Текст книги "Игла Стёжки-Дорожки (СИ)"

Автор книги: Ната Николаева

Соавторы: Яна Тарьянова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 9 страниц)

Глава 3. Покупка и буфет

Дмитрий Генрихович посмотрел на здоровенного говорящего кота, на разросшийся куст, покрывшийся скверно пахнущими белыми цветами, и позволил Маугли спрыгнуть на землю – кроль так пнул его в живот, что дыхание перехватило. Цветы пожухли, съежились. Ветерок унес вонь тухлой рыбы, плодовые коробочки раскрылись, являя загадочные плоды – небольшие стеклянные пузырьки с пробками и цепочками-стебельками. Пузырьки были поменьше, чем тара для цветочного масла, рябили разноцветьем плоских чешуек, сухих бутонов и ягод, спрятанных за стеклом.

– Бери! – щедро предложил котяра. – Бери тот, который нравится.

Маугли зарычал – низко, грозно. Дима, который прежде такого звука от кролика не слышал, прикоснулся к вздыбившейся шерсти на спине – «тихо, не сорви гешефт» – кашлянул и уточнил:

– Слышь! А это редкость?

– Конечно! – мяукнул котяра. – Редкость редкая, у кого хочешь спроси. Дерево несбывшихся желаний. Открой пузырек и узнаешь, что тебе досталось. Может быть, тебя поцелует прекрасная принцесса, а может быть, тебе под ноги свалится мешок алмазов.

– Ага, то есть, не просто редкость. Ценная редкость. Так?

– Очень, очень ценная! – котяра выскользнул из-за балюстрады, завертелся вокруг деревца, стараясь не приближаться к Маугли. – Сорви пузырек, открой!

– А два можно?

– Ты сначала один откупорь. Потом договорим.

Кот оскалился, демонстрируя острые пожелтевшие зубы, царапнул когтями по мрамору, оставляя внушительные следы.

– Неохота мне ничего откупоривать, – сообщил Дима, встал и подошел к кусту, оставив «Винторез» на лавке. – Других забот навалом.

Он натянул рукав куртки на ладонь, наклонился, ухватил ценную редкость за основание, поднатужился и выдернул с корнем, обломав пяток мелких веток. Пузырьки попадали в кучу мусора, разбиваясь и оставляя быстро улетучивающуюся вонь и звуки – гарь, кровь, крики, стоны и проклятия. Котяра взвыл, прыгнул на Диму, но встретиться с ботинком не успел. Маугли вцепился ему в морду, подтянулся, лягнул задними лапами, располосовывая грудь и брюхо. Кроль и кот покатились по траве, разбежались, обменялись угрожающим воем. Дима отступил к «Винторезу», держа в руке теряющее пузырьки дерево и подыскивая подходящий камень. Ввязываться в драку не понадобилось: кот спасовал, вывалил ворох ругательств и сообщил:

– Ты не открыл – тот, кто у тебя возьмет, откроет. Наговор все равно его к кладу притянет. Поработаешь за меня, человек.

После этих слов котяра отступил к лестнице и растворился в сгустившемся тумане. Очередной пузырек упал с ветки и разбился. Маугли полоснул когтями, разгоняя облачко горького дыма, вызывая чей-то далекий стон.

– Спасибо, друг! – поблагодарил Дмитрий Генрихович. – Айда на базар, попробуем поменяться. Или просто загоним, чтобы были деньжата в буфете пожрать. Ну и на всякое… по мелочи.

Кроль кивнул. Дима спохватился:

– А что он там мяукал про клад? Может, надо было попробовать клад отжать? А я на дерево польстился.

Кроль отрицательно замотал головой.

– Ладно, – согласился Дима. – Обойдемся без клада.

Они вошли в подъезд, роняя пузырьки. Поднялись на второй этаж, прошествовали к «мосинке», сопровождаемые гулом удивленных голосов. Торговцы толкали друг друга локтями, указывали на Маугли, на куст, подсовывали и расхваливали свой товар. Дмитрий Генрихович посмотрел на заблестевшие глаза урюка и твердо сказал:

– Еще патроны. Б-30, с бронебойной пулей, и обычные. Бронебойно-зажигательные не надо. Хотя, если коробку добавишь, не обижусь.

Пока урюк бегал по рынку, отыскивая патроны, Дима осторожно отломил две тонкие веточки с пузырьками, стараясь не касаться стеклянной тары, и стал обладателем новехонького армейского рюкзака, аптечки и всей охапки хоженей, выложенных на прилавок. Тетка их в газету завернула, с поклоном Диме подала, ухватила ветку и слиняла, рассыпаясь в благодарностях. Да и урюк не подкачал, расстарался, притащил и патроны, и сумку-чехол для переноски винтовки, целехонькую, крепкую, с клеймом тысяча девятьсот сорок второго года – как из машины времени вынул – добавил чехол для ПУ и набор принадлежностей для чистки. Мелькнула мысль – «а не продешевил ли я?» – но Дима быстро ее отогнал. Как пришло, так и ушло. Главное, что винтовку никто перехватить не успел. Куст, в общем-то, Маугли у кота отбил, сам он только дернул. А раз Маугли против обмена не возражает, значит, так тому и быть.

Он продолжал попытки дозваться Дыма, но мысленные вопли как будто в вату падали.

«Может быть, тут что-то работает как глушилка. Надо отойти. Можно на лестницу какую-нибудь вскарабкаться, если подходящая площадка найдется – разбить временный лагерь, винтовку пристрелять. Но сначала в буфет сходим. Я толком не позавтракал, жрать уже охота. Да и кроль некормленый, вчера вечером три сосиски заточил, а утром колбасу разбросал по всей кухне, не прикоснувшись».

В последний момент аж сердце заныло, стало жалко, что ни одного пузырька себе не оставил. Вот тот, с крохотной алой гвоздичкой, издающий мелодичный перезвон… что-то знакомое было в этих колокольчиках – то ли рождественская песенка с новой родины, то ли звук кремлевских курантов.

Накатило – «открой, и окажешься там». В детстве. В беззаботном детстве, которого у Димы не было: открой пробку, сделай шаг, встань в хоровод, который закружит вокруг новогодней елки с алой звездой-верхушкой. Он почувствовал запах хвои и шоколада, потянул руку, укрепился в желании сорвать пузырек – к еловым радостям добавился пронзительный аромат мандаринов.

Маугли снова вгрызся ему в запястье – посильнее, чем когда с лестницы скидывал. Зарычал так, что Дима на два шага от деревца отступил. И наваждение рассеялось, оставив щемящее чувство в груди. Дима откашлялся, посмотрел на окровавленное запястье и буркнул:

– Спасибо.

Кроль дернул ухом и посмотрел на него сочувственно, как будто утешить хотел, да не знал как.

– Пойдем, – навьючиваясь поклажей, позвал Дима. – Сначала в скверик на лавку, я руку перебинтую, а потом в буфет. Посмотрим на ассортимент, понюхаем. Может быть, выберем что-нибудь. А если несъедобным кормят, поищем какое-нибудь кафе или кабак.

До знакомой лавочки не дошли, и не потому, что Дмитрий Генрихович был нагружен двумя винтовками и рюкзаком – своя ноша не тянула. Стоило сделать шаг от подъезда, как дорожка подозрительно зашевелилась: асфальт потрескался, сдвинулся с места, как будто на лед был уложен, а недосторой за спиной тряхнуло – спасибо, что никакие кирпичи и арматура на голову не прилетели. На барахолке раздались крики – то ли ужаса, то ли недовольства – из буфета дружно заорали в ответ. Диме пришлось подхватить Маугли с дорожки и сунуть за пазуху, потому что их чуть не затоптали. Урюки, гоблины и пресветлые эльфы бежали во все стороны, лезли заборы из бетонных плит, падали, отступали и скрывались в подвальных помещениях зданий, прячась от людей в форме.

Дмитрий Генрихович прижался к стене, посмотрел на пятнистые куртки, современную броню и разнообразное вооружение – от арбалетов до короткоствольных автоматов – и решил не рыпаться. Кроме вояк к зданию подошли два крепких бородатых мужика в бурых балахонах с капюшонами, напоминавшие священников, только вместо крестов обвешанные фенечками, и несколько не менее крепких псов – как бы ни волки. Барахолку взяли в кольцо. Прорываться было себе дороже, а это значило, что надо договариваться или косить под заблудившегося дурачка. В зависимости от строгости допроса.

Вояки Диму не тронули – скользнули взглядами по Маугли и винтовкам, побежали вверх по лестнице. Из-под бетонного забора над трамвайными рельсами выглянул знакомый котяра, зашипел – похоже, радовался тому, что у них с Маугли неприятности.

«Дым! – без особой надежды позвал Дима. – Дым! Ты меня слышишь? Я тут, кажется, опять влип…»

Желание поговорить исчезло, когда он увидел, как прямо на трамвайных путях появилась выщербленная каменная лестница. Словно с неба скинули рулон обоев или ковровую дорожку, а рулон, размотавшись и коснувшись асфальта и металла, обрел объем, оброс массивным парапетом и тяжеленными ступенями. Мелкие камушки прыгали-цокали, спускаясь с высоты, предупреждая: «С дороги! Уступи дорогу! Чур! Чур-чур-чур идет!». И снова заныло в груди, но не от обиды, что пузырька не досталось, а от нехорошего предчувствия. Как будто запамятовал о давнем долге, а теперь столкнулся с кредитором лоб в лоб, и неизбежность разговоров о забывчивости тягостнее отдачи и накопившихся процентов.

Дима опустил голову, ткнулся носом в услужливо подставленную мордочку Маугли, едва не чихнул от прикосновения к мягкой шерстке, и перевел взгляд на лестницу – чему быть, того не миновать. Перевел, рассмотрел и признал – дед не прост. Под невзрачной оберткой – потертая буро-зеленая пятнистая куртка, поизношенней, чем у бойцов, галифе, заправленные в сапоги – скрывалась сила и право повелевать. Коротко подстриженные волосы приперчила седина, выбеленные виски контрастировали с загорелой кожей, оттеняли цепко смотрящие темные глаза. От деда пахло табачным дымом, костром и оружейной смазкой, овчинный воротник куртки был подпален в нескольких местах, словно хозяин прошел сквозь пламя, не ведая преград. Именно таким Диме представлялся идеальный командир. Генерал, деливший вынужденные тяготы с подчиненными, отдающий приказы, подкрепленные личным опытом и знанием, обходившийся без парадной формы с погонами.

Дед сначала посмотрел на него равнодушно. Ступив на асфальт, кивнул подбежавшему бойцу, выслушал негромкий доклад. Из подъезда вывели парочку – урюка в тюбетейке и эльфийскую красавицу. Урюк помалкивал, эльфийка материлась. Дима опознал русские, немецкие и два бармалеевских ругательства, а о смысле остальных слов интуитивно догадался. Парочку увели по лестнице, а дед, направившийся в подъезд, задержался взглядом на Маугли, который неожиданно и восторженно замурлыкал, остановился и потер запястье, словно спохватился и проверил – а при часах ли я?

Дмитрий Генрихович опустил чемоданчик с «Винторезом» на асфальт, расправил плечи – сидевший за пазухой Маугли мешал встать по стойке «смирно» – и выпалил:

– Здравь-желаю!

Дед кивнул, и после долгой паузы проговорил:

– Точно! Львенок еще с тобой был. Я тогда подумал, что он первый меня найдет. Золтан! Проводи парня в буфет. Скажи, чтобы чай мне сделали. Я дела закончу и подойду.

Маугли спрыгнул на землю и побежал вслед за дедом, мурлыча и пытаясь держаться возле его ноги, как выдрессированная собака. Волки фыркали, мужики в балахонах посмеивались, а котяра выглядывал из-под забора, одаряя кроля волнами зависти.

«Предатель ушастый, – подумал Дима, обмениваясь приветствиями с Золтаном и подхватывая «Винторез». – Надо же! Мурлыкать он умеет! А на меня только рычал и визжал».

В буфете было пусто и, на удивление, чисто. Дородная матрона в кудряшках и накрахмаленном белом халате, встретила их приветливой улыбкой.

– Командиру чай сделай, – распорядился Золтан. – Парня накорми, если захочет.

Буфетчица кивнула, спросила:

– Твоим людям корзинку на перекус собрать? Котлетки свежие, пальчики оближешь. Могу пюре упаковать, капустного салата добавить. Ежели кто захочет – редьку быстренько настрогаю.

– Редьку не надо, – отказался Золтан, направляясь к выходу. – За корзинкой кого-нибудь пришлю.

Буфетчица захлопотала, расспросила Диму о пожеланиях – он, на всякий случай, выбрал тот же набор, который одобрил Золтан. Помогла перевязать искусанное запястье и задала странный вопрос:

– Это ты с терзаем пришел? Ему тоже котлеток отложить? Или курочку вареную погрызет? Могу раками угостить, только что кастрюлю к пиву наварила, с укропом настаиваются. Он раков любит?

Дмитрий Генрихович отделался неопределенным жестом, мучительно думая: «Что значит – "с терзаем"? Надо ли говорить, что дамочка его с кем-то перепутала? Или, на всякий случай, лучше помалкивать?». Кое-что начало проясняться после того, как он получил поднос с тарелками. Попытался расплатиться, положить деньги возле допотопного кассового аппарата, но буфетчица замахала руками:

– Перестань! Стражники всегда щедро платят, я внакладе не останусь. А если вдруг и не заплатят, от посетителей года три отбоя не будет. Много кто захочет послушать, как Чур у меня чай пил и чем я терзая кормила.

– А чур это?.. – Дима решил зацепиться за первую часть фразы, а потом и до второй добраться.

Буфетчица, быстро укладывавшая контейнеры с едой в огромную корзину, посмотрела на него с удивлением, округлила ярко-алые напомаженные губы:

– Ты, касатик, совсем пришлый, что ли? Первый раз сюда вышел? Чур – бог-пограничник, сын Ярого и Живы. Его воины следят, чтобы нечисть праздничными днями не пользовалась, не шастала по мирам, истребляя легкую добычу. Контрабандистов прищучивают – вот, как сегодня. Вышки на зыбучих тропах ставят, возвращают домой тех, кто по неосторожности на Кромку попал. Входы в запечатанные миры охраняют. Раньше отводили в Чертоги Хлады детей, пострадавших от волшбы, переправляли в лучшие миры, позволяя прожить жизнь заново. Сейчас не отводят – путь в Чертоги закрыт. Сильно это и миры, и Кромку изменило, ох, сильно…

Дима открыл рот, чтобы задать несколько уточняющих вопросов, но, пока проглатывал кусок котлеты, в буфет вошли воины Чура, и болтовня прекратилась – как ножом отрезали. После того как корзину вынесли на улицу, буфетчица забрала у Димы пустые тарелки, поставила на стол два стакана в потемневших подстаканниках, вазочку с кусковым сахаром и стеклянный чайник. В темной жидкости колыхались мелкие цветы, лениво шевелившие лепестками, на дне набухали сушеные ягоды, впитывавшие влагу и тепло. Дима вдохнул смешанный цветочно-ягодный аромат и прикрыл глаза – пахло умиротворяюще. Терпко, свежо. Вкусно.

Дверь в очередной раз открылась. Маугли покрутился вокруг стула, вспрыгнул Диме на колени, проверил стол и посмотрел с недоумением: «Эй! А где еда?»

– Варенье или мед? – спросила буфетчица у Чура. – Ежевичное вчера получила, еще не выставляла. Если хотите, банку открою, розеточку принесу.

– Не надо, – отказался тот, опускаясь на стул. – Сахара хватит.

Прежде чем взяться за чайник, он поддернул рукав куртки, вытащил из-под манжеты потертую шерстяную нитку красного цвета, обхватывающую запястье, проговорил:

– Только сейчас понял. Львенок-то был из того мира, в котором колоннаду ярмарки танками разрушили, а потом Свечана прогневили. Может, потому и не пришел, что от чужой волшбы упокоился.

– Дым? – осторожно поинтересовался Дима. – Лев? Он жив. Ну, утром был жив. Мы парой слов перекинулись.

– Что значит – парой слов? – нахмурился Чур. – Где вы с ним увиделись? Здесь? Чем он промышляет, почему к стражникам ни разу не подошел?

– Мы не видимся, – объяснил Дима, прикладывая палец к виску. – Он у меня тут звучит, в голове. Я не знаю, почему, но мы с детства друг друга слышим. И разговариваем.

– Однако… – морщинка между бровей стала еще глубже. – Неужели это я так напортачил?

Бог-пограничник налил чай в стаканы, один подтолкнул к Диме. Велел:

– Хлебни. С сахаром вприкуску. После того как отхлебнешь – возьмись за нить. Проверим мою догадку.

Глава 4. Развязанная нить

Глоток чая обжег язык, чуть слезы не вышиб, и Дима, не притронувшись к сахару, потянулся пальцами к нити. Коснулся и чуть не оглох от вопля, заполнившего зал буфета:

– Где ты? Что случилось?

Дым орал, и Дима машинально ответил на повышенных тонах:

– Не знаю! Упал, куда-то дошел… винтовку купил! Мосинку!

– Тише… – поморщился Чур. – Не в лесу.

Дым понизил голос, насторожено спросил:

– Ты не один? Рядом второй голос. Кто это?

– Хозяин черепашки, – буркнул Чур. – Слышишь меня, львенок?

– Да, хранитель границ.

– Ваши судьбы сшила Стёжка-Дорожка. Это имя тебе что-нибудь говорит?

– Крайне мало, – Дым заговорил твердо, как ученик, не стесняющийся признаться в том, что не ознакомился с дополнительными материалами. – Я читал, что она распорола все швы на свадебном платье Живы, помогая ей уйти от Ярого. Ярый до последнего дня верил, что брачные узы не позволят жене покинуть его Чертог. А они лопнули, потому что Стёжка поработала ножницами. За это – за вмешательство в судьбы богов первого круга – Ярый науськал на нее своих охотничьих псов. Покалеченная Стёжка-Дорожка окривела и обезумела, и с тех пор ни люди, ни боги, не могут предугадать своего пути. Потому что стежок ее иглы или надрез лезвиями ножниц сталкивает на кривую дорожку.

Дмитрий Генрихович ничего не понимал, но старался запомнить имена и действия. Впрочем, картина вырисовывалась и без дополнительных объяснений – бабы сговорились, кинули мужика.

– Есть и другая версия, – усмехнулся Чур. – По слухам, треснувшие узы моего отца только порадовали. Вернулась прежняя вольная жизнь без увещеваний, битвы сменялись пирами, пиры – битвами. В дни Дикой Охоты отец гонял коней по небу бок о бок с моей мачехой, Дивной. И, однажды, садясь в седло, заметил нити, привязывавшие стремя к стремени. Скандал сопровождался громом и молниями, Дивна клялась, что никогда не помышляла об ограничении его свободы… Злые языки уверяют, что псов натравила именно она, выставив Стёжке счет за топорную работу. А мой отец не стал их отзывать, проучив зарвавшуюся швалью чужими руками.

«И все равно бабы сговорились, – подумал Дима. – Хоть так, хоть этак».

– Это не меняет сути проблемы, – продолжил Чур. – Стёжка-Дорожка действительно окривела. Поначалу и обезумела – в этом не было сомнений, от нее попахивало сумасшествием, я помню. Но с тех пор случилось много охот и разрушилось много лестниц. Она могла обрести ясность ума. Возможно, швалья сейчас меняет чужие судьбы ради какой-то цели – прикрываясь давним помешательством. Я не знаю, зачем она выманила вас на Кромку, не могу понять, кто ведущий, кто – ведомый. Решил, что она опасалась тебя, львенок. Власть над камнем дается немногим. Думал, первым увижу тебя – не предполагал, что в вашем мире разрушат ярмарочную колоннаду. А на Кромку вышел человек. Человек с терзаем, спокойно добравшийся до Зыбуна, не растерявшийся, распродавший на барахолке пузырьки несбывшихся желаний, ловко уведенные из-под носа у кладовика. Как будто годами готовился к блистательному выходу. Или везуч до крайности. В любом случае, его трудно назвать прицепом. И еще…

Дима как-то незаметно доел весь сахар – только последним куском с Маугли поделился. И погладил кроля по мягкой яркой шерстке, уверяясь в подозрении, что скверным словом «терзай» называют именно его. Неужели за любовь к рыбьим головам?

– Ты меня слышишь?

– Да, – подтвердил Дым.

– Я попытался изменить волшбу Стёжки. Перевязал нить, уберегая вас от случайных выходов на Кромку, блужданий по мирам, к которым могла подтолкнуть навязанная цель. В день вашего совершеннолетия нить должна была превратиться в путеводный клубок, привести вас на любую заставу, чтобы вы выслушали предысторию, сделали выбор: служить в моем отряде или вернуться домой. Вмешаться без последствий не получилось. Я думал, что связь будет аукаться дальним эхом – ощущением чужого присутствия, обрывками далеких разговоров. Как жизнь в одной комнате, разделенной тонкой перегородкой. Вначале – громче. С годами – тише. Я понадеялся на гибкость детской психики. Привыкнете, потом, когда шепот будет звучать как отголоски сна – забудете… а вы начали переговариваться. И общаетесь до сих пор. Это странно.

– Иногда бывает плохо слышно, – влез Дима. – Было, что долго не разговаривали. А потом снова.

– Заметно, что оба чесать языками горазды, – покачал головой Чур. – Вернемся к текущему моменту. Ты пришел в Зыбун. Зыбучий отнорок.

Взгляд заставил вжаться в спинку стула. Вывернулись, вытряхнулись и перетряхнулись все прегрешения: от бомбы-вонючки, которую пятиклассник-Дима подсунул в почтовый ящик соседки, до бармалейского заказа и выстрела по газонному разбрызгивателю. Бог-пограничник покачал головой, продолжил:

– Когда-то отнорок был частью торгового мира. Сам видишь, кто-то что-то строить пытался, железнодорожные пути прокладывали. А потом мир и межмирье изрядно перетряхнуло, и из разломов поднялись зыбучие пески. Такое в последнее время сплошь и рядом случается. С тех пор, как путь в Чертоги Хлады закрылся – а это случилось год назад – всё наперекосяк пошло. Зыбучий песок межмирья – штука коварная. Он с одинаковой жадностью пожирает предметы и время, что-то переваривает, что-то выплевывает. Бывает, что и людей, и зверей прихватывает. Годы жизни не украдет, не состаришься. Но годы в родном мире пролетят как один миг. Когда вернешься – если вернешься – можешь обнаружить, что жена-красавица превратилась в старуху, дети выросли, поседели и уже собираются женить твоих внуков. Но, как я уже говорил, людей Зыбун утягивает редко. А вещи любит. Оружие часто прибирает с полей войны, там, где кровь уже остыла. Мародерская добыча оттуда же мелькает, а бывает, что и заброшенные деревни, и усадьбы песок заглатывает, если землю как следует тряхнуло. Обычно с двух-трех миров предметы перемещаются, из тех, что поближе. Здесь, за бетонной изгородью, песчаное озеро. Не каждый день, но что-нибудь на поверхность всплывает.

Дима вспомнил, что его удивила целехонькая сумка-чехол для переноски винтовки с клеймом тысяча девятьсот сорок второго года, осмыслил информацию, уточнил:

– Песок этот подарки из прошлого выплевывает? И они как новенькие?

– Да, – кивнул Чур. – Потому в таких Зыбунах барахолки и образуются. Лихие головы охотятся за добычей – крюками вытягивают, магнитами подцепляют, подбегают, хватают… иногда вместе с вещичкой проваливаются, подкармливают песок с этой стороны. Здесь отираются старьевщики, изредка мелькают серьезные торговцы антиквариатом – они в Зыбун не лезут, скупают товар оптом. Можно отхватить раритет в идеальном состоянии, только сделанный, не требующий реставрации. Понял теперь, куда тебя терзай привел?

– Примерно понял, – ответил Дима. – А можно я вас спрошу? Почему вы его так называете? Маугли – кроль.

– Он не кроль, – усмехнулся бог-пограничник. – Неужели тебе ничего не показалось странным? Ни окрас, ни умение мурлыкать?

– Он раньше не мурлыкал, – твердо сказал Дмитрий Генрихович. – Пока вас не увидел, был нормальным. Ну, почти. Салями жрал как не в себя, но… на одной морковке-то не проживешь. Жрал и жрал. Мне не жалко.

– Дай ему раков, пусть похрустит, – велел Чур буфетчице. – А нам еще кипятку, чтобы заварку разбавить и варенье. Иди, ушастый. Иди, поешь.

Маугли спрыгнул с колен Димы, помчался к буфетчице, ухватил вареного рака за клешню, вытащил из миски, разгрыз с громким хрустом.

– Это магически созданное существо, – сообщил Чур. – Помесь пантеры и зайца. Колдун назвал свое творение «терзай», обыгрывая имена прародителей и предназначение. Не ради забавы это делалось, как ты понимаешь. В том мире кролики были самыми распространенными домашними животными. А черные считались талисманами, приносящими удачу. Особенно на кораблях. Техника там была не сильно-то развита, океаны пересекали на парусниках. И пиратствовали, и дорогие товары с другого континента привозили. Кто во что горазд.

Дима посмотрел на Маугли, хотел указать деду на явное несоответствие: кроль не черный, кроль яркой тигровой раскраски! А потом решил не спорить, а дослушать. Интересно.

– Первого терзая колдун использовал для устранения соперника. Подкинул черного малыша к дому, зная, что подберут. Примета в том мире была: кто мимо такого сироты пройдет – удачу потеряет. Пока терзайчик рос, ему сена, морковки да капусты хватало. А как в возраст вошел, получил команду «фас». Перегрыз сопернику горло и отправился в поле мышковать. Не хватало травы после того, как распробовал вкус крови. Колдун его поймал и перепродал – судовладельцу, желающему разорить конкурента. Терзай изрядно проредил экипаж парусника, прежде чем моряки догадались, кто матросов истребляет. Утопили убивца, еле-еле в порт вернулись. Пожаловались. Но им никто не поверил. Колдун успел десятка три терзаев продать – закрепил форму, они сами плодиться начали. С кроличьей скоростью и кошачьими воплями по весне. Правда выплыла после того, как энергичный терзай почти опустошил монастырь Заржины-на-Каштановом-Престоле, прогулявшись по кельям. Настоятель изловил преступника и вознес горячую молитву моей сестре по матери, умоляя наставить на путь истинный, и не позволить умерщвить невинное создание, ежели на кроля наведен какой-то морок. Надо сказать, что настоятелю крупно повезло. Молитву он вознес в середине осени, как раз, когда сестра со свитой обходила миры, задерживаясь на праздниках урожая и даря благословение амбарам. Просьба вызвала любопытство. Заржина заглянула в монастырь. Природа и предназначение терзая были выяснены практически сразу. А вопрос «что с ним делать?» едва не поставил в тупик. Заржину сопровождали ее дочери Живинка и Шмельница. Живинка, унаследовавшая добросердечие и дар бабушки Живы, категорически запретила истреблять терзаев – вина, мол, лежит не на них, а на колдуне-создателе. После горячих споров – «мы не можем позволить им маскироваться под кроликов и убивать людей» – Живинка изменила внешность и предназначение кровожадных зверят. Колдун к тому времени уже умер, терзаи плодились сами по себе, и это затрудняло волшбу: проще всего было их как-то пометить и уничтожить, но Живинка не искала легких путей. Черный окрас сменила яркая тигровая шкура – дар Шмельницы, принявшей сторону сестры. Перевести терзаев на травоядный рацион у Живинки не получилось. Как были хищниками, так и остались. Но жажду человеческой крови утратили напрочь, в этом волшба не подкачала. Терзаи стали ближе к магическим котам: начали сами выбирать себе владельцев, заботиться о них, уводя на Кромку в случае опасности, снимать боль и лечить мелкие травмы, ложась на поврежденное место и мурлыча. Я часто видел их возле алтарей Тропника, где они искали себе хозяев-путешественников. Дома за ними тянется дурная слава, а на Кромке легко затеряться среди прочих диковин. У одного из моих волхов живет терзай. Бегает вместе с волками-оборотнями, они ему куропаток ловят. Лопает с чавканьем, прямо с перьями. Забавная зверушка.

Дима посмотрел на Маугли, увлеченно разгрызающего панцири и клешни, кивнул, пытаясь уместить в голове очередное знание.

– Покопаться бы, понять, как он в твой мир попал… – Чур почесал пробивающуюся щетину. – Но времени нет. Другие дела поджимают.

– Его оставили возле школы. В клетке, – сказал Дима. – Не очень давно. Меньше месяца назад.

– С тех пор, как закрылся путь в Чертоги Хлады, на Кромке творится неразбериха, – объяснил Чур. – Хожени кривят путь, лестницы путают миры, странники плутают, пытаясь найти дорогу к дому, вмешиваются в чужие судьбы, протаптывают лишние тропки. В Чертоги уходили те, в ком кипела нерастраченная волшба – за истинной смертью или новым предназначением. Кромка была единственной дорогой для тех, чья жизнь прерывалась колдовскими кознями или прожорливостью нежити. Сильные пополняли ряды моих стражей, позволяя уйти на отдых ветеранам, или примыкали к чьей-нибудь свите. Слабые погибали в пути. Избранные заново рождались рабами в других мирах, получая шанс подняться с самого дна, достигнуть величия и стать боженятами в последнем посмертии. А сейчас Кромка пропитана избыточным колдовством, которое остужалось морозом Чертогов. Старые заклятия не развеиваются, мелкие обиды превращаются в смертельные проклятия. И – самое главное – Свечан Лютый со свитой совершил круг по мирам, и снова вернулся в Замок-в-Горах. У Живинки больше нет замороженных ягод, дарующих вечную молодость, нет предмета для торга. Сейчас Свечан и свита дремлют в самом глубоком подвале, а Тальник и Живинка, старающиеся не шуметь, впервые не отпраздновали пробуждение березовых почек. Брежинки-Медвежинки, день своей первой встречи. Дело не в пиршествах, не в том, что молодежь может передраться из-за дележки территории – это меня мало беспокоит. Как подерутся, так и помирятся. Боюсь, что нарушение привычного распорядка сотрет грань между временами года. Лето будет холодным и бесплодным, зима – теплой, слякотной и голодной. Вот такая напасть.

– Простите, – подал голос Дым. – Но как можно преградить путь в Чертоги? Если это горы, почему их не сдвинет Кряж? Если это чащоба, почему путь не проторит Древобор? Если…

– Дорога скрыта туманом, – отрывисто ответил Чур. – Первая преграда – зыбучий песок. Ни обойти, ни перепрыгнуть. Песок бурый от застарелой крови, выплевывает радиоактивные кости. Из скверного места перебрасывает, и ума не приложу, где оно находится – на моей памяти такие могильники не запечатывали. Мы со Свечаном прошли по песку трижды – он зыбун замораживал, по бурым льдинам перебегали. В тумане руки не видно, ни фонари, ни светлячки не помогают. Шли по дороге. Один раз – асфальт. Второй – бетонные плиты. Третий – булыжная мостовая. А потом делаешь шаг и увязаешь в сырой земле, путаешься в корнях растений. Как будто Кромку разрезали, вторую половину перевернули и вверх тормашками приклеили. Или пришили – один раз я стяжки-канаты нащупал, прежде чем вбок соскользнул и в пропасть рухнул. А если вперед идешь, куда-нибудь, да выйдешь. На мою заставу. Или на ярмарку. Все та же Кромка, все те же миры. Кого ни спросишь – путь в Чертоги Хлады закрыт.

«Разрезали, перевернули, склеили…» – Дмитрий Генрихович подхватил на руки Маугли, снял у него с уха прилипший ус вареного рака, и блеснул познаниями по математике за шестой класс:

– Это лента Мебиуса.

– Это петля Тропника, – поправил его Чур. – Дополню для любопытного львенка: год назад Тропник посватался к дочери Кряжа, Бархане, отправился за свадебным подарком и пропал. Бархана, недовольная длительным отсутствием жениха, пустилась на поиски и тоже пропала. Мы утеряли власть над тропами и песками. А если бы и не утеряли…

Широко распахнулась дверь буфета. Золтан придержал ее, уважительно склоняясь:

– Он здесь. Прошу вас, госпожа.

Порог переступила зрелая красавица – Дима ее откуда-то знал, хотя не помнил, чтобы они встречались наяву. Может быть, во снах? Волосы цвета пшеницы, выбеленные ранней сединой, покрывал вышитый колосьями платок. Когда ткань соскользнула, укутывая плечи, Дым шепнул: «Я вижу. Вижу твоими глазами. Это Заржина, богиня плодородия. Платок в минуты нужды превращается в скатерть-самобранку». Шепот пробил заслонку в памяти, и Дима, вставший со стула и наклонивший голову, покраснел, мучительно стыдясь того, что в детстве прилепил к госпоже Заржине ярлык «заведующая». Какая, ёлкин сад, заведующая? От взгляда на подпояску-лозу дрожь пробирает – без объяснений видно, что движение руки может превратить ее в смертоносную плеть, карающую врагов. Непроста, ох, непроста сводная сестра Чура. Не только накормит голодного, но и накажет того, кто отбирает у нуждающегося последний кусок.