения в зеркале не узнает. Так что же произошло? Хаген почему-то встревожился и больше всего ему не понравилось, что капитан как будто не заметил появления целительницы: он смотрел только на короля Окраины, пристально и тяжело.

– А-а, Эсме, – участливо проговорил Лайра. – Как ты?

– Живая, – целительница развела руками. – Пока что…

– Это хорошо… – Лайра слабо улыбнулся и шагнул в сторону от окна, одновременно поворачиваясь к ним всем телом, и у Хагена упало сердце.

Правый рукав рубашки Лайры Арлини был подвернут и заколот, а сама рука оканчивалась выше запястья. Пересмешник невольно вспомнил первый вечер в этом доме, ужин в разоренном ныне внутреннем дворике: падающий бокал, красное пятно на скатерти, случайно оброненные слова – «Я такой неловкий…» Изуродованной кистью без двух пальцев Арлини не мог крепко держать предметы, но бокал был пустяком, а вот сабля в слабой руке, в бою…

«Я же видел! Я видел, как он упал!»

– Ты решила, верно, что мне стало хуже? – спросил король Окраины. – Нет, я хорошо себя чувствую… насколько это возможно. Просто мне во что бы то ни стало нужно задать тебе один вопрос, которого не знает даже Кристобаль.

– Я слушаю, – смиренно ответила Эсме, а Хаген подумал, что вот-вот произойдет нечто очень плохое.

– Эсме, я… я думал, что заключил выгодную сделку с Кристобалем, вынудив его помогать мне в самых трудных делах в обмен на простой клочок бумаги. Но сейчас я сам готов отдать всё, что имею, за одну лишь вещь. За чудо. Ты… умеешь творить чудеса?

Наступила мёртвая тишина. Арлини смотрел на целительницу, почти не мигая; она же не поднимала взгляда и как будто уснула с открытыми глазами и безучастным выражением лица. Крейн стоял поодаль, в тени, но было видно – его глаза светятся и алеют, постепенно удлиняясь к вискам. Камэ, до этого сидевшая у стола, уронив голову на руки, не шелохнулась, но её плечи дрожали. Что до Хагена, то он боялся даже дышать.

Камэ не выдержала первой – всхлипнув, ринулась прочь из кабинета, не разбирая дороги. Крейн по-прежнему стоял, опустив голову, а Лайра не сводил глаз с Эсме, ожидая ответа.

– Я не пробовала, – невыразительно произнесла девушка. – Но думаю, что умею.

– Вот как? – В глазах Лайры блеснул огонёк надежды, и Хаген постепенно начал понимать, что здесь происходит. Что было в той сказке про швею из города Террион? Жила-была девушка, славившаяся по всей округе как умелая рукодельница…

– Что для этого нужно?

Эсме подняла голову. Её лицо казалось маской.

– Попросить.

– Попросить? – Лайра нахмурился. – И все? – Она кивнула. – Но… как же тогда… – Он ненадолго замолчал. – А… что случится с тобой в случае неудачи?

«И тогда сломал он прялку её, сжег дотла ткацкий станок, а иглы и нити выбросил с обрыва в бушующее море…»

– Я умру в любом случае, – просто сказала целительница. – Нельзя сотворить что-то из ничего, не потратив на это все силы, которые есть в моем распоряжении.

В тот же миг комнату осветила яркая вспышка; Хаген резко обернулся и увидел Крейна – капитан держал в руках шаровую молнию размером с яблоко, она шипела и искрилась. На лицо магуса ложились отблески света, придавая ему выражение необычайной ярости, хотя на самом деле Крейн был совершенно спокоен – и это пугало сильнее, чем ярость.

– Капитан! – растерянно воскликнула Эсме, но магус даже не посмотрел в её сторону. Лайра, для которого предназначалась молния, не выглядел испуганным. Он стоял неподвижно, слегка наклонив голову, и разглядывал Крейна, словно увидел того впервые.

– Вот оно как… – наконец, проговорил король. – Значит, убьешь меня, безоружного калеку? Выходит, ты и впрямь подумал, что я попрошу её об этом?

Феникс молчал. Молния в его руках продолжала искриться.

На губах Лайры появилась горькая улыбка.

– Жаль, – только и сказал он, а потом открыл сундучок, стоявший на столе, и достал оттуда потрепанный свиток. – Моё четвертое желание, Кристобаль Фейра: бери это и убирайся к морской матери. Насовсем.

Магус опустил руки.

…Хаген вышел из кабинета Лайры на негнущихся ногах, ошеломленный тем, что произошло у него на глазах между Крейном и его другом, теперь уже бывшим. Неужели карта того стоила? Неужели «Утренняя звезда», которая, быть может, давным-давно рассыпалась ржавой трухой, того стоила? Пересмешник чувствовал себя слишком усталым, чтобы хоть попытаться найти ответ на все эти вопросы. Он добрался до пристани, поднялся на борт «Невесты» и рухнул на свой тюфяк, с наслаждением позволив измученному телу расслабиться.

Ты слишком долго притворялся сильным, – донеслось с берега, в шуме городских улиц. Он засыпал, а Каама просыпалась – ведь на самом деле было всего лишь раннее утро. Светлое утро для всех горожан, впервые за долгие дни вздохнувших свободно.

«Считаешь?»

Да. Пришла пора отдохнуть… просто уснуть, забыв обо всем. Спи.