Текст книги "Игла Стёжки-Дорожки (СИ)"

Автор книги: Ната Николаева

Соавторы: Яна Тарьянова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

«Дым? – спросил человек. – Дым, ты где? Слушай, я попал в парк Юрского периода и мне тут не нравится».

Глава 3. Димитос. Лестница Богов

Превращаясь – без боли в трансформирующихся костях и мышцах, спасибо волхоягоднику – двуногий и лев признались друг другу, что эту битву им не выиграть. Димитос не имел понятия, о каком таком парке говорил человек-снайпер, но гигантский ящер, жаждущий крови, ему тоже не понравился.

Вторжение в мысли и обращение сбили с толку, и Димитос, и лев потеряли драгоценные минуты. Проворная тварь этим воспользовалась и, стоптав папоротники, наклонилась, чтобы сомкнуть зубастую пасть на его туловище. Лев в последний момент ускользнул от хищных челюстей, помчался, куда глаза глядят, попытался вскарабкаться на увитое лианами дерево и снова услышал голос:

«Лев? Дым? Дым, это ты?»

«Я! – пробиваясь через рык разъяренного зверя, прокричал Димитос. – Я! На меня кто-то охотится!»

«Не мельтеши! – велел человек. – Сейчас».

Ящер уже обнаружил льва на дереве и помчался к нему, потряхивая когтистыми передними лапами – маленькими по сравнению с гигантскими задними, на которых он шустро передвигался. Хвост сметал папоротники, оставляя просеку в цветущем лесу. Лев соскользнул с дерева, метнулся в кусты и притормозил, услышав далекий выстрел. Особенно, когда увидел последствия – ни от чего другого голова ящера разлететься на куски не могла. Не бомба же у него в черепе была заложена.

«Ах, красава! – проговорил Дима и обдал его волной знакомого счастья. – От свезло так свезло! Не винтовка – чудо. Никому не отдам, не продам. Ни за какие деньги. Дым! Прислушайся, тут другие тварюки есть? Мне, вроде, никого не видно. Только птеродактиль какой-то летает».

«Ты где?» – спросил Димитос.

«На вышке. Дед Чур мне куриного бога на булавке дал, я просил, чтобы он меня к заставе вывел. А он привел к заброшенной вышке».

«Ты выстрелил в ящера?»

«Да. Наконец-то опробовал новую винтовку».

«Спасибо. Ты нас спас».

«Свои люди, сочтемся».

Чувствовалось, что Дмитрий улыбается.

«Я сына поищу, – спохватился Димитос. – Маруша унес единорог».

Беготня среди папоротников была недолгой. Единорог вышел из зарослей, недоверчиво всхрапывая, косясь на труп ящера. Маруш сидел на его спине и трясся. Лев успокоил львенка ворчанием – «не бойся, опасность миновала» – и взял его зубами за холку, чтобы отнести к рюкзаку и черепашке Чура. Единорог поплелся за ними.

«Превращаться или не превращаться?» – задумался Димитос.

Лев не мог собрать и уложить в рюкзак разбросанные вещи. И толку особого от звериной формы не было – ящера не одолеть, льва раздражали звуки папоротного леса и незнакомы влажно-пряные запахи. А еще лев не мог сказать человеку-снайперу спасибо словами. Мысленной благодарности Димитосу казалось мало.

«Я сейчас подойду, – пообещал Дима. – Стой, где стоишь. Я направление засек… а ну, кому сказал! Маугли! Вот стервец! Дым, я скоро приду, жди».

Димитос решил подождать на лапах – Маруш рядом со львом быстро успокоился, начал гоняться за бабочками, порхавшими среди папоротников. Единорог долго и придирчиво обнюхивал листья, выбрал куст с молодыми побегами и приступил к трапезе. Лев растянулся на вытоптанной ящером полянке, погрелся на солнышке и поднял голову, когда из чащи появился терзай – холеный, нагловатый, покровительственно относящийся к своему человеку. Дмитрий догнал терзая минут через десять. Лев встал, встретился с ним взглядом и взвыл от боли – показалось, что какой-то изощренный палач влил ему в голову ведерко расплавленного свинца. Зверь покатился по траве, меняя форму. Человек осел на землю, держась за виски, глотая мучительный стон.

Димитос пришел в себя в зарослях. Осторожно коснулся пальцами лба, ощупал затылок. В голове была пустота и звенящая тишина. Оказывается, Дима всегда занимал там место – даже когда он о нем не помнил, даже когда они годами не разговаривали. А сейчас – после встречи взглядами в реальности – мысленная связь исчезла навсегда. Невидимого собеседника не стало, и Димитос почувствовал себя обокраденным. Как же так?

– Ох, – простонали с поляны. – Ну, абзац… Дым, ты живой?

– Ага, – отозвался Димитос. – Вроде живой.

Некоторое время они общались междометиями, выражавшими крайнее недовольство ситуацией. Димитос дополз до вещей и кое-как оделся. Дима снял со спины винтовку, сел, обнимая колени, долго и задумчиво смотрел на единорога, на терзая и Маруша, обнюхавшихся и устроивших возню. Спросил не то, что ожидалось.

– Дым, ты мне как-то говорил, что ты мелкий. В смысле, лев. Ты серьезно говорил?

– Да, – кивнул Димитос. – Не то, чтобы совсем мелкий, но не крупный. И грива у меня не очень пышная, короткая.

– Ни дай Бог, – с чувством сказал Дима. – Такая туша волосатая… какие же у вас там тогда крупные?

Вопрос явно был риторическим, поэтому Димитос воспользовался случаем и поинтересовался, что такое парк Юрского периода.

– Динозавры же! – удивился Дима. – Ты что, кино не… ах, да. В общем, кино про динозавров. Я их сразу узнал. Тираннозавра застрелил. За тобой тираннозавр гнался. Если бы не мосинка…

Они сходили, посмотрели на труп – за время созерцания Димитос расспросил Дмитрия о динозаврах и поблагодарил словами – после чего дружно решили поискать дорогу в какое-нибудь более гостеприимное место. Единорог с ними согласился и даже опустился на колени, позволяя терзаю и Марушу влезть к нему на спину.

– Мы на бродячий цирк похожи, – сообщил Дима, поднимая с земли винтовку в чехле. – Ты чего? Букет рвать собрался?

– Хоть пару цветков, – ответил Димитос.

Увы, его постигла неудача. То ли из-за сезона, то ли по какой-то другой причине, сорванные цветки папоротника мгновенно увядали в ладонях, чернели и начинали очень дурно пахнуть. Пришлось отказаться от идеи обзавестись гербарием. Димитос вытер руки об штаны, спросил:

– У тебя те обрывки хоженей остались? Я попробую открыть дорогу. Не бродить же по лесу. Нарвемся на тираннозавра, мало не покажется.

Пока Дмитрий рылся в новеньком рюкзаке, Димитос его рассматривал, оценивал и убеждался, что Чур, перевязавший нить судьбы, был прав и не прав. Он считал, что Стёжка-Дорожка почуяла какую-то опасность в его магических способностях, и навязала Диму как балласт. И думал, что Диме будет трудно служить в его отряде – не сможет привыкнуть к волшбе.

«Дима больше подходит на роль воина Чура, чем я. Выносливый, сильный – по меркам людей. Хладнокровный, умеющий убивать, но не утративший доброту – не станет делать это ради забавы или выполняя чью-то прихоть. А к волшбе привыкнет. Много лет с львом-оборотнем беседовал, не свихнулся, терзая подобрал. Значит, свыкнется и с волхами, и с келпи, и с русалками, и с древяницами, запомнит имена богов и боженят. Кто из нас балласт – вопрос. Пока он спас меня и сына. Что будет дальше – посмотрим».

Выдав ему охапку рваных хоженей, Дима потребовал объяснений, как они работают – вот и подтверждение. Не боится, а любопытствует. Димитос осторожно раскладывал дорожники на траве, скользил подушечками пальцев по нитям, рассказывал о рык-ко, о закреплении узелкового письма заклинаниями и чуть не утонул под ворохом вопросов.

– А ты так умеешь?

– Хожени – нет. А узелковое письмо знаю, конечно.

– Серьезно, оборотни так пишут?

– И многие колдуны.

– А почему к этому башмаки, набитые камнями, привязаны?

– Чтобы далеко не уйти. Это был дорожник к определенной точке и обратно.

– А этот с ракушками!

– Для мореплавателей. Сокращали дорогу.

– Вот этот, с ягодками, странный.

– Это не ягодки. Это гроздья гнева. Это не хожень, а амулет бешенца.

– Кого?

– Помолчи! – взмолился Димитос. – Я не могу сосредоточиться. Надо выбрать.

Единорог, переступавший с ноги на ногу, наклонился, ткнулся мордой в хожень, сплетенный жрецом Ярого.

– Думаешь, этот?

Димитос положил плетенку на ладонь, взвесил, прислушиваясь к ощущениям. У хоженя была отломана часть кольца, некоторые слова узелкового письма уцелели.

– …к лестнице Богов… на зов… всегда готов. Ага, это на воинский сбор. Или возложить дары в праздник. Неважно. Лестница Богов в парке Славы – то, что нам нужно. Оттуда должны быть дороги в обжитые миры, да и до воинов Чура будет проще докричаться. Хожень потрепанный, зато место, куда мы идем – намоленное. Думаю, доберемся без проблем.

– Тебе виднее, – пожал плечами Дима. – Ты когда-то говорил про метро. Сравнивал Кромку и метро. Теперь я понял. Я себя сейчас чувствую хуже, чем в берлинском метро. Подземные станции, наземные, надписи вроде знакомыми буквами, а хрен разберешься. Хорошо, что мы там недолго жили. Я везде пешком ходил.

– И тут пойдем пешком, – пообещал Димитос, разрешая терзаю обнюхать хожень. – Держитесь рядом со мной, не отходите дальше чем на полметра. Облако просесть может, провалитесь в бездну.

Вдалеке, в глубине папоротного леса, раздался рёв, шум и треск.

– По-моему, мы дождались еще одного тираннозавра, – сообщил Дима, поворачивая голову и всматриваясь в заросли.

– Сейчас.

Димитос смочил пальцы слюной, скатал две растрепанные нити, соединяя слова «зов» и «лестница», и прошептал мольбу Тропнику, тормоша искалеченное заклинание. Первым на клочки облачной дороги ступил неугомонный единорог. Димитос ухватил его за поредевший хвост, Дима положил руку на спину терзая. Некоторое время они брели в туманной смеси облаков и папоротников, прислушиваясь к звукам и морщась от вони – прежний пряный аромат сменился стойким запахом помойки. Постепенно воздух стал суше, заросли и туман исчезли, и они обнаружили, что идут по пешеходному мосту над оживленным шоссе.

– Ух, ты! – восхитился Дима, глядя вниз. – Смотри. Скоростные полосы для легковушек, широкие – для грузовиков, а по краям что-то вроде пешеходных. Караван верблюдов, надо же. А с той стороны мужики на колесницах.

– Нам бы спуститься, – ответил Димитос, прищуриваясь и пытаясь понять, нет ли где-то рядом поста стражников. – Поговорить с воинами Чура. Спросить, где можно найти жилье. У меня мелкий. Он пока помалкивает, но скоро захочет есть, превратится, начнет капризничать. Я же тебе говорил: можно было попробовать уйти, все двери из мира не запечатать, все щели не заделать – это никому не под силу. Но я не один. Мне надо думать о Маруше.

– Понимаю. Выйдем куда-нибудь. Найдем гостиницу или поспрашиваем, где квартиру можно снять. У меня яблоки в рюкзаке. Три яблока, которые Заржина подарила. Можно малому яблоко дать, пусть перекусит.

– Прибережем пока.

За разговором они дошли до спуска. Единорог потоптался, осторожно шагнул на пандус, поковылял, ставя копыта то на пологий бетонный спуск, то на широкие ступеньки, то на клочья облаков, замельтешившие под ногами. Дима и Димитос отреагировали одновременно – забрали терзая и Маруша на руки, пошли по другой части лестницы.

Ступеньки, покрытые металлической сеткой-высечкой, казались бесконечными. Хожень грелся, шум шоссе пропадал, за спинами сгущался туман. Когда они достигли земли, единорог встряхнулся и уверенно побежал по дорожке, вымощенной тротуарными плитами. Когда он скрылся в зарослях, Димитос оглянулся на скрытое туманом шоссе, спросил:

– Может быть, прогуляемся вдоль дороги, попробуем поискать заставу?

Хожень нагрелся еще сильнее. Нити истлели, бусины и куриные божки упали и раскатились в стороны. Димитос выронил плетеный круг, услышал протестующее ржание единорога и согласился:

– Ладно, пойдем, куда вели.

– Как скажешь.

Дмитрий переложил из руки в руку компактный чемоданчик.

– А это что? – полюбопытствовал Димитос.

– Винтовка, с которой я из дома ушел. «Винторез». Мосинка лучше, но не бросать же оружие. Вдруг пригодится.

– Понятно.

Под разговор они углубились в заросли. Почти сразу стало ясно, что это не лес, а заброшенный парк – мощеные дорожки, деревья, которым когда-то придавали форму, заросшие сорняками клумбы, пустующие постаменты для статуй. Им пришлось продираться сквозь заросли хмеля, оплетавшие деревья и фонари, перегораживающие проходы жгучими гирляндами. Когда они, наконец-таки, добрались до широкой площади, Димитос взглянул на огромную мраморную лестницу, вгрызающуюся в гору, на гигантскую статую на вершине, и сообщил:

– Добрались точно по хоженю. Это и есть парк Славы. А это – лестница Богов. Удивительное запустение. Хотя, Чур же говорил, что кругом странности. Может быть, сюда тоже перекрыли дорогу, и мы добрались чудом.

– Богато, – пробормотал Дима, рассматривая скульптуры на широких парапетах.

– Парк – свадебный подарок Дивны, второй жены Ярого, – объяснил Димитос. – С годами нрав бога войны смягчился, пиры и славословие стали милее битв и охот. Дивна расстаралась, идеей парка подтолкнула его к помолвке, а потом затеяла грандиозную стройку, привлекая богов и боженят.

– Ты в этом всём врубаешь, – утвердительно сказал Дима. – Свадьбы, парки… я не могу разобраться. Дед Чур силён, это факт. Заржина тоже… тираннозавра в бараний рог согнет и пойдет дальше, угощая яблочками: «Покушайте, дети». А вот всё остальное покрыто мраком. Стёжка эта… что за история с псами, я так и не понял. Или слышал что-то, или придумал. В голове уже всё смешалось.

– Я тебе расскажу, – пообещал Димитос. – У нас наставник в школе обожал пересказывать всякие сплетни о богах, деликатно именуя это уроками альтернативной истории. Только давай сначала подойдем к лестнице. С ней что-то неладно. Этот мрамор должен звучать, а я не слышу даже шепотка. Вон, единорог уже до ступеней добежал. Догоним?

– Там какие-то нитки, – Дима смотрел на лестницу, словно отыскивал цель. – Нитки на статуях, на вазах для цветов. И в вазах не цветы, а клубки и нитки. Надо поближе глянуть.

Глава 4. Димитос. Песок времени

Единорог топтался возле лестницы в компании терзая. Маруш пинался, просился на землю, но Димитос не спускал его с рук. Ему все больше не нравилось происходящее – парк Славы не мог быть настолько безжизненным. Фальшивка, шутка Кромки? Нет, скорее, чья-то злая волшба.

– Нити, – сказал он Диме, когда они подошли ближе. – Это не просто нитки, не шерстяная пряжа. Чур носил связавшую нас нить на запястье. Эти – такие же.

Они вертели головами, оценивая сотканную сеть, коконы, из которых проглядывали части статуй – где-то рука, где-то нога, где-то макушка.

– Это Тропник, – Димитос указал на плотный нитяной саркофаг. – Его статуя в начале лестницы. От боженят – к богам третьего круга, чем дальше – тем выше. Жива и Дивна рядом с постаментом статуи Ярого. Вон он, на вершине, на жеребце, со стаей псов. Видишь? Камень-постамент не прост, с кровавой историей. Его вывезли из отнорка, где он служил ложем для жертвоприношений. Дивна решила, что лучшего пьедестала не найти, и велела затащить его на гору. Он скатывался трижды, кроша лестницу, вминая в почву тягловых животных и рабочих. Говорят, что Жива просила Дивну отменить приказ, и это подстегнуло Ярого – тот пообещал Дивне свадьбу, если камень затащат на гору.

– Вы с дедом обсуждали, что там то ли что-то сшили, то ли распороли. Платье, стремя…

– Кто же правду скажет? – пожал плечами Димитос. – В магических школах, на уроках истории, говорят, что Стёжка распорола свадебное платье Живы. Не знаю, стал ли бы Ярый таить зло несколько веков. Натравил бы собак сразу. Он – бог войны. Ему несвойственна отсроченная месть.

– А они?.. Ах ты ж, блин!

Дмитрий обернулся, нахмурился. Димитос повернул голову и обмер. Она не могла подойти неслышно! Не могла, если бы шла по дорожке!

Стёжка-Дорожка опиралась на клюку, смотрела единственным глазом из-под набрякшего века. Молчала. И от этого молчания, помноженного на безжизненность парка, по спине побежали мурашки.

– Бабуль, может, чем помочь? – мирно спросил Дима. – Жратвы особо нет, мы налегке сорвались. Но если сделать что-то надо, ты скажи.

В сказках разных народов добрый молодец, помогавший сидевшей на пеньке старушке, обычно получал в награду что-нибудь хорошее. Позже Димитосу объяснили, что это адаптированные варианты. Ярый обеспокоился тем, что изначальные сказания бросают тень на его матушку Сырую Землю, и рассказывать правду категорически запретил.

Черепашка Чура заволновалась, выбралась из рюкзака, тяжело шлепнулась на пучок травы между плитами, поковыляла к Стёжке-Дорожке. Та брезгливо оттолкнула ее клюкой, заговорила – голос был неожиданно молодым и звучным:

– И те правы, и те. Распорола я платье. Но не Жива об этом просила. Сам Ярый. Ему воли хотелось, опротивело нытьё о ценности каждого зайчишки и травинки. Чура он Живе оставлять не собирался, говорил – испортит пацана. Ошибся. Первенец его поумнее многих вырос. Рушил мои планы. А с нитями как: кусок испортят – перевязывай заново.

– А какие у вас планы, госпожа? – осторожно отступая к лестнице, спросил Димитос. Маруш съежился в комочек, спрятал мордочку в сгиб локтя. Испугался Стёжки.

– Вернуть, как было, – спокойно ответила Стёжка-Дорожка. – Для себя. Остальные меня не волнуют. Я рада, что вы сюда дошли. Вы сможете. Остальные не смогли даже дойти – очень много времени было потрачено зря, очень много нитей истлело.

Клюка снова оттолкнула настырную черепашку. Раздался гулкий звук – это лопнул канат, протянутый от статуи к цветочной вазе. Посыпалась земля, корни, черепа мелких животных. Терзай с единорогом разбежались в разные стороны.

Парк изменился. Ожила и застонала земля, позабывшая о смене сезонов. Заголосили ступени, их жалобы перекрыли крики статуй: глухие, несущиеся из-под нитяных кляпов, дребезжащие и громкие – сверху, от старших богов. Содрогнулись дорожки, трубный рев и топот копыт возвестил о приходе того, чьим именем Димитос поклялся творить добро, заговаривая камень на благо оборотней и людей. Туры и волы добежали до лестницы, начали крошить парапет. Косматый великан Матти подоспел им на помощь, разорвал кокон, сковывающий Тропника. Свечан Лютый, злой, как тысяча голодных львов, подгонял свою свиту окриками.

Стёжка-Дорожка отступила в сторону, а Диму и Димитоса зацепило сивой шубой, приморозило разбивающимися сосульками. Димитос, готовый забежать на край света от воплей камня, прижал к себе сына и присоединился к свите своего бога – пошел след в след, теряя разум и волю.

Свечан начал подниматься по крошеву мертвеющего камня. Матти и туры с волами освобождали статуи. Какие-то разбивали, какие-то сбрасывали на склон. Пощадили Тропника, Тальника и Живинку, а статую Барханы растоптали с особым усердием.

– За что? – спросила сверху статуя Живы. – Что она тебе сделала, Свечан? Почему ты помогаешь Стёжке? Остановись! Опомнись!

– Где ты была со своими проповедями, когда он, – Свечан указал на Ярого, – охотился в моем родном мире? Где была Бархана, когда я молил о песке, чтобы посыпать заледеневшую дорогу и вывести мой народ? Кто из вас хоть раз задумался, откуда у меня власть над зимним камнем? Вам было плевать? Или вы думали, что я утратил память, как прочие боженята? Нет, я ее сохранил. Просто никому об этом не рассказывал. Не рассказывал, как пытался согреть замерзающих зверей, как укрывал от сосулек детенышей, пока по небу носилась и хохотала охотничья свора. Они ушли, когда нас почти не осталось. Пришли, увидев мерцание свечей, шутки ради обрушили ледники, перебили сотни оборотней и умчались, оставив на прощанье тучи, разразившиеся ледяным дождем. А сотню лет спустя, когда я вошел в Чертоги, меня никто не узнал. Никто не спросил, откуда я взялся, потому что никто не помнил о побоище.

Димитос увидел, как изменилось лицо Лютого, стремительно обросшее шерстью. Двуногий с головой льва двинулся к статуе Ярого. Димитоса остановил рывок за локоть.

– Сюда, – скомандовал человек-снайпер. – Дым! Очнись! Смотри, нычка. Иди сюда, тут что-то вроде балкончика.

Димитос выполнил приказ человека, сбрасывая наваждение. Осторожно прикоснулся к камню – молчит – и попытался пересадить Маруша на другую руку.

– Дурдом, – сказал Дима. – Я сейчас перышко найду и по ветру пущу. Чур дал мне перышко, сказал – на крайний случай. Если это не крайний, тогда я не знаю.

Туры, волы и Матти яростно долбили постамент статуи Ярого. Мраморная Жива что-то говорила, но ее слова тонули в грохоте, рыке и рёве. Статуи Дивны не было – то ли растоптали, то ли сбросили вниз. Бронзовый Ярый с гранитной сворой псов равнодушно взирал на разрушителей, протягивая длань к небу. Вздыбленный бронзовый жеребец вздрагивал от ударов. Кн иг о ед . нет

– Отойдите, – прорычал Свечан своей свите. – Я сам.

Ладони превратились в лапы, выпустившие алмазные когти. Первые царапины были незаметны, но, вскоре, постамент поддался воле Свечана. Камень начал истаивать, рассыпаясь розовым песком, стекающим вниз по руинам лестницы. Когда первая песчаная струйка коснулась земли, Стёжка подозвала единорога. Тот понюхал песок, заволновался. Лег на бок, купаясь в розовой россыпи, перевернулся, брыкаясь копытами.

– Рог! Смотри! У него вырос рог!

– Нет шрамов, – дополнил Диму Димитос. – Отрос хвост. Песок… он смыл увечья, оставленные жрицами Тимаса.

– Всё правильно рассчитала.

Голос Стежки-Дорожки легко перекрыл шум, гам, треск камня, ропот мраморных статуй и удовлетворенное рычание Свечана. Старуха с клюкой побрела вверх, от подножия лестницы Богов к вершине, к струйкам песка, сочившимся из постамента. Единорог встал на ноги, встряхнулся и был таков.

– Маугли нигде нет, – пробормотал Дмитрий. – Неужели затоптали?

Тающий постамент накренился. Бронзовый жеребец рухнул рядом со Свечаном, сбросил Ярого в песок и был сграбастан ручищами Матти. Скрежет заставил втянуть голову в плечи – алмазные когти оторвали голову Ярого. Свечан торжествующе завыл и исчез вместе со свитой, унося добычу.

Обезглавленная бронзовая статуя встала на ноги, покачалась и поковыляла вниз. Стёжка, хромавшая значительно меньше прежнего, встретилась со статуей на середине лестницы. Подцепила ногу клюкой, дернула, проследила, как всадник без коня и головы катится по каменной крошке. Отбросила клюку, зачерпнула горсть песка, умылась, омолаживая застарелые шрамы.

Постамент рассыпался, уронив гранитную свору. Вал розового песка покатился по лестнице, накрыл Стёжку-Дорожку с головой. Поток сорвал грязные заношенные тряпки, косынку, завязанную под подбородком. На колени упала старуха, а на ноги встала симпатичная молодая женщина – откинула с лица каштановые волосы, осмотрела руины лестницы, повела плечами. Странное плетеное платье из тысяч нитей, сложных узелков, тусклых монет, ракушек и кованых листьев, зашуршало, изменяя Кромку и внося разлад в пантеон богов. Мелькнуло и унеслось по ветру перышко, найденное Дмитрием в одном из карманов.

– Нет!

Дивна, стареющая на глазах, спустилась по каменной лестнице, возникшей в небе. Подтолкнула гранитового пса в россыпь розового песка – сначала одного, потом второго, третьего. Свора ожила, понеслась к Стёжке-Дорожке, подвывая и скалясь, предвкушая расправу.

– Нет, – вторя Дивне, но вкладывая в слово противоположный смысл, сказал Дмитрий. – Так дело не пойдет.

Димитосу пришлось прижаться к искрошенному парапету, чтобы не мешать. Первый выстрел оглушил, заставил втянуть голову в плечи – винтовка била по ушам сильнее криков камня. Гранитового пса разнесло на сноп осколков, просвистевших у них над макушками. Дивна взмахнула хлыстом, спутывая нити на платье Стёжки, превращая их в канаты с якорями. Статуя Живы закрыла лицо руками, заплакала, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

– Нет, – прошептал Димитос, принимая сторону Дмитрия – смотреть на расправу, не шевеля пальцем, он не собирался.

Дрожащий Маруш переехал к нему на плечо. Пакет с истинным волхоягодником помялся в рюкзаке, желтые ягоды превратились в кашицу. Руки запекло – Димитос разорвал пакет, набрал горсть, щедро наляпал на осколок цветочной вазы, валявшейся на парапете. Гипсовая виноградная лоза ответила на призыв: проросла, остановила пару псов, мчащихся к жертве – остальных уже успел пристрелить Дмитрий – и потянулась к якорям, обрывая узлы и освобождая Стежку-Дорожку.

Этой помощи хватило. Стёжка, немного потускневшая, присела на корточки, выудила из песка тряпочные башмачки, набитые камушками, ракушками, крохотными початками сушеной кукурузы и шишками. Вытряхнула содержимое, обулась и призвала каменную лестницу.

Она поднялась на ступеньку, когда Дмитрий застрелил последнего пса, а на склоне, рядом с Дивной и возле подножия Лестницы Богов появились воины Чура.

– Зря я деда позвал, – проговорил Дмитрий, вставая на ноги. – Кто же знал, что мы пойдем за соучастие? Думал, спасут.

Стёжка-Дорожка обернулась, как будто расслышала его слова. Порылась в нитях платья, вытащила хожень, кинула вниз. Лоза подхватила подарок, услужливо подала Димитосу, приходившему в себя после звуков выстрелов. Паутина нитей удерживала изъеденную временем гипсовую голову льва, прикусившую крохотное колечко с обрывками цепочки. По кругу, вдоль большого проволочного кольца, змеилась вязь рык-ко: «Приведу домой дорогой прямой».

Димитос взвесил хожень на ладони. Дивна взвизгнула: «Взять их!», и указала воинам Чура на лозу и балкончик.

Заклинание сработало неожиданно, и, скорее всего, неправильно. Перенесло не только их – и шевелящаяся гипсовая лоза, и мраморная площадка с перилами, и всё их имущество, включая рюкзаки, чемоданчик с «Винторезом» и «мосинку», рухнули в бездну, попрыгали на облаках Кромки и мягко приземлились в чей-то ухоженный палисадник, превратив в месиво первоцветы, гиацинты и подснежники.

Воздух пах весной, где-то вдалеке раздавался шум машин, на вербе и крыше покосившегося сарая чирикали ошеломленные воробьи. Маруш истерически завизжал, спрыгнул с плеча Димитоса и попытался спрятаться в рюкзак.

– А, собственно, куда ты нас перекинул? – оглядываясь по сторонам, поинтересовался Дима.

– Я – никуда, – честно ответил Димитос. – Оно само.

Приоткрылась форточка. Старческий голос, наполненный негодованием, спросил:

– Вы что творите, охальники? Цветы помяли, мусором всё забросали, кота мучаете, орет, как резаный…

– Бабуль, мы приберем, – пообещал Дима. – Вы нам скажите, куда мы попали? Город как называется?

Занавеска зашевелилась сильнее. Бабка присмотрелась внимательнее, охнула. Повернулась в комнату, позвала:

– Рыковна! Рыковна! Иди сюда скорее! Тут волшба!

Они ждали, переглядываясь, поочередно гладя перепуганного Маруша и шепотом обещая ему, что всё будет хорошо. Лоза замкнулась в охранный круг и притихла. Димитос обернулся на дверной скрип, поклонился дряхлой волчице, вышедшей на крыльцо. Старуха была сгорбленной, немощной, но взгляд был ясным, с осколками былой железной воли.

– Дождались, – проговорила она, посмотрев на лозу и хожень. – Наконец-то, дождались. Здравствуй, хранитель!