Текст книги "Игла Стёжки-Дорожки (СИ)"

Автор книги: Ната Николаева

Соавторы: Яна Тарьянова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

«Нет. Вроде бы нет».

За ним вернулся полковник из ВДВ. Пригласил в отдельную комнату, спросил, хочет ли Дима пойти подготовку в школе снайперов с дальнейшим прохождением службы в ограниченном контингенте советских войск в Афганистане.

– У тебя навыки стрельбы, стопроцентное зрение, ты флегматичный, не ведешься на подначки, подолгу сидишь без движения. Это не залог успеха, но у тебя есть исходные данные, с которыми можно поработать.

– Я немец, – немного невпопад напомнил Дима.

– В Афган и даги, и узбеки едут, – усмехнулся полковник. – Немец лишним не будет.

«Снайпер? – влез Дым. – Круто. Иди. Человеку лучше быть снайпером – вы в ближнем бою и втроем против оборотня не выстоите».

Дима решил не выяснять, откуда Дым знает о существовании снайперских винтовок, и с кем мерился силами – незачем себе голову глупостями засорять. Он согласился, почти не раздумывая: снайпером быть всяко лучше, чем стройбатовцем. И подумал: уж не сыграла ли внешность свою роль в выборе? Дмитрий Генрихович Штольц ни капли не походил на истинного арийца: был темноволос, темнобров, черноглаз. Такому в толпе душманов затеряться – раз плюнуть.

Подготовка оказалась интересной. Диму научили стрелять из разных положений – лежа с упором и без упора, сидя, стоя, с колена. Устранили технические ошибки: моргание в момент прицеливания, неправильную задержку дыхания. Посвятили в тонкости маскировки и оборудования позиции, до седьмого пота гоняли на тренировках в составе подразделения. Дима выбрал себе позывной «Дым». И, отпустив страхи о психиатрическом заболевании и происках спецслужб, принял себя целиком – вместе со странностями. Какой уродился, такой и уродился. Взяли же в снайперы? Вот и пригодился стране.

Глава 3. Казадойч

Он снова начал болтать с Дымом. Как в детстве. Не так часто – на службе не до разговоров. Да и у Дыма своих забот полно было. Но даже редкие беседы удивительным образом снимали груз будней. Почти выдуманный друг продолжал утверждать, что может превращаться в льва, ухлестывал за девицей-львицей, учился заговаривать статуи и барельефы, чтобы они охраняли дома, площади и мосты, и сожалел, что люди перестали ценить хранителей и боятся торговать с другими мирами.

«Мы привязываемся к городу – душой и сердцем, вплетая родословную в лабиринт улиц, помечая волшбой брусчатку и стены, и обретая власть над камнем. Если город благословят Цветень или Травень, то в палисадниках и парках вырастет волшебная лоза. Она может открыть тропы… может, если хранитель отдаст в залог жизнь – свою и потомков. А люди должны будут выкупить ее верой и добротой».

«И что ты собираешься делать? – спрашивал Дима. – Искать свой город? Просить благословения?»

«Пока не знаю. В мире беспокойно. А Жасмина вчера сказала, что не хочет жить среди камня. Она предлагает уйти в саванну».

«Будешь выбирать между любимым делом и женщиной?»

«Подожду знака богов».

Богов, которые могли подать знак, у Дыма было штук десять, не меньше. Дима в них путался, никак не мог рассортировать по старшинству, но, откровенно говоря, не сильно-то напрягался – сказка она и есть сказка. Приятно послушать.

После разговоров Дима легко одолевал новые задачи: стрельбу с оптикой, ночные засады, оборонительные бои и наступление. Невидимое присутствие Дыма помогло ему выиграть снайперскую дуэль. И переход от тренировок к службе прошел безболезненно. Позывной и мысленные беседы отгораживали от грязи реальности. Дима не убивал, не охотился – поражал заданные цели.

Он охотно остался на сверхсрочную. Возвращаться в Рождественский к блюдам швабской кухни и работе грузчиком ему не хотелось. На армейском пайке да с регулярными физическими упражнениями он заматерел, приобрел осанистость. Откликался на позывной, а рядовые теперь козыряли: «Товарищ прапорщик, разрешите обратиться!» Актриска и Марленка ушли в прошлое.

Служить бы да радоваться, так и тут мутер подгадила. То есть, вначале подгадил меченый генсек, позволивший подписать Женевские соглашения и начать вывод войск из Афганистана, а следом за генсеком – мутер, которая решила воссоединиться с исторической родиной, и отправила в посольство заявление с просьбой разрешить выезд в Германию ей и членам ее семьи.

Диму демобилизовали без скандала и без сочувствия. Времена невозвращенцев прошли, однако предателям родины в армии было не место.

И снова всё рухнуло. О чем бы Дима ни мечтал, на что бы ни надеялся, все шло прахом. Карабкаешься-карабкаешься, а судьба дает пинка, и падаешь в пустоту. Дым, с которым они не общались пару месяцев, после жалобы посочувствовал, но на долгие утешения поскупился. Сказал, что своих проблем хватает: место, где он учился, закрыли, волшба еще не запрещена, но все к тому идет, а у Жасмины будет ребенок. Дима себя выругал за нытье, поздравил Дыма с наследником или наследницей и честно попытался найти слова поддержки. Тот коротко поблагодарил, попросил: «Ты меня сейчас не отвлекай» и умолк, погрузившись в свои дела.

Пришлось утереть сопли, собрать тренированную волю в кулак и двинуться по очередной дороге. Жизнь в Рождественском, который уже переименовали в Кабамбайбатыр – и не только там – становилась всё хуже и хуже. Дима решил, что чем за копейки мешки носить или на рынке стоять, лучше попытать счастья на исторической родине.

Эмигрировала семья Штольц относительно легко, почти без препон. Однако на пути к счастью обнаружились пренеприятные обстоятельства. Оказалось, что немецкий, на котором так блестяще разговаривала мутер, и которым владело все остальное семейство, был устаревшим швабским диалектом. В посольстве с ними беседовал специальный переводчик, восхищенный тем, что кто-то в совершенстве владеет языком времен создания сказок братьев Гримм. Писать Дима не умел, разговаривать пришлось учиться заново, и это бы полбеды. На исторической родине «русскими» звали всех эмигрантов из СССР: евреев, украинцев, немцев Поволжья. И только казахских и узбекских немцев выделяли в отдельную группу. На этот раз Диму припечатали словом «казадойч», казахский немец. Разговорное выражение звучало как ругательство, таковым, по сути, и являлось.

В ожидании гражданства Германии Дима понял – таким, как он, нет места нигде. Ни в Рождественском, ни в Кабамбайбатыре, ни в городе Мюнхене и его окрестностях. Всегда лишний, всегда второй сорт, хоть сколько раз отжимайся и стреляй с оптикой с поправкой на ветер, а все равно твой шесток – грузчик в магазине. Потому что казадойч.

Мутер и отец получили гражданство сразу по приезду. Младшие члены семьи ждали чуть меньше года. Дима как в детство вернулся – их поселили в семейное общежитие, с общей кухней на восемь комнат, общим душем и туалетом. Мутер поначалу цеплялась к соседям, нарывалась на скандал, однако крика: «Подстилка фашистская!» ни от кого так и не дождалась – добро пожаловать в страну миролюбия и толерантности. Поразмыслив, она сменила пластинку и начала изображать обездоленную страдалицу, шагнувшую в новую жизнь с одной-единственной котомкой в руках. В ее словах была определенная доля правды: уезжавшим немцам позволяли вывозить только двадцать килограмм имущества, запрещали брать оригиналы документов, а на прощанье лишали гражданства – чтоб уж точно назад не вернулись. Мутер лукавила, описывая брошенную в Казахстане квартиру: переступила, мол, через порог, оставив на произвол судьбы и стены, и кровати, и тюлевые занавески. На самом деле Генрих Яковлевич после десяти лет работы на заводе переоформил служебное жилье на свое имя – по закону – а перед отъездом приватизировал и продал соседям. За реальные деньги, шуршащие зеленые доллары. В полученную сумму входили и мебель, и пресловутые занавески – крышечка с кастрюлькой никогда никому ничего просто так не отдавали.

Дима речи слушал вполуха, не вмешивался, уходил гулять, исследуя турецкие и арабские кварталы. Там кипела жизнь, витал запах гашиша, в гаражах разбирали на части краденые машины. Он всерьез прикидывал, кем лучше пристроиться – дилером или автомехаником, и тут же себя одергивал: «Не спеши».

Осенью Дима написал заявление на получение аусвайса. Можно было оговорить и оставить строку отчество, но он решил не выделяться из толпы. Внезапный, короткий, быстро вспыхнувший и погасший приступ бешенства случился, когда чиновник предложил поменять имя Дмитрий на созвучное.

– Вы можете выбрать имя Дитер или Дитрих.

Школьное прозвище едва не сработало, как спусковой крючок. Дима сжал подлокотник пластикового стула – до хруста, до боли. Позвал Дыма, услышал далекий голос: «Сейчас не могу, позже», и буркнул:

– Нет. Дмитрием родился, Дмитрием и помру.

Паспорт гражданина Германии Дмитрий Генрихович Штольц получил незадолго до Рождества. И, не заботясь о подарках, отправился к мутер – сообщить, что уезжает в Дюссельдорф, и высказать давно накипевшее и наболевшее.

Он удержался от крика, говорил ровно, не повышая голоса. Напомнил мутер тысячу мелочей: мытье полов в коридоре барака, которое она считала ниже своего достоинства, и перекладывала на него, «приучая к реальной жизни»; чертовы вареники с пшенной кашей и куском маргарина, стоявшие поперек горла; слезные просьбы не звать его со двора, выкликая имя «Дитрих»; картошку с гарниром из макарон; вечную позу отверженной; демонстративное празднование католического Рождества и Пасхи с гороховым пюре; свары с соседями, школьными учителями, отцовскими сослуживцами, где в каждом слове выискивалось оскорбление по национальному признаку, и находилось, даже если его и близко не было.

– Дальше без меня, – сообщил он.

В комнате повисло тяжелое молчание. Генрих Яковлевич смотрел на Диму, как на ожившее чучело, жевал губы. Казалось, что он вот-вот произнесет свои любимые слова: «Будь послушным мальчиком, не расстраивай маму». Нет. Обошлось.

Тишину нарушила мутер. Обвинения, не подкрепленные ненормативной лексикой и криком, стекли с нее, как с гуся вода – пропустила мимо ушей, вычленив одну-единственную фразу об отъезде. Ее мутер обдумала и очень удивилась:

– А кто же будет перевозить вещи на новую квартиру, Дитрих?

– Грузчиков наймешь, – скрипнув зубами, ответил он, подхватил заранее собранный вещмешок и ушел прочь.

Почему Дюссельдорф? Просто так. Когда выбирал билет, название понравилось. Дима ни на что не рассчитывал – хватит уже, намечтался, настроил воздушных планов. И, как только побрел наобум, само в руки пришло. Познакомился с белорусами, те посоветовали к тетке-еврейке ткнуться – в школу, мол, охранников набирает. Дима пошел, ожидая, что его пошлют далеко и надолго, да не на ту тетку попал. Сара Абрамовна, хозяйка частной школы, накормила его ватрушками с творогом, приговаривая: «Кушай, деточка, что же ты худенький такой!», как-то незаметно расспросила про жизнь, нахмурилась и охарактеризовала блюда швабской кухни коротким русским непечатным словом. Дима съел все ватрушки, честно сказал Саре Абрамовне, что никаких документов о квалификации у него нет: диплом спортшколы остался в Кабамбайбатыре, потому что оригиналы вывозить нельзя, а военный билет с отметками о местах службы забрали при выезде. Сара Абрамовна отмахнулась: «Димочка, деточка, да я и так всё вижу!» и пообещала накормить его настоящим одесским борщом. Уже за одно это Дима мог бы охранять еврейскую школу, как цепная собака, а Сара Абрамовна еще и деньги платила.

Вторым охранником был армянский еврей, Яков Аветисович, замкнутый мужчина средних лет, потерявший всю родню в Спитакском землетрясении. Говорил он по-русски хорошо, но редко. Разговоры не удавались: Яков сожалел, что ему некуда и не к кому вернуться, Дима никуда возвращаться не хотел.

Когда однажды вечером в бормотание телевизора вплелся голос Дыма, Дима искренне обрадовался. Друг его ответу удивился:

«Нет, я тебя не вспоминал. Выбираю имя сыну. Наверное, из-за сильных эмоций долетело. Я стараюсь отгораживаться».

«Почему?»

«Для клейма изгоя остаточно того, что мой отец бежал из мира в мир, бросив город, который должен был охранять. Разговоры с тобой выделяют меня из общей массы. Если кто-то догадается – не миновать беды. Я помню, что в детстве выходил на Кромку. Мне кажется, что мы познакомились там. Мать сказала, что меня привела сама Заржина. Но как знать – она или кто-то под ее личиной? Я боюсь стать проводником для неведомого зла. Привык, что всегда могу с тобой поговорить, но никогда не обдумывал, откуда ты взялся».

Дима успел сказать: «Ух, ты! Наследник! Круто», и вдруг словно в каменную стену воткнулся. Дым замолчал, и Дима не узнал, как назовут сына. Жаль…

Глава 4. Заказ и кролик

Дни мелькали быстрее, чем в армии. Дима в Дюссельдорфе вроде бы и прижился, отъелся не только борщом: тетя Сара баловала и котлетками с пюре, и умопомрачительной жареной скумбрией, а по праздникам всегда дарила судок оливье и судок селедки под шубой. Год ушел на знакомство с азами стряпни. Борщ Дима варить так и не научился, но куриную лапшу и мясо готовил на «пять с плюсом», тетя Сара хвалила. И квартира недорогая нашлась недалеко от работы, и кредит на машину одобрили. Казалось бы – живи да радуйся! А Дима, наоборот, загрустил. Не только в еде и отдельной квартире проблема крылась, личная жизнь все равно почему-то не ладилась. Еврейские девицы охотно флиртовали, но даже за ручку не позволяли себя брать: замуж шли только за еврейского мальчика, остальные не ко двору. С немками тоже не срасталось. На одну или две ночи находились. Особенно если в баре знакомиться с пьяными. А постоянную найти – никак. То ли вправду пылало клеймо «казадойч», то ли Дима себя накручивал, только невест от этого не прибавлялось. А на второй год работы и школа начала утомлять: дети бесконечно галдели, родители желали, чтобы Дима вел кружок самообороны, и так, чтобы за три занятия сделать из размазни Брюса Ли.

Дым пару раз появлялся в эфире. Не вдаваясь в подробности, сообщал, что жив и здоров. Дима пожаловался ему на скуку, отсутствие дела, которое бы заполнило жизнь – раз уж с семьей не складывается – и получил в ответ равнодушные слова: «Бывает и хуже». Против правды не попрешь – и бывает, и бывало. А все равно обидно, будто не целая жизнь, а какие-то огрызки достались. И в будни тоска, и – особенно – в праздник. Все вокруг блестит, кипит, и только он остается где-то за дверями, прислушивается к чужому смеху, звукам фейерверков и музыки.

Масло в огонь подлили две встречи с бывшими сослуживцами, знакомцами по Афгану. Первый, Вова-Лесоповал, зашибал неплохие деньги где-то у бармалеев, в составе разведывательно-диверсионной группы, второй, Леша-Космодром, брал редкие и дорогостоящие заказы в городах. Подзаработать – «у тебя глаз-алмаз, ценить будут» – Дима отказался. После этих разговоров пару раз какие-то мутные типы подкатывали, обещали горы денег. Дима на посулы пока что не велся, не решался преступать закон.

Самый обидный удар – в спину – нанесла женитьба Якова. Тот познакомился с испаночкой на пивном фестивале, закрутил бурный роман, и отбыл на ферму, выращивать апельсины и плодить черноглазых детишек. Диме аж тошно стало: тут ищешь – и никого, а Яков не искал, само в руки упало.

В этот шаткий момент к Диме подвалили с интересным предложением. Подвалили бармалеи, из кварталов, пропитанных запахом гашиша. С приветом от Леши-Космодрома. Заказ был плевый – застрелить комнатную собачку. Закавыка крылась в том, что собачка принадлежала бабке-королеве. Королеве в отставке, мамаше одного из нынешних королей европейских государств. Что-то бармалеям от короля потребовалось – мужик не просто корону носил, рулил церковью и вооруженными силами. Вот и решили намекнуть незамысловатым способом.

За собачку платили хорошо, только не в деньгах было дело. Соскучился Дима по стрельбе с оптикой. Винтовку дешево не купишь, и взаймы не возьмешь. А если и дадут, что, по пустым бутылкам палить? Глупо.

Обсудить бы мутный заказ, а не с кем. Дым опять пропал. Яков, поселившийся в Испании, на ферме у жены, в советчики не годился. А при тете Саре Дима о бармалеях и заикаться не смел: она арабов на дух не выносила, даже не пытаясь прикрыться толерантностью.

Дима взял срок на раздумья – до каникул. Понадеялся, что решение само придет, судьба или подтолкнет, или отведет от дела – нашлет насморк, к примеру, или конъюнктивит. Странное знамение, которое он поначалу не смог истолковать, случилось на следующий день. Кто-то принес и оставил в школьном дворе кролика тигровой окраски. Не бежевого, не в подпалинах, а настоящего тигра, темно-оранжевого, с сочными черными полосами, белым галстуком-воротником и носочками. Кроль сидел в прочной клетке и неприязненно смотрел на людей.

– В продаже таких не бывает, – уверенно сказала Сара Абрамовна. – У меня знакомая декоративных кроликов разводит, ездит в разные питомники. Гепардовый окрас недавно вывели, но они рыжие в черное пятнышко. А этого, наверное, кто-то красками разрисовал.

Выглядел кролик очень хищно, погладить себя не давал, огрызался. Сара Абрамовна попыталась его пристроить в хорошие руки – уговаривала всех попавшихся на глаза родителей – но не преуспела. К вечеру кролика, так и не прикоснувшегося к морковке, решили отвезти в приют для бездомных животных. Решила Сара Абрамовна, а исполнять поручила Диме – аукнулись винегреты и борщи.

– Я не успеваю, у меня встреча назначена. Уважьте мою просьбу, Дмитрий Генрихович. Расходы я вам возмещу.

Дмитрий Генрихович с опаской взялся за ручку клетки, вынес кроля на улицу, дождался, пока школу покинут последние сотрудники, и включил охранную сигнализацию. Адрес приюта Сара Абрамовна ему написала, ехать было недалеко, но почему-то душа не лежала выполнять простое дело. Он устроил клетку на заднее сиденье машины. Сел за руль, обернулся. Кроль смотрел на него осуждающе, как будто Дима его на живодерню собрался везти, а не в приют, где животные жили лучше, чем в бараках из детства.

– Она сказала, что тебя в школе оставить нельзя, санитарная инспекция оштрафует.

Кролик шевельнул ухом.

– А брать тебя никто не захотел, хоть ты и красивый.

Ушастый тигр самодовольно распушился.

Дмитрий Генрихович хотел сказать: «А я тебя взять не могу», открыл рот, закрыл и задумался. Почему, собственно, «не могу»? В контракте на съем жилья было прописано разрешение держать домашних животных. Дима этим не пользовался за ненадобностью: мутер с детства вдолбила, что кошки и собаки – лишний расход. А заводить кроликов для забавы никому в голову не приходило. Кролик – это ценный мех и мясо, какая тут забава?

– Если хочешь – поживи у меня, – осторожно предложил Дима, присматриваясь к реакции кроля. – Не уживемся – тогда в приют отвезу. Как, согласен?

Кроль кивнул, да с таким видом, будто хотел сказать: «Ну, наконец-то! Дошло до дурака!» Дима вздохнул – обидно было, что даже тварь ушастая дураком считает, и пообещал:

– Сейчас заедем в магазины. Я тебе овощей и сена куплю. И кошачий лоток.

В магазины Дмитрий Генрихович заходил вместе с кролем, и просто-таки искупался во внимании прекрасной половины человечества. Девицы и дамочки отпускали им комплименты, называли суровыми и мужественными, беспрестанно спрашивали, как такую чудесную зверушку зовут. Сначала Дмитрий Генрихович отвечал: «Никак, еще не придумал», потом решил назвать кролика Шер-ханом, а когда не смог быстро выговорить, переименовал в Маугли. В супермаркете Маугли проявил характер, проигнорировал яблоки и морковку и потребовал купить ему колбасы. Начал биться об клетку, когда возле колбасного отдела остановились, при виде ветчины скривился, а сервелат с орехами одобрил. Дмитрий Генрихович поразмыслил, примерил ситуацию на себя – «колбаса или сырая морковка?» – сообразил, что морковку жевать невкусно, и купил к колбасе полторы булки хлеба. И пачку сосисок с сыром, чтобы было чем позавтракать.

Дома Маугли повел себя как воспитанный джентльмен. Обследовал квартиру, не трогая ни обои, ни обувь – а Сара Абрамовна говорила, что грызут все, что на глаза попадется – забрался на диван к Диме под бок, посмотрел телевизор, смолотил треть палки колбасы, а на ночь отправился спать в кресло. Уходя на работу, Дима оставил Маугли несколько кружков колбасы, ломоть хлеба, две сосиски, и велел не баловаться. Сара Абрамовна, узнав, что кролик остался жить у Димы, неожиданно расчувствовалась, сказала – «хотела, мол, тебе предложить тебе его взять, но не посмела».

Вечером Дима обнаружил, что Маугли включил телевизор. Снова примерил ситуацию на себя – с тоски можно сдохнуть в четырех стенах – и научил кроля пользоваться пультом, чтобы тот выбирал каналы по вкусу. Поужинали тушеной капустой с остатками сосисок – Дима приготовил – посмотрели французскую комедию и улеглись спать. Дима на кровати, а кроль – в кресле.

На третий вечер Дмитрию Гериховичу показалось, что кролик понимает человеческую речь – сцапал зубами и подал кусок колбасы в ответ на просьбу. Обсуждать это ни с кем не хотелось, как и кроличий рацион. Всколыхнулись старые страхи, нежелание выделяться из толпы. А вдруг Сара Абрамовна отправит Диму к ветеринару… ой, нет, Маугли к ветеринару, а Диму к психиатру? Здесь, на исторической родине, люди к психиатрам запросто захаживали, лечились таблетками и одновременно работали. Вроде бы, ничего постыдного, «как все», но такое «как все» Дмитрий Генрихович себе не хотел. И побаивался, что ветеринары Маугли принудительной вегетарианской диетой уморят.

В первые дни казалось, что судьба послала ему Маугли, чтобы от заказа отвернуть. Не поедешь же собачку убивать с кролем за пазухой, и на три дня дома не оставишь – колбаса в миске протухнет и наполнитель в туалете промокнет. Когда бармалеи позвонили, Дмитрий Генрихович начал осторожно давать задний ход. Сказал, что стрелял давно, в городе почти не работал. Может накладочка выйти. Бармалеи посовещались, накинули десятку и предложили съездить за город, пристреляться – у знакомого, мол, усадьба и прилегающий к ней лес в собственности, можно ветки на деревьях подровнять.

Сердце дрогнуло. Дмитрий Генрихович вынул из шкафа пятнистую форму, в которой демобилизовался, померил, старательно втягивая живот – таки отъелся на харчах тети Сары, утренние пробежки увеличить надо и отжиматься от стула не только перед работой, но и вечером. Маугли сначала смотрел с подозрением, а когда услышал, что тоже поедет – «я постреляю, а ты по травке побегаешь» – запрыгал от радости. Сказано – сделано. Дима позвонил тете Саре, предупредил, что на выходные уезжает за город – а то мало ли что ей понадобится, пусть не рассчитывает.

– С девочкой познакомился, Димочка? – ласково спросила директриса.

– Кроля везу на природу выгуливать, а то он в квартире засиделся.

За полуправду совесть не так грызла, как за вранье. Тетя Сара хмыкнула, посоветовала с кролем гулять по городу – девочки сами потянутся. Дмитрий Генрихович совет даже обдумывать не стал, и без тети Сары заметил, что с Маугли за пазухой от трезвых баб отбоя нет. Когда вчера ходили за колбасой, чтобы кроль по своему вкусу выбрал, покупательницы три визитки в карманы напихали, а кассирша номер телефона на купюре записала. Купюру Дима в хлебном за булочки отдал, а визитки сложил в салфетницу, их за три дня куча собралась.

Выходные удались на славу. Диме привезли ВСС «Винторез» и два прицела. С бесшумным «Винторезом» Дима только тренировался на сверхсрочной, работать не довелось. Однако память не подвела, руки не забыли, что надо делать – трижды собрал и разобрал, упаковывая в чемоданчик типа «дипломат», с каждым разом все быстрее. Но в минуту не уложился.

Отстрелялся на первый раз, остался собой недоволен. Пока чистил снятый глушитель, сделал комплекс дыхательных упражнений. И сумел выкинуть лишние мысли из головы, когда пристреливался по второму кругу. Позабытая в суете дней сосредоточенность на выстреле укрыла как одеяло. Дима почувствовал себя живым и нужным. А когда менял прицел, услышал знакомый голос.

– Ты счастлив, – констатировал Дым. – Аж до меня долетело. Как живешь? Женился?

– Нет, – убирая прицел в сумку для переноски, ответил Дима. – Пока только кролика завел. А ты как? Второго ребенка жене заделал?

– Не та ситуация, – помедлив, отозвался Дым. – Поговорим чуть позже?

– С удовольствием, – согласился Дима. – Давай завтра?

– Давай. Я позову. Скажешь, если не вовремя.