Текст книги "Игла Стёжки-Дорожки (СИ)"

Автор книги: Ната Николаева

Соавторы: Яна Тарьянова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

– Я почувствовала прикосновение к нити, – объяснила Заржина, усаживаясь на стул, подвинутый Чуром. – Не режь. Я развяжу. Смутные времена, тысячи искореженных судеб. Никогда не думала, что в мирах столько волшбы. Ты слышишь меня, львенок?

– Даже вижу, светозарная, – отозвался Дым.

– Я отводила тебя домой. Сейчас нить напомнила мне о забытом долге. Я видела тень, наплывающую на твой мир. Не смогла прочесть судьбы твоих родственников, решила вернуться позже. И забыла. Не думала о тебе долгие годы. Нужно это исправить. Я провожу человека в его мир, чтобы он не заблудился, а потом…

Маугли, которого Дима стряхнул с коленей на пол, сидел столбиком, смотрел на Заржину, почтительно шевеля ушами. Сам Дима стоял, не осмеливаясь опуститься на стул, и чувствовал, как его разрывает надвое от нахлынувших чувств. Заржина была сильна, чистота ее намерений не вызывало сомнений. Она искренне желала добра – и ему, и Дыму. Раздражало и обижало то, что она по-прежнему видела в них неразумных детей, которых надо водить за руку. «Львенок» из уст Чура звучало необидно – так старший брат обращается к вымахавшему под две метра младшему: «Эй, мелкий!». Немного поддразнивая, оставляя за собой право дать совет. Интонация Заржины была другой. И он, и Дым оставались для нее несмышленышами. Дима не хотел, чтобы его вели домой, внимательно следя, чтобы он не оступился. Нет.

– Нет, – озвучил его мысль Чур. – И тот сам дорогу найдет, и этот. Взрослые уже, у львенка под боком свой львенок спит. Нить развяжи, с этим я спорить не буду. Развязать лучше, чем резать. Клубок человек заберет.

– И что дальше?

Заржина взяла у буфетчицы чайник с кипятком, долила в заварник – цвет стал янтарным, а запах дурманно-медовым – коснулась подстаканников, заставляя засиять.

– А дальше посмотрим. Пусть делают, что собирались. Подстрахую, дам возможность выйти к заставам в случае опасности. На помощь позвать.

– Льву будет сложно уйти, – нахмурилась Заржина. – Он носит ограничитель. А если он не сможет проконтролировать смену формы и ошейник оторвет ему голову в межмирье, до того, как он доберется на твою заставу и попросит о помощи? Его ребенок останется один – неважно, на Кромке или в каком-то мире. Мы не имеем права ломать еще одну судьбу.

– Он мою черепашку подобрал. Она обо всем позаботится.

Заржина некоторое время обдумывала его слова. Хотела что-то сказать, но только махнула рукой и расстелила на столешнице край платка. К Диме подкатились три яблока – темно-вишневых, крупных, ловивших чайные блики глянцевой шкуркой. Чур поставил локоть на стол, пальцы Заржины коснулись шерстяной нити. Дым шепнул: «Если это сон, то я проснусь, и буду долго и горько выть». Дима осторожно подгреб яблоки к себе и ответил: «Вроде не сон. Все как-то странно и много вопросов… но это по-настоящему».

Короткие хвостики расплелись, нить повисла на запястье Чура, покачиваясь и роняя на столешницу капли крови. Бог-пограничник подхватил нитку другой рукой, намотал на указательный палец. Удивительно, но в итоге из маленького обрывка получился довольно-таки внушительный клубок. Размером с яблоко.

– Бери, – Чур протянул его Диме. – Кинешь на землю, он покатится. Остальное – как повезет.

Дима ощупал красную шерсть, убедился, что клубок не пачкает пальцы – никакой крови нет и в помине – и поблагодарил. И Чура, и поднявшуюся со стула Заржину. Кисти платка скользнули по столу, Золтан распахнул дверь, и богиня урожая покинула буфет, одарив их кивком на прощанье.

– Все-таки обиделась, – проговорил Чур, проводив ее взглядом. – На меня. Ни тебе, ни львятам это не аукнется. А я переживу.

Дима сел, подтянул к себе чай, изменивший и цвет, и вкус. Отпил под завистливое шипение Дыма. Чур покопался в карманах, достал портсигар с рельефным гербом – трубы, знамена, оленья голова, переплетенные инициалы. Открыл, позволяя Диме посмотреть на содержимое. Крохотные пушистые перья, рыболовные крючки, бусины, обрывки цепочек, миниатюрный навесной замок размером с ноготь мизинца, огарок тонкой восковой свечи, пара камушков с дырками – «куриных божков» – скрепки, булавки и несколько мелких гвоздей. Один из «куриных божков» был прицеплен на булавку и вручен Диме.

– Возьми. Поможет тебе путь к заставе найти, если совсем заблудишься. На землю не кидай, просто иди, не особо задумываясь. Ноги сами выведут. А это…

Перышко, сияющее белизной, легло на ладонь.

– Проговоришь просьбу о помощи, пустишь по ветру, когда станет совсем туго. Я услышу, приду, как только смогу. Но учти. Если побеспокоишь по мелочи, оно не долетит. Приберегай на крайний случай.

Дима поблагодарил, прицепил булавку на рубашку, а перышко уложил в маленький пластмассовый контейнер с плотной крышкой, поданный услужливой буфетчицей.

– Повидались и хорошо, – подытожил Чур, убирая портсигар в карман. – Ты погулять хотел? Осмотреться? Пристрелять винтовку?

Дмитрий Генрихович кивнул.

– Гуляй. А у меня дела.

Надо было проговорить очередную порцию слов благодарности – кашу маслом не испортишь – но любопытство подтолкнуло к вопросу:

– Извините… я не задержу. Только спрошу. А девы эти красивые – кто? Та, которую вы забрали – ух! У нее на плече татушка крутая, и сама она… ух!

– Это не татушка, – усмехнулся Чур, вставая и направляясь к выходу. – Храмовая пигментация, печать Тимаса, покровителя ядовитых растений. Девочки варят отраву, приворотное и отворотное, и сдвигают их на барахолках, потому что при храмах дозволяется торговать только очень ограниченным набором зелий. Конкретно эта варила яд для оборотней. Хвостатый тебе расскажет про кладбищенский волхоягодник, я уверен, он об этом в книгах читал.

– А такая!.. – Дмитрий Генрихович повел плечами, не забыв забрать со стола яблоки и сунуть в рюкзак.

– Не советую, – хмыкнул Чур. – Может быть, неделю побалуется – из любопытства – а потом отравит. Убрать свидетеля, прикрыть грешок.

За порогом Чура ждали его воины. И волки, обрадовавшиеся Маугли и начавшие трепать его за уши, и священники с фенечками, и бойцы с арбалетами и калашами. Дым вздохнул, сказал: «Я даже не знаю…». К чему это относится, Дима выяснить не успел. Чур хлопнул его по плечу, сказал: «Бывай!» и пошел к каменной лестнице, слушая негромкий доклад священника, рассматривая пузырьки, завернутые в тряпицу. Волки побежали вперед, поднялись по ступеням, тут же спустились и попрощались с Маугли коротким тявканьем. Кроль сопроводил отряд до лестницы, посидел столбиком, шевеля ушами, вернулся к Диме и запрыгал – без слов было понятно, что хвалит себя: «Вот я какой молодец! Удачно тебя привел!»

– Умница, – похвалил Дмитрий Генрихович. – Выручил. И винтовка, главное – винтовка. Дым!

Он хотел посоветоваться – куда лучше пойти, чтобы пристреляться? И опять наткнулся на глухую стену. Ни звука. Ни шороха. Связь снова заглохла после ухода бога.

– Вот блин! – расстроено сказал Дима. – А я его про кладбищенские ягодки и татушки расспросить собирался. Почему так не прет?

Часть 4. Димитос. Глава 1. Хожень не в сезон

Его разбудил телефонный звонок.

– Уходи, – коротко посоветовал командир. – За тобой выехали. В части хозяйничает служба магической безопасности, просматривают видеозаписи, допрашивают свидетелей.

Раздались гудки отбоя, и Димитос не узнал, в чем его обвиняют.

«Какая разница? – резко усаживаясь, подумал он. – Маруш, надо отвезти Маруша к матери…»

Ошейник-ограничитель соскользнул с шеи, шлепнулся на прикрытые простыней колени. Димитос, не веря своим глазам, потрогал алую полосу кожи, начиненную датчиками давления, микросхемами и устройствами, которые должны были парализовать разрядом или оторвать ему голову в случае несанкционированного превращения. Единственный электронный ключ, отмыкавший и замыкавший ошейник в последний год, хранился в сейфе у командира, и каждое его применение фиксировалось видеозаписью в присутствии свидетелей. Трудно предположить, что в дом прокрались командир или представители службы магической безопасности, и сняли с него ошейник, что бы… Чтобы что?

Бедро царапнул твердый панцирь. Димитос посмотрел на черепашку и понял: «Не сон. Не померещилось вчера. Вот что значили слова Чура "она обо всем позаботится". Отомкнула. Как? А, неважно!..»

Он вскочил, заметался по дому, бросая в рюкзак всё, что попадалось под руку: вещи Маруша, запаянные в герметичную упаковку ломти мяса и колбасного хлеба, альбом с фотографиями и игрушку-грузовичок.

На ошейнике тревожным красным светом замигал один из индикаторов. Димитос отнес ограничитель на кухню, бросил на стол, вытащил из тайника хожень и начал будить Маруша, чувствуя, как утекают драгоценные минуты. Черепашка шустро подбежала к рюкзаку, забралась внутрь. Димитос одевался, повторяя: «Марысек, мы идем гулять! Вставай, не капризничай! Превращайся! Превращайся, ты пойдешь на лапах! Быстрее, мы не успеваем!» С улицы донесся приближающийся вой сирен. Димитос навьючил на спину рюкзак, подхватил львенка на руку, укладывая на плечо, заученным жестом намотал шнурок хоженя на пальцы, пробуждая камушки-башмачки на вощеных нитях.

Он вышел на задний двор, в крохотный палисадник, моля Тропника о милости – проложить путь не в сезон, не дожидаясь Ярышника. Дремлющее заклинание пробудилось. Бусины столкнулись с ракушками, под ногами появился первый клочок облачной дороги. Димитос сделал шаг, второй, прошел сквозь забор, балансируя на пружинистой тропке на Кромку. Вой сирен стал оглушительным, а потом стих, как по мановению волшебной палочки. За спиной раздался громкий хлопок. Димитос обернулся, увидел летящую антимоскитную сетку, наполовину оторванную створку окна, разбросанную по палисаднику кухонную утварь. Картина подернулась дымкой и исчезла. Дорога под ногами уплотнилась. Под подошвами тяжелых ботинок захрустел гравий. Димитос шел по теснине между двумя огромными скалами. Высоко над головой виднелось сумрачное небо, впереди маячил выход. Камни следили за ним настороженно, и это подтолкнуло прошептать молитвы Кряжу и Свечану, поднимая хожень над головой. Притихший Маруш прижимался к его плечу, молчание скал становилось всё более раздраженным, впереди сорвалась первая осыпь-предупреждение. Получив толчок под лопатку, Димитос спохватился, снял рюкзак и вытащил из него черепашку. Это уняло недовольство камня. Ему позволили дойти до выхода из ущелья, только на прощание спустили с вершины скалы увесистый валун, словно припечатали предупреждением: «Не смей возвращаться».

Камушки-башмачки застучали, вощеные нити заплелись в скрутку и замерли. Димитос стоял на Кромке, выглядевшей, как четырехполосное шоссе с новеньким асфальтом и свежей облачной разметкой. Мимо проехала колонна грузовиков – вынырнула из тумана и снова нырнула в туман.

– Куда идти? – пробормотал Димитос.

Черепашка, угнездившаяся за пазухой, безмятежно дремала. Хожень помалкивал, предлагая ему самому выбирать дорогу. Димитос посмотрел направо и налево, перебежал шоссе и спустился в кювет, за которым простиралось поле с жухлыми листьями.

– Кабачки, что ли? Точно, кабачки… А там, справа? Что это виднеется? Лестница? Похоже, лестница. Пойдем, посмотрим.

Он говорил, надеясь, что звук голоса успокоит Маруша – сын дрожал, шевелил ушами и принюхивался.

«Чувствует магию. Кромка ей пропитана. Он привык к обрывочным клочкам старой волшбы, а тут такая концентрация силы, что у меня волосы на руках дыбом встают».

По шоссе промчалась алая гоночная машина. Рев заставил поморщиться. Башмачки расплелись и снова заплелись. Димитос услышал голос человека-снайпера так ясно, как будто он стоял рядом, за спиной.

«Может, он сломанный? Или у него бензин закончился. Только что работал нормально, и встал, как вкопанный. Маугли! Скотина ушастая, хватит жрать! Подтолкни клубок. Подтолкни, кому сказал!»

«Дима! – сосредотачиваясь на голосе, мысленно позвал Димитос. – Дима, ты где? Дима, я на Кромке! Ты меня слышишь?»

«И это рванье ни хрена не работает, макраме поношенное, хорошо хоть в довесок дали, а не покупал».

Димитос увидел разложенные на траве обрывки хоженей, сплетенных адептами разных магических школ, присмотрелся к свечению вокруг нитей и заорал:

«Не трогай! Дима, не трогай! Не надо!»

Человек-снайпер резко поднял голову, спросил:

«Дым, ты?»

«Я, я! Не прикасайся к хоженям!» – завопил Димитос и понял, что все его усилия докричаться бесполезны – слова уносил ветер и шум горного обвала.

Он направился к стоявшей среди поля каменной лестнице, надеясь, что черепашка остережет, если ступени ведут к опасности. Нога за что-то зацепилась. Димитос присмотрелся, и порадовался, что не спустил Маруша с рук – один из кабачков вцепился ему в ботинок острыми зубами, пытаясь прогрызть кожу и добраться до плоти.

– Ничего себе! – возмутился Димитос и запрыгал по кочкам, стараясь избежать соприкосновения с кровожадными плодами.

До лестницы он добрался без потерь. Отдышался на ступеньках, покрутил хожень – ни ответа, ни привета – и пошел вверх по лестнице, гадая, в какой мир она его выведет. И куда может переправить Диму мешанина из разномастных хоженей, приготовившаяся открыть какую-то дорогу.

Ступени закончились довольно быстро. Под ногами снова захрустел гравий. На обочине виднелись следы шин грузовиков, отпечатавшиеся в засохшей глине. Линии электропередач тянулись от столба к столбу, свидетельствуя – они попали не в средневековье. Это было и хорошо, и плохо. Технология и магия редко уживались бок о бок, и вероятность выйти к алтарю Тропника или Свечана значительно уменьшалась. С другой стороны, Димитос, избалованный достижениями цивилизации, предпочел бы относительный комфорт, если им придется на какое-то время застрять в тупике. Свечи он предпочитал жечь перед алтарем, а не в кухне для освещения еды на тарелке.

Дорога вывела его к свалке, позволившей оценить уровень развития техники. Ламповый телевизор с разломанным деревянным корпусом и тяжелым выпуклым кинескопом, дисковый телефонный аппарат, разбитый фонарик с ручной динамо-машиной. Хлам валялся вокруг свежеокрашенного мусорного контейнера, что свидетельствовало – в поселении имеются коммунальные службы.

Димитос посмотрел на шиферные крыши одноэтажных домиков, проглядывающие среди зеленых деревьев, и присел на корточки, удерживая Маруша на плече. Мусоровозы раскатали гравий, обнажая основу дороги – заговоренную брусчатку.

«Здесь когда-то была Рассветная или Закатная ярмарка. Или большая застава Чура. Или какое-то магическое производство с вывозом товара на Кромку. Ключевое слово «была» – если бы дорогу продолжали использовать по назначению, никто бы не прятал заговоренный камень под мертвым крошевом».

Он двинулся вперед, лелея вспыхнувшую надежду, что хожень и Кромка привели их в город, из которого бежал его отец, лев-хранитель. Предатель.

«Если это так, то я выполню волю богов, исправлю его ошибки, вдохну жизнь в спящий камень, пробуждая его для работы на благо людей и волков».

Достигнув домов, Димитос спустился с дороги и пошел по тротуару, заглядывая через заборы, пытаясь выяснить, кто населяет эту большую деревню или маленький городок. Окраину мегаполиса он исключил – нигде не просматривались высотные здания, слишком вольготно разгуливали куры, перебрехивались мелкие собаки и истошно чирикали воробьи. Дважды во дворах мелькали фигуры, но понять, люди это или оборотни на ногах, было невозможно. Поселение лениво грелось под полуденным солнцем и не желало раскрывать свои загадки чужаку.

Димитос прислушивался, принюхивался, но не ощущал ни любопытства, ни настороженности. Ему не встретилось ни одного прохожего, лавочки возле калиток пустовали, и это вскоре начало действовать на нервы. Из-за невозможности понять: его не замечают или прячутся?

Через некоторое время дорога пошла влево, а тротуар и дворы уклонились вправо. Димитос, поколебавшись, вернулся к дороге – под гравием по-прежнему скрывалась заговоренная брусчатка – и потопал по обочине, вдоль густеющей лесополосы. С другой стороны дороги тянулась выжженная солнцем пустошь. Бурая трава, сухой хвощ, редкие скособоченные кустарники. Навалилась тишина, обострившая все чувства, заставляющая прижимать к себе придремавшего Маруша. Временами хватало звука собственных шагов, а временами придавливало так, что хотелось заорать во всё горло, отгоняя страх, и, заодно, пытаясь докричаться до Димы-снайпера.

– Не думаю, что это город твоего дедушки, – негромко заговорил он, обращаясь к сыну. – Да, по развитию технологии… хотя… Нет, по этому судить нельзя. Надо выяснить, была ли здесь ярмарка. Куда ведет дорога. И… и есть ли там кто-нибудь, кому можно задать вопросы и получить ответы.

Строение, освещенное лучами закатывающегося солнца, появилось на горизонте, когда Димитос изрядно взмок, почти запыхался и проголодался. Деревья давно закончились, слой гравия на брусчатке истончился, камни золотились, гармонируя с выгоревшей травой и желтеющими кустами. Прищурившись, Димитос разглядел забор, увитый зеленью, фонарные столбы, проходную и покосившиеся ворота.

– Это не ярмарка, – сообщил он спящему Марушу. – Похоже на какой-то склад. Что это за знаки на воротах? Ну-ка, ну-ка… точно, свечи! Белые свечи и алое пламя.

Ожидания не оправдались. Склад пустовал уже много лет, если не десятилетий, задавать вопросы было некому. Димитос протиснулся в приоткрытую створку ворот, посмотрел на ржавеющий грузовик над ремонтной ямой, изучил поросшие травой асфальтовые дорожки, выбитые стекла в административном здании, и повел носом, разбирая на нити переплетение запахов.

Высохшая плесень, готовая ожить при осенних дождях, слабый медовый аромат воска, пропитавший заброшенные цеха, тонкая нотка пряностей из разрушенного склада и упоительно манящее благоухание спелого волхоягодника. Димитос двинулся вперед, следуя за запахом, но не забывая прислушиваться и оглядываться.

Ограда, заплетенная темно-зеленой лозой с гроздьями оранжевых ягод, нашлась за развалинами склада. Маруш проснулся, зевнул и потянулся к волхоягоднику, урча от предвкушения.

– Подожди, – торопливо срывая и пробуя горсть ягод, проговорил Димитос. – надо понять… да, настоящий. Обычный. Его ни с чем не спутаешь.

Сын запищал – от восторга. Он никогда не видел столько волхоягодника – в их родном мире кусты нещадно вырубали, не разбираясь в сортах. Уничтожили и «обычный» оранжевый, и желтый «настоящий» – дар Живинки, увивавший колоннады ярмарок и закрепляющий дорогу на Кромку. Вырубали, опасаясь перерождения, появления «дурманного», кроваво-красного, открывающего путь нечисти и сводящего оборотней с ума – в противоположность обычному.

Существовала минимальная вероятность, что ограда стоит на проклятом месте, но Димитос не чувствовал горечи или запаха гнили, поэтому усадил сына на наполовину обрушившийся столб и начал рвать самые спелые ягоды. Горсточку Марушу, жменю себе.

Сладкий сок тек по подбородку, руки прилипали к листьям. Димитос ел и не мог остановиться. Обычный волхоягодник даровал оборотням силы и спокойствие, утихомиривал звериную ярость, облегчал превращение и наделял выносливостью. Только сейчас стало ясно, как ему не хватало этих ягод. Никакая химия не могла сравниться с соком, умиротворяющим льва, и позволяющим сохранять рассудок и на ногах, и на лапах, не сражаясь за тело.

Стремление найти самые зрелые гроздья привело к тому, что Димитос прокопал дыру в зелени и выглянул за ограду. Ему открылся вид на знакомую выжженную пустошь. Но не необитаемую. Чтобы разглядеть животное, щипавшее сухую траву, Димитосу пришлось расширить щель и прищуриться.

Нет, зрение ему не изменило.

– Это не лошадь, – пробормотал он, рассматривая и запоминая скверные детали. – Это единорог.

Глава 2. Димитос. Кража единорога

Состояние редкого зверя было удручающим. Кто-то держал единорога на цепи, используя как восполняемый запас ингредиентов для магических зелий. Темные пятна шрамов на спине, возле хребта, почти спиленный рог, выщипанный хвост, веки, лишенные ресниц. Шею единорога пригибал к земле тяжелый железный ошейник с цепью. Цепь крепилась к небольшому столбу.

Димитос подавил желание выбежать в поле и освободить пленника. Теперь он пожалел, что прошел сквозь поселение, не выяснив, кто его обитатели. Обычному человеку посадить единорога на цепь не по силам. Значит, здесь живут колдуны. Хотя бы один колдун или колдунья, но достаточно сильный, чтобы замкнуть ошейник на единороге и препятствовать его побегу.

Он отошел на дорожку, очистил дряхлую скамейку от мусора и листьев, уложил Маруша, шепнув: «Поспи», пристроил рядом рюкзак и черепашку. Убедившись, что сын задремал, он приник к щели в зарослях. Как выяснилось, вовремя. По пастбищу, прихрамывая и негромко ругаясь, шла престарелая жрица Тимаса, покровителя ядовитых растений.

«Можно было сразу догадаться, кто возьмет такой грех на душу, – укорил себя Димитос, глядя на храмовую пигментацию, напоминавшую растительные татуировки. – Одиночка бы не справился. А если ошейник у храма выпросить, отравой или чем-то еще отработать, то выгода несомненная – вари по самым сложным рецептам, золото само в карман потечет».

Бабка разомкнула замок, намотала цепь на руку и потащила единорога в сторону домов. Тот всхрапнул и уперся. Димитос притих, опасаясь привлечь к себе внимание неловким движением. Бабка не должна была его учуять – варка зелий отбивала нюх. А вот зрение у нее могло остаться острым.

«Странно, почему меня единорог не унюхал и не разозлился. Они оборотней не любят. Мог, конечно, привыкнуть – если в поселении еще кто-то живет».

Борьба продолжалась около получаса. Единорог дважды сбивал престарелую жрицу с ног и тянул в сторону заброшенного склада, к Димитосу. То ли хотел предупредить об опасности, то ли пытался сбежать, призывая льва на подмогу. В итоге бабка снова защелкнула замок, прикрепляя цепь к колышку – наверняка заговоренному – и поковыляла домой, цветисто ругаясь.

Сумерки, укрывшие пастбище за время борьбы, быстро превратились в густую ночь. Димитос долго прислушивался к звукам – лай собак, гомон домашней птицы, неразборчивые голоса – и рискнул выйти за ограду, когда поселение утихло. Единорог приветствовал его фырканьем – как будто ждал и укорял за задержку. Зрение оборотня позволяло рассмотреть оковы, цепь и замки, а тренировки в магической школе помогли понять, что колышек отравлен и заговорен на отсохновение рук.

– Дай-ка, пощупаю, – попросил Димитос, прикасаясь к ошейнику.

Единорог переступил с ноги на ногу, разрешая ему осмотреть второй замок, скреплявший цепь и скобы.

– Лев, – больше себе, чем единорогу, сообщил Димитос. – Лев на рельефе, делал мастер-лев. Делал не для зла, жрица потом замок в зельях вываривала. Сейчас. Я попробую вымыть его соком волхоягодника и дозваться к памяти металла. Это не камень, но лев льва всегда услышит. Подожди.

Единорог фыркнул с заметной укоризной – «куда я, мол, уйду?». Димитос добежал до склада, обнаружил, что Маруш уже проснулся и играет с черепашкой, строго-настрого велел ему не спускаться со скамейки, нашел в рюкзаке пустой пакет, сделал шаг к ограде и задумался. Склад с одной дорогой. Где-то рядом должен быть проход на Кромку – не шальная лестница, а стабильный путь для отправки товара со складов. Там мог остаться желтый волхоягодник, дар Живинки. Жрицы Тимаса ни за что бы не выпололи кустарник, дающий ценный сок.

«Если тут росла хоть одна лозинка, они ее всем городишком должны были холить и лелеять».

Он нырнул в лабиринт из складских помещений, цехов, дорожек и густого подлеска, упрямо подкапывавшегося под фундаменты строений. Вторые ворота – выезд на небольшую асфальтированную площадку – нашлись довольно быстро. Догадка оказалась верной – решетчатые створки, ржавую арку и символы Свечана обвивала лоза. Похожая и не похожая на обычный волхоягодник. Листья были крупнее и светлее, ягоды – маленькие желтые шарики – висели на стеблях редкими гроздьями.

Димитос еще раз прислушался – понимал, что жрицы вызовут подмогу и убьют его за воровство – и начал собирать ягоды в пакет, стараясь не уронить ни одну желтую драгоценность. Наполняя пакет, он перебирал в памяти все отмыкающие наговоры и прогонял страх перед работой с истинным волхоягодником. А ну как выкинет на Кромку без возврата? Что тогда будет с Марушем?

Но и оставить единорога на цепи Димитос не мог. Он сам долгое время прожил в ошейнике – да, подставил шею добровольно, чтобы исправить проступки собратьев-заклинателей – и лучше многих понимал, что такое чувствовать себя почти рабом. Бесправным существом, от которого время от времени бывает толк для хозяев.

Он вернулся на пастбище, вынул из пакета несколько ягод, раздавил в ладонях, омыл их соком, прежде чем прикоснуться к замку. Металл был пропитан наносным ядом и родным наговором, замочная скважина таилась в открытой львиной пасти. Собрат-рельеф пощекотал руку, сомневаясь: «друг или враг?». Димитос поспешно раздавил еще пяток ягод, капая соком в скважину и на дужку, и зашептал:

– Брат, прости! Жну, где не сеял, собираю, где не рассыпал. Ради правды и воли хочу единорогу облегчить долю. Пусть мои слова будут кинжалом, змеиным жалом, вскроют тайну, позовут хозяина. Помоги, отомкни, и вослед не прокляни.

Желтый сок смывал черные потеки, Димитос осторожно тер металл ягодами, бросая шкурки на выжженную траву. Руки пекло, подушечки пальцев быстро покрылись язвами, единорог дергался и хрипел – капли смеси попадали на кремовую шкуру. Рельефная львиная голова начала греться. Где-то далеко, в одном из миров, примыкающих к Кромке, нахмурился мастер замков, читавший толстую книгу. Тряхнул головой, всмотрелся в бревенчатую стену.

Димитос приободрился, забормотал чуть громче:

– Вот тебе хлеб, вот тебе соль, полноте зверя мучить, не свершай грех большой. Тебе и мне тут не быть, тебе и мне тут не жить, как в решете вода не держится, так пусть наговор отверзится. Отпусти нас из дома дверями, из дверей воротами, из ворот в чисто поле и на кромку.

Седой лев потер лоб, махнул рукой, словно отгонял назойливого просителя. «Не поверил», – подумал Димитос, но расстроиться и повторить попытку дозваться не успел. Наговор овеществился. От замка потянуло горелым, облачко дыма повисело над спиной единорога, приникло к земле, потянулось огромной черной кошкой со сверкающими зелеными глазами.

– На просушке посиди, в землю не уходи, свечой не гори! – приказал Димитос, крепко берясь за дужку.

Кошка настороженно мяукнула, замахнулась на него лапой с железными когтями. Он ждал нападения и успел ударить первым – наотмашь, ладонью, перепачканной соком и ядом. Соприкосновение было ощутимым, словно кисть в кипяток погрузили. Замыкающее заклинание взвыло и неохотно развеялось.

«Обманула, все-таки, поганка! – проворчал мастер замков. – А говорила – на ларь, в захоронку! Ишь!..»

Дужка со щелчком выскользнула из замка. Димитос отбросил цепь, еще раз вымыл руки соком и разогнул ошейник. Символ рабства упал на траву – тяжело и глухо. Единорог встряхнулся и пошел в сторону складских помещений, оглядываясь и призывая поторопиться.

Не было сомнений в том, что бабка прознает о краже – или цепь донесет, или колышек. Димитос переборол дурноту, навалившуюся после столкновения с заклинанием – и это спасибо, что мастер услышал и помог, а то бы летели сейчас клочки по закоулочкам. Он забрал пакет с оставшимися желтыми ягодами и поспешил к сыну и черепашке. Единорог успел первым – с любопытством и без злости обнюхал львенка и дар Чура, чихнул, подтолкнул спиленным рогом рюкзак – «бери, мол, пойдем!»

Пока Димитос прятал ягоды и черепашку и навьючивался рюкзаком, сын потянулся к морде единорога, потерся, замурлыкал и запрыгнул ему на спину. Окрикнуть, забрать Маруша Димитос не успел – единорог пошел по дорожке в сторону ворот на Кромку. Он не брыкался, не пытался скинуть мелкого седока, и это радовало. Тревожила мысль – не унес бы куда-нибудь – но Димитос решил довериться судьбе, Свечану и Чуру.

О единорогах он знал мало – эти магические существа избегали колдунов и оборотней, чтобы не стать добычей или источником ингредиентов для зелий и амулетов. Обладали своеобразным разумом и чутьем на волшбу, легко отыскивали пути между мирами, заглядывали в самые укромные отнорки и уходили, оставаясь в людской памяти ворохом легенд и наивных домыслов. Учителя в школе говорили, что истинной магией и умением проходить сквозь миры, минуя Кромку, обладают только зеркальные единороги, крайне редко встречающиеся существа, проживающие две жизни – земную и подводную. Зеркальники после первой смерти теряли рог, уходили в реку и становились вожаками табунов келпи. Спасенный спутник Димитоса был обычным серо-бежевым единорогом, от которого не нужно было ждать ни яркой благодарности, ни подвоха. Пройдет плечом к плечу, пока совпадают пути, а потом уйдет, кивнув на прощанье.

Они вышли на площадку за воротами. Единорог ударил копытом по асфальту, призывая клочья облачной дороги – Кромка тут же ответила и приоткрыла путь. Димитос пошел по уплотняющейся тропе, гадая, куда они попадут на этот раз, и удастся ли ему найти воду, чтобы хорошо вымыть руки. Единорог уверенно пересек вымощенную брусчаткой дорогу – судя по всему, по первой в цеха завозили материалы, а по этой вывозили готовый товар прямо на ярмарки и в храмы Свечана – повел мордой и двинулся по утоптанной тропинке, теряющейся в густом молочном тумане. Димитос протянул руку, чтобы забрать Маруша – на всякий случай, спокойнее будет – и почувствовал жжение в груди. Он не сразу понял, что это нагрелся карман рубашки, в который он сунул хожень.

Стукнулись, заплелись и расплелись освобожденные от тканевого плена башмачки. В лицо дунул горячий и очень влажный ветер. Еще пара шагов и они пошли по тропке между огромными папоротниками. Огромными и цветущими.

– Манит папоротный цвет, угольками рдея, заберешь его себе, ежели сумеешь, – пробормотал Димитос, оглядываясь по сторонам. – Рви, сколько в рюкзак лезет. Значит, проблема в том, чтобы вынести. Или?..

Ответом стал шум и треск. К ним приближался кто-то огромный и быстрый. В то, что их хочет поприветствовать добродушный комитет по торжественной встрече, Димитос не поверил. Он не успел забрать Маруша со спины единорога – тот помчался куда-то вглубь папоротного леса, оставляя след из смятых кустов. Два шага вслед за единорогом, взгляд на появившуюся над листьями голову на длинной шее.

«О, боги! – подумал Димитос, бросая рюкзак, хожень и стремительно раздеваясь. – Ящер? Дракон? Нет, не дракон, дикая тварь какая-то…»

Голос человека-снайпера он услышал, когда превратился и встал на лапы.