Текст книги "Игла Стёжки-Дорожки (СИ)"

Автор книги: Ната Николаева

Соавторы: Яна Тарьянова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 9 страниц)

Часть 2. Димитос. Глава 1. Отчаяние

Он проспал. Дважды отключал будильник, зная, что тот снова сработает через десять минут, и растратил драгоценное утреннее время – сын уже проснулся и превратился в львенка. Не желал менять тело, одеваться и завтракать, сидя за столом – пропустил мимо ушей и уговоры, и окрик.

Димитос мог отвезти его к бабушке, усадив на заднее сиденье – детей до пяти лет никто не трогал, даже отъявленные ревнители закона не придирались к мелким львятам. Голос разума твердил: вам не грозят ни арест, ни штраф. Бесполезно. Навалились, одолели тоскливые мысли: «А если он не привыкнет к правилам? А если проявится строптивый характер матери? А если привыкнет, а потом, повзрослев, проклянет – за детство с ущемленными правами из-за проживания бок о бок с людьми?»

Димитос повернулся к зеркалу и отшатнулся от отражения. Оказывается, он балансировал на грани обращения – на приятное открытое лицо, располагавшее к себе людей, наползла «львиная маска». Углубились морщины и складки, резко выступили надбровные дуги, расплылся толстеющий нос, обвисли щеки и подбородок. Димитос встряхнулся, положил ладони на затылок и начал считать вдохи и выдохи. Он не спускал глаз с ошейника, маячившего в зеркале алой полосой, и напоминал себе: «Если ты начнешь превращаться, сработает датчик давления. Ты получишь разряд, потеряешь сознание, упадешь на пол и напугаешь Теомариса. Он и без этого плачет по ночам, не понимая, куда ушла мама, а ты добавишь ему новый страх – что он остался совсем один и его некому защитить». Он считал и напоминал до тех пор, пока не пришел в норму.

Сын за это время успел превратиться и съесть остывшую кашу ложкой. Димитос наскоро его умыл, помог одеться, закутал в плед и отнес в машину, нахваливая, улыбаясь и обещая:

– Пока я на работе, побудешь у бабушки. А завтра съездим на рынок, купим всяких вкусностей и закатим пир. Сходим в парк, проверим, расцвели ли крокусы.

Сын захлопал в ладоши, засмеялся, спросил:

– Лес?

– Нет, – чувствуя, как вновь подкатывает отчаяние, ответил Димитос. – В лес не получится. На ногах, в парк. В лес поедем через месяц.

Разрешение на посещение прогулочной зоны он использовал на прошлой неделе. Надежды на то, что правительство увеличит количество «диких парков» или хотя бы добавит новые пропускные пункты, чтобы избавить оборотней от очередей, таяли, как мартовский снег под солнцем. Им пришлось потратить на ожидание больше трех часов. Сын раскапризничался, прямо перед КПП начал проситься домой. Димитос разозлился и напугал его остерегающим рыком, а потом, когда с него сняли ошейник и выдали суточное разрешение, долго заглаживал свою ошибку, таская львенка в зубах по полосе препятствий. Сыну нравилось, когда он перепрыгивал высоченные изгороди – львенок взмывал в воздух, как на качелях, и визжал от восторга. Димитос боялся его ударить или уронить, но каждый раз поддавался на уговоры.

Сын уже забыл тяготы ожидания и хотел нормальных развлечений: побегать на лапах с отцом, поохотиться на грызунов или птиц, выкопать логово в сугробе или искупаться в реке или озере – в зависимости от времени года. Димитос не знал, как объяснить двухлетнему ребенку сложную систему ограничений на превращение, и отделывался обещаниями, называя конкретные сроки.

Он поправил пропуск с QR-кодом, пристроенный на лобовое стекло, быстро добрался до знакомого района, миновал огромный щит «Внимание! Зона ограниченного доступа!» и остановился возле пропускного пункта. Повезло – мать не поленилась, подошла ко вторым воротам, на посту были знакомые охранники, поприветствовавшие его кивками и позволившие поднырнуть под шлагбаум. Димитос дождался, пока откроется автоматическая калитка, чмокнул сына в щеку, передал матери, пробормотал:

– Веди себя хорошо, Маруш.

Мать немедленно указала Димитосу его место. Покачала внука на руках, сообщила:

– Тимас у бабушки никогда не капризничает. Мы сейчас пойдем на детскую площадку, хорошо погуляем, а потом пообедаем свежей крольчатиной.

– Тебе что-нибудь купить? – вежливо спросил Димитос, стараясь подавить всколыхнувшееся раздражение. – Фрукты, овощи, конфеты?

– Ничего не надо. В супермаркете отличный выбор.

– Если надумаешь – звони. Спасибо, что берешь мелкого, мам.

Димитос сбежал в машину, в сотый раз размышляя, нужно ли ссориться из-за короткого имени. Ему не нравилось то, что мать упрямо сокращает «Теомарис» до «Тимаса», привязывая сына к полубогу, покровителю ядовитых растений. В нынешней ситуации, когда от богов – как и от людей – ожидались только неприятности, такое упорство могло навлечь беду. Они с Жасминой долго выбирали имя сыну, и сошлись на том, что нужно возблагодарить духов моря – львенок был рожден после упоительных каникул, проведенных на теплом побережье. В коротких формах «Маруш», «Мариш» и «Марысь» слышался шорох волн, брызги пены, оседающие на галечной россыпи. Мать осудила их выбор сразу же, заявив, что они низвели львенка до мокрой кошки. И укоротила имя по своему вкусу – вопреки протестам Димитоса.

Сейчас, когда Жасмина и ее родители уехали на Второй континент, мать осталась единственной, кто помогал Димитосу, и – пусть и не без оговорок – принял его выбор. Повесить на шею ограничитель. Работать вместе с людьми для спасения жизней. Осторожно, почти тайком, разбирать завалы магических зданий, уменьшая беды, оставшиеся после Исхода Свечана.

«Помалкивай, – приказал себе он. – Если она откажется сидеть с Марушеком, ты не сможешь ходить на службу. Нас кормят обещаниями, но, похоже, детские сады для оборотней никто не собирается открывать. За няню-львицу придется отдавать всю зарплату. А без денег мы не проживем».

Он гнал прочь самый простой выход – подать документы на выезд и улететь на Второй континент.

«Это на крайний случай. Сбежать я всегда успею, эмиграции никто не препятствует, наоборот – поощряют».

Настроение начало улучшаться, когда он добрался до работы. На проходной сообщили: «Живо задницу в горсть, командир тебя искал!», возле курилки остановили для обмена рукопожатиями, а в приемной секретарша покормила его конфетой. Здесь, в спасательном отряде, Димитос был не «опасным существом» с темным пятном в биографии из-за обучения в школе Свечана, а ценным сотрудником. Его физические данные и магические способности приносили пользу, и это волей-неволей порождало доверие – его не боялись. Конечно, бывало всякое – случались и наветы, и раздоры. Но, чаще всего, Димитос чувствовал себя на своем месте. И это место было среди людей.

– Два задания, – сообщил ему командир. – Поступила жалоба, что из развалин в квадрате 222-15 опять поползли слизни. Проверили по камерам, выехали на место – да, асфальт проплавлен. Обследуй, дай заключение, определи способ борьбы. Я уже заказал соль.

Димитос кивнул.

– Второй момент. По совокупности обращений. От парковой скульптуры «Привал» в Ракитнице лезут ужи. Возможно, не только ужи, судя по фотографиям, приложенным к обращениям, там была как минимум одна гадюка. Вчера огородили восточную часть Ракитницкого парка, два специалиста из столичного зоопарка прочесали газоны в прогулочной зоне, собрали и увезли в террариум мешок змей. Надо бы выяснить обстоятельства происшествий. А то уже появилась петиция о демонтаже объекта культурного наследия.

– Не поможет, – глядя в сторону, проговорил Димитос. – Это не от «Привала», это ивы на берегу пруда ветки роняют. Они скучают по Тальнику, приветствуют весну. В старых ивах раньше жили древянницы, а в пруду – келпи. Волшба впиталась в воду и землю. С этим ничего не сделаешь. Вы же помните, в марте всегда празднества устраивали, выставляли Тальнику с Чуром пиво, а древянницам приносили сладости. Ивы радовались, змей не было.

– Помню, – глядя в другую сторону, ответил командир. – А сейчас нельзя. Надо дать ответ на обращения. Пробегись вдоль пруда, посмотри, может быть, что-то можно сделать.

– Ничего, – пробормотал Димитос. – Распушится верба и все закончится. Тальника сменит Цветень, ивы залюбуются своими отражениями и оцепенеют.

– Надо дать ответ на обращения, – напомнил командир.

– Напишу что-нибудь, – пообещал Димитос и перешел к главной надобности. – У меня просьба. Снимите ошейник, чтобы я провел день на лапах. Есть причина – обследование местности. Я все время хожу на ногах. Мне не хватает превращения раз в месяц. Я возил Маруша в прогулочную зону на прошлой неделе, а кажется, как будто это было полгода назад. Можно было бы закинуться химией, но в аптеках нет успокоительных, «Лево-Сон» сняли с производства. Если дотяну до лета, будет полегче. Если уродится волхоягодник. Если нет – напишу заявление об увольнении.

– Нечего мне тут капризную девицу изображать, – нахмурился командир. – Если… если… Заявление он напишет. А работать кто будет? Ишь! Сказать ртом заранее не можешь? Так и так, мол, привезу ребенка, потому что не с кем оставить. Накопилось семь подозрительных объектов, надо проверить. Выделите напарника. Снимите ошейник. И бегал бы с Марысеком сутки, я бы тебя на экстренные вызовы не ставил. А сейчас уже в сетку вписали, приказ оформлен. Почему до последнего молчал?

– Думал, что как-то обойдется.

– Бестолочь ты, Дымко, – беззлобно ругнулся командир. – Сегодня покатаешься со сменой, а в ближайшее дежурство что-нибудь придумаем. Иди, спроси у всех, не хочет ли с тобой кто-то поговорить, а я пока форму восемь заполню. Потом возвращайся со старшим по смене, я ошейник сниму.

– Спасибо, – искренне поблагодарил Димитос.

– А, может быть… – командир не мог нарушить закон, но мог закрыть глаза на нарушение. – А если оставить возле «Привала» несколько бутылок пива и что-то вроде пачки мармелада? Разложить на берегу. Это поможет?

– Нет, – покачал головой Димитос. – Важно не подношение. И даже не праздничная трапеза. Сегодня семнадцатое марта, день Патрикея-Снегочиста. Раньше, когда наш мир был открытым, сюда Чур с Тальником захаживали, его работу проверяли. Потому и «Привал» – задержались перед уходом на Кромку, с людьми и кладовиком поболтали. Тогда их прихода ждали, понимаете? Радовались первым проталинам, жгли разноцветные свечи: золотые и желтые – надеясь найти ничейный клад. Белые, фиолетовые, синие, оранжевые – приветствуя крокусы, пролески и фиалки. Патрикей пересчитывал кладовиков – все ли проснулись после зова Свечана? Чистил сугробы, стряхивал снег с деревьев, тревожа древянниц, взламывал лед, пугая келпи и напоминая водяным, что пора будить рыбу. А Чур с Тальником бродили по мирам, изгоняя загостившуюся снежную нежить, проверяя, не отбился ли кто от свиты Свечана. Они перестали заходить к нам лет двадцать назад, после закрытия ярмарки и корчевки лозы – зачем навязываться? Миров, в которых их ждут, очень много. А после Исхода, когда их проклинали на все лады – и люди, и большинство уцелевших оборотней – воины Чура разрушили каменные лестницы, отрезав вход-выход на Кромку. Память земли не умилостивить сладостями и пивом. Надо просто подождать. Она забудет.

Он замолчал, коря себя за излишнюю болтливость. Под запретом было не только применение заклинаний, хранение рык-ко и обучающих книг, даже разговоры о богах и волшбе не приветствовались. Принятая парламентом «Декларация воинствующего атеизма» была направлена на искоренение магических школ, храмовых учреждений и любых религиозных культов. Память земли, воды и камня не изменялась росчерком пера, но и люди, и оборотни уже привыкли к тому, что за молитву или оберег можно получить штраф или тюремный срок. Это способствовало забвению – всего два года прошло, и богов вслух не упоминали.

– Иди, – велел командир, раздраженно махнув рукой. – И в столовую не забудь заглянуть, предупреди, что тебе особый обед нужен. А то помню я как ты в прошлый раз кастрюлю лапши сожрал, и весь отряд без жидкого оставил. Повару скажи: если что-то купить надо, дополнительные фонды есть. Закажем, привезут.

– Спасибо, – повторил Димитос и вымелся из кабинета.

Глава 2. Суточная смена

Слизни из развалин ползли какие-то новые, от соли только панцирем обрастали, жрали все подряд и гадили чем-то похожим на кислоту. Димитос убедился, что рвать когтями их бесполезно – вместо одного большого слизня получаются двое маленьких, которые жрут и гадят с удвоенной силой – впрыгнул в микроавтобус, превратился и крикнул старшему по смене:

– Роланд! Давай попробуем асфальт содой засыпать, вдруг поможет?

– Кто-то так уже делал?

– Нет, это я от безысходности придумал. Впервые таких вижу, не могу предположить, откуда они ползут.

Судя по архивным данным, на квадрате 222-15 до Исхода стоял по крайней мере один заговоренный особняк. С огромным подземным этажом, смыкающимся с соседними подвалами. Куда, в какой из миров случился провал – в одиночку и без разбора завалов не выяснишь. Слизни лезли весной и осенью, одновременно с пробуждением подземных источников. Вероятно, были неразумны. Или обладали таким разумом, с которым невозможно наладить контакт. Да и не было сейчас желающих налаживать контакты.

Вместе с содой на квадрат прибыл командир отряда. Решил своими глазами взглянуть на интуитивную борьбу с проблемой. Димитос, перекинувшийся во льва, на всякий случай отогнал рыком двух сослуживцев, подтянул мешок к ходу в подземелье, из которого уже выглянули три слизня, и вспорол когтями. Получилось лучше, чем он думал – слизни, извалявшиеся в соде, сначала вытянули тепло из воздуха и камня, заставив покрыться инеем землю и лестницу, а потом взорвались с тихими хлопками. Ошметки не подавали признаков жизни, и это радовало – за сотню крохотных прожорливых слизнячков Димитосу бы наверняка влепили выговор.

Он удостоился скупой похвалы командира, влез в микроавтобус, чтобы не маячить на глазах у прохожих: бдительные граждане могли начать названивать в полицию, требуя обезвредить нарушителя закона – и неважно, что лев выполняет команды сотрудника МЧС. Полную засыпку квадрата содой командир переадресовал коммунально-дорожной службе, связался с диспетчером, убедился в отсутствии срочных вызовов, велел группе отправляться в Ракитницкий парк и сам поехал следом. То ли от кабинетной работы решил отдохнуть, то ли змеями интересовался, то ли за Димитосом присматривал. Не угадаешь.

Старый парк, хранивший следы богов и память о древней магии, встретил Димитоса радушно. Словно теплой попонкой укрыл. Группа поднырнула под ленту ограждения, углубилась в заброшенную часть парка – туда, где природа победила асфальт, утопив в грязи растрескавшиеся дорожки. Лев старался идти осторожно, не наступая на цветы, но быстро понял, что это бесполезно – крохотные фиалки и пролески устилали землю ковром, семейки крокусов выглядывали из-под снега, теснились на проталинах, одаряли запахом весенней свежести, дурманили, нашептывали: «Чисть-чисть Снегочист, зло метлой гони. Свет день удлинит, снег землю родит, крепко спит кладовик. Хочешь? Умыкни». От Снулого пруда донеслось шипение – ивы затрясли ветвями, уронили в воду пару ужей, тревожа водную гладь. Димитос подошел к скульптурной группе и склонил голову, отдавая дань почтения каменному «Привалу».

Чур, бог-пограничник, сидел на поваленном стволе дерева, подпирая кулаком щеку, глядя на скатерть со скудной снедью. Тальник, хозяин марта, муж госпожи Живинки, полулежал на земле, опираясь на локоть, протягивая руку к каменному кубку. Димитос увидел перепутанные нити силы: самые крепкие оплетали плиту под скульптурами, складываясь в узор-наговор, часть кое-как держалась на статуях, а большинство валялось на земле и камне грязными комками, утратив цвет и превратившись в магический мусор. Старый наговор почуял приближение неприкаянного хранителя. Плита мягко качнулась, фиалки и пролески смолкли. Димитос вдохнул запах костра и оружейной смазки, разглядел подпаленный овчинный воротник пятнистой куртки.

– Мельчают даже боги третьего круга, что говорить о четвертом?

Чур махнул рукой, Тальник кивнул, поднес к губам кубок. Черепашка – символ мудрости, долголетия и защиты – выбралась из глубокого кармана формы, сползла на плиту, цепляясь за штанину Чура, побрела к Димитосу, сверкая аметистовыми глазами. Нити, оплетавшие плиту, лопнули от прикосновения коготков. Тальник нехотя отвел кубок от губ и окаменел вслед за Чуром. Черепашка продолжала идти, и Димитос превратился, опускаясь на колени, протягивая руки к дару богов.

– Прикройте его, – буркнул командир.

Группа экстренного реагирования на магические инциденты встала плечом к плечу, пряча Димитоса от взглядов – несколько зевак отирались за лентами ограждения. Черепашка заползла в подставленные ладони, лениво клюнула палец и спряталась под панцирь, втягивая голову и лапки.

– Что теперь будет? – негромко спросил командир. – Они услышали наши чаяния и ответят?

– Нет, – баюкая черепашку в ладонях, ответил Димитос. – Памятник окаменел окончательно. Навсегда. И…

Он чувствовал, как парк прощается с магией. Ивы, вздыхая, роняли последние слезы, теряли память о дриадах. Пруд стремительно зарастал серой ряской, пачкавшей последние осколки льда – теперь бы в воду не зашла ни одна келпи, даже если бы ее каким-то чудом занесло в этот мир. Два ужа, подползших к «Привалу», вернули свой истинный облик – на проталине лежали напитанные водой ивовые ветви.

– И?

– Змей больше не будет, – сообщил Димитос. – Можно доложить начальству, что мы провели успешную зачистку местности. Дайте мне, пожалуйста, какую-нибудь коробку. Я заберу черепашку.

– Нет, – командир сказал, как отрезал. – В служебную машину ты ее не понесешь. Я не буду упоминать ее в докладе, но на этом потворство заканчивается. Оставляй ее здесь. Ограждение будет стоять еще трое суток – как минимум. Захочешь – вернешься. Меня не интересует, чем подчиненные занимаются после смены.

– Как скажете, – подавляя вспышку гнева, процедил Димитос.

Он подошел к памятнику, подкопал плиту, леденя ладонь в смеси земли и снега. Опустил черепашку во временное убежище и положил сверху пучок крокусов, вывернутый чьим-то тяжелым ботинком.

«…крепко спит кладовик. Хочешь? Умыкни».

Утихающий шепот цветов заставил его поднять голову, внимательно осмотреть местность. Считалось, что весенняя уборка снимает проклятия с ничейных кладов и после ухода Патрикея их можно забрать. Что здесь могли спрятать? Тот, кто решил устроить схрон в парке, испросил разрешения у Чура – значит, это были не деньги и не ювелирные изделия. Что-то, связанное с ныне запрещенной волшбой. Димитос зажмурился, зацепил краешек видения, промелькнувшего среди разноцветных искр.

«Это был лев, – понял он. – Ушел в Нижний парк. Неужели я получил знак судьбы?»

Порыв – «бежать! искать!» – утих после взгляда на людей. Он превратился, старательно вытер испачканную лапу о снег и ушел в микроавтобус, торопя время и обдумывая утренние планы. Сюда, в парк, надо приехать до того, как он заберет Маруша от бабушки. Схрон может оберегать ловушка. Нельзя подвергать сына опасности.

Первая половина дня выдалась на удивление спокойной, как будто Патрикей-Снегочист вымел из столицы накопившиеся беды. Гигантские пауки, выбиравшиеся из развалин всю прошлую неделю, притихли и попрятались. Такое на памяти Димитоса случилось только один раз – после пролива опасных зон концентратом сельскохозяйственных удобрений. Не было ни проворных поджигателей-ифритов, ни медлительных каменных уродцев – осколков заговоренного камня. Тишина. Красота.

Димитос плотно пообедал – ему приготовили отдельную кастрюлю макарон с говяжьей печенкой – сбегал к секретарше командира, которая почесала ему нос и покормила шоколадной конфетой, и отправился дремать на солнышке под пожарным щитом. Лев был доволен. Двуногий старался его не тревожить, но осторожно копался в собственных чувствах – всплеск ярости после отказа командира ему не понравился. Он едва не потерял контроль: обида перемешалась с извечным презрением зверя к добыче. Лев подтолкнул его к смене формы, требуя: «Прыгай!», предвкушая короткую и кровавую драку. Димитос осек его напоминанием о сыне, и это сработало. Сработало сейчас. А что будет дальше?

«Уймись, – пробурчал лев. – Солнышко. Хорошо. Мешаешь».

Пришлось уступить. Димитос поплыл по волнам дремы, наслаждаясь тем, как ветерок гладит шкуру, путает короткую гриву, ерошит кисточку хвоста. Лапы подергивались – лев еще не забыл обиду, а вокруг сновало слишком много людей.

«Мы приведем сюда Маруша, – напомнил Димитос. – Побегаем вместе».

Лев благосклонно заворчал, растянулся, полируя спиной асфальт, дрыгая задней лапой. Димитос рассмеялся. Его затопила волна радости – винтовка была удобной, очередная серия выстрелов поразила цели.

«Стоп-стоп-стоп!..»

Лев сел, почесался, осмотрелся по сторонам – на всякий случай.

«Ты счастлив, – стараясь убрать из мыслей намек на зависть, подумал Димитос. – Аж до меня долетело. Как живешь? Женился?»

«Нет, – ответил его странный приятель-снайпер. – Пока только кролика завел. А ты как? Второго ребенка жене заделал?»

«Не та ситуация, – Димитос увидел, что из здания выбежал старший смены и напрягся. – Поговорим позже?»

«С удовольствием. Сегодня? Завтра?»

«Завтра. Я позову. Скажешь, если не вовремя».

До самого позднего вечера, практически до ночи, Димитосу было не до разговоров и раздумий. Ожил пропитанный проклятиями перекресток, столкнул пяток автомобилей, пустил волну по асфальту, будоража землю и порождая фонтаны воды из лопнувших труб. Лев увидел комок гнилостно-серых магических нитей, заметался, отталкивая людей от провала, а когда аварийная служба наконец-таки перекрыла воду, прыгнул в образовавшуюся канаву, и долго копал, уничтожая сплетение скверны. Последний узел разорвал неудачно – нить хлестнула, норовя выбить глаза, обожгла лоб и переносицу. Димитос поспешно выскочил на асфальт, опасаясь оживить проклятие кровью – достаточно того, что пассажира из автомобиля выпиливали – и долго наблюдал за размокшей глиной. Вроде бы, получилось. Лет на пять проблема снята. Скорее всего, нити снова срастутся, гиблое место когтями не вычистишь. Но о том, чтобы провести полноценный ритуал, лучше не заикаться.

Работа вымотала. Рана не заживала, хотя Димитос усердно намывал ее лапой. Его привезли на базу, облили теплой водой из шланга, вытерли и оставили в покое – с благодарностями. А в качестве награды принесли большую тарелку котлет и миску сливок. Лев обрадовался и командира почти простил – мог бы и совсем простить, но в котлетах было слишком много лука.

К утру на лице осталась небольшая ссадина. Димитос выспался, обдумал план действий, подставил шею под ограничитель смены формы – каждый раз от прикосновения ошейника пробирала дрожь – и уехал, тепло попрощавшись с товарищами и начальством. Он взял курс на Ракитницкий парк, не беспокоясь о коробке для черепашки. Если суждено, то подарок Чура его дождется, и никуда не денется из кармана, пока он прогуляется по парку. А если нет… значит, Димитос ошибся и неправильно истолковал знаки судьбы.