Текст книги "Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Набросившись на еду, мы с Ветрувией принялись обсуждать новые сорта варений, потом перешли на обсуждение нарядов дам, проходивших по площади, и сами не заметили, как слишком увлеклись, потешаясь над важными синьорами, которые проходили мимо, гордо задрав аристократические носы.

Я весело смеялась над какой-то очень остроумной шуткой моей подруги, как вдруг над моей головой раздался очень недовольный голос:

– Смеётесь? Уверены, что у вас есть повод для веселья?

Каким-то образом позади меня оказался Марино Марини – как из-под земли выскочил. Но теперь вот стоял рядом, смотрел на меня и очень сурово поджимал губы. Ах, не надо так строжиться, синьор адвокат, я-то знаю, как ваши губы умет сладко…

– Во-первых, добрый день, – сказала я тоже сухо и строго, перенимая его тон и подальше заталкивая мысли о сладких поцелуях.

– Добрый, – произнёс он с такой гримасой, что я невольно привстала с лавки.

– Во-вторых… А что случилось? – спросила я, хлопая глазами и чувствуя себя дурочкой-дурочкой. – И откуда вы здесь? Я же… – тут я указала в окно и снова захлопала глазами.

– Прошёл через чёрный ход, – отрезал Марино. – Пойдёмте, надо пошептаться.

– О-о… – я похлопала глазами на Ветрувию, та незаметно пожала плечами и покачала головой.

Мы с Марино ушли к противоположной стене, где столики были ещё пустыми, потому что посетителей было немного, и они предпочитали сидеть в тени.

– Веселитесь, значит? – свирепо зашептал Марино, сверкая глазами.

Я стояла перед ним, как первоклассница перед директором, и не понимала в чём провинилась.

– Но я же ничего не сделала… – выпалила я первое, что пришло в голову. – Что, и посмеяться нельзя? Это от радости.

– С ума сойти, какой повод для радости! – почти зашипел он. – По вашу душу приехала инквизиция, и вас подозревают в убийстве мужа!

– Но я не убивала!

– Откуда знаете? Вы же ничего не помните.

На секунду мне показалось, что я оглохла и онемела. Не ослепла, потому что продолжала видеть красавчика адвоката. Как я хотела снова его увидеть! Вот, увидела. И что? Лучше бы не видела… Хотя, смысл прятать голову в песок…

– Я многое не помню, но это помню, – сказала я максимально твёрдо. – Мужа я не убивала. Никого не убивала.

– Надо же, – хмыкнул он. – Тут помню, там не помню? Интересно получается.

– Это правда, – быстро сказала я. – А с чего вы взяли про инквизицию? Кто вам это сказал?

– А вы что, их не видели? – Марино наклонился ко мне почти вплотную, воинственно раздувая точёные ноздри. – Два доминиканца прибыли тайно, прячутся в доме судьи из Локарно. Они приехали по вашу душу, синьора Аполлинария. Вам известно, кто такие доминиканцы?

– К-кто? – переспросила я, заикаясь. – Монахи…

– Монахи, которые разбираются с ведьмами и еретиками, – отрезал он. – Вы и это забыли? Ну я напомню. Их называют собаками Господа. В честь святого Доминика, и потому что методы у них, как у собак. Честно говоря, я не знаю ни одного человека, который выжил после того, как попал к ним на допрос.

– Вы что пугаете? – пискнула я, невольно отступая, а он, наоборот сделал шаг ко мне.

Я прижалась спиной к каменной стене и ощутила холодок по всем членам.

– Почему – пугаю? Говорю всё, как есть, – он придвинулся ещё ближе и опёрся ладонями о стену, поставив их по обе стороны от моей головы.

Посмотрев направо, посмотрев налево, я так и не нашла в себе силы посмотреть прямо и пискнула:

– Не напирайте так сильно… Уберитесь… пожалуйста… Что люди подумают?

Сердце бешено застучало, в виски тоже застучало, и даже слабость в коленях образовалась. Господи, ну всё как по книжке… Какая-то Джульетта вместе с Татьяной Лариной в одном флаконе. Кто бы мог подумать, что такое бывает в реальной жизни? То есть в реальной жизни пятнадцатого века, разумеется…

– Разве сейчас это для вас важно – что люди подумают? – грозно поинтересовался Марино и не подумал убраться. – Вам лучше подумать, что будете говорить тем милым святым отцам, что приехали по вашу душу.

– Но почему они приехали? Что я такого сделала?..

– Был донос на вас.

– От Занхи?!

– Нет, не от него. Я разговаривал с ним сегодня, он ничего не знает, – Марино задумчиво нахмурился и слегка ослабил напор.

По крайней мере, от стены оторвался, и я сделала пару шажков в сторонку, чувствуя, как кружится голова от близости некоего мужчины.

– В любом случае, – продолжал этот мужчина, теперь хмуро и задумчиво глядя в окно, – чтобы вами заинтересовалась инквизиция, это должен был быть или очень влиятельный человек, или несколько человек.

– Но кто может меня так ненавидеть? – искренне удивилась я, потихоньку приходя в себя. – Ведь никому ничего плохого не сделала!

Он перевёл на меня взгляд и посмотрел так скептически, так что я сразу вспыхнула:

– Если намекаете на то, что случилось…

– Вы – самая богатая женщина в городе, – перебил меня Марино. – О ваших богатствах уже легенды складывают.

– Да какие богатства?!. Я вам должна, с Занхой не до конца расплатилась…

– А ещё завели счет в банке, купили лошадь, торгуете волшебной сладостью и отправляете товары по всему свету, – закончил за меня адвокат. – Вы знаете, что если инквизиция осудит вас, то доносчику полагается приличная доля ваших богатств?

– Как низко! – я задохнулась от возмущения.

– Остальное заберёт церковь. Точнее – орден доминиканцев. Поэтому инквизиция будет очень стараться, чтобы признать вас виновной.

Конечно же, про средневековую инквизицию я слышала – в школе ещё проходила, а потом изучала в университете. Но лично никогда не сталкивалась. Да и не желала бы столкнуться.

– И… что теперь делать? – спросила я голосом монашки. – Что они мне предъявляют?

– Пока не знаю, – угрюмо ответил адвокат. – Но лучше бы вы вспомнили всё и заранее покаялись. Чтобы потом не было слишком поздно.

Когда в тот день мы с Ветрувией возвращались домой, я была задумчивой и молчаливой, и моя подруга в конце концов не выдержала:

– Ну, говори! – потребовала она, когда мы были на полпути к вилле. – Красавчик сделал тебе непристойное предложение, и ты не знаешь – принимать или нет?

– О чём ты?! – так и подскочила я.

– Об адвокате, – невозмутимо подсказала Ветрувия, оглянувшись на меня через плечо. – Только не говори, что вы обсуждали деловые вопросы, пока он тобой стену в остерии обтирал! – и она засмеялась.

– Ты удивишься, но обсуждали именно деловые вопросы, – ответила я, напомнив себе, что Ветрувия – обыкновенная крестьянка из средних веков, поэтому не надо обижаться на её грубоватые шутки. – Синьор Марино – благородный и честный человек. У него невеста, и он хранит ей верность…

– Да оставь ты эти сказки! – тут уже моя подруга расхохоталась во всё горло. – Верность он ей хранит! И очень благородно бегает за тобой, и штаны у него очень благородно топорщатся! Спереди, – тут она показала мне кулак с поднятым торчком большим пальцем и снова расхохоталась.

– Тру-уви! – протянула я, укоризненно, сама не зная – обидеться или рассмеяться. – Я же честная вдова…

– Ладно, если считаешь, что выгоднее водить его за нос – води, – добродушно согласилась она.– Некоторым мужчинам именно это и нужно. Дашь им – сразу охладеют, а если подолом вертеть и скромницу строить, то они как с цепи срываются. В этом ты всегда была хитрюгой, так что делай, как знаешь. Я тебе полностью доверяю.

Слова Ветрувии не успокоили, а ещё сильнее растревожили.

Что я знаю о настоящей Апо? Да ничего не знаю! И она вполне могла отравить своего мужа. И вполне могла иметь кучу любовников. И один из таких любовников мог убить её… Но зачем это любовнику? Проще было бы жениться на вдове…

Я совсем запуталась.

А тут ещё эти доминиканцы, очень некстати. Как раз когда дела с вареньем пошли в гору. Дали бы жить и работать!.. Так нет же… Всё кому-то чужое счастье покоя не даёт…

Счастье…

Неужели, тут я счастлива?..

Нет, нет. Здесь невозможно быть счастливой. В этом диком, варварском, жестоком, закоснелом и невежественном мире. Умным людям, гуманным, цивилизованным здесь не рады. Моя жизнь – она в другом месте. В другом мире…

Но что такое жизнь, как не настоящее? Прошлого уже нет, будущего может не быть, и существует лишь то, что есть сейчас. Вот этот момент, который я переживаю. Эта пыльная дорога, по которой трясётся телега, эти мягкие южные сумерки, мой сад… мой адвокат…

Марино сказал, что попытается ещё что-нибудь разузнать, велел мне сидеть тише бабочки и, по возможности, не выезжать с виллы. Если выяснится что-то важное, то пришлёт Фалько или письмо. Так что мне оставалось лишь ждать и надеяться на лучшее.

Вечер я благополучно прохандрила и даже немного всплакнула, когда легла спать. Но утро следующего дня началось бодро, приехали сразу десять заказчиков из Сан-Годенцо и двое из Локарно – все желали заказать варенье «Волосы ангела» по спецзаказу.

Некоторые пытались выведать рецепт, обещали огромные деньги, но Ветрувия сразу попросила их вон, пожелав доброго пути с ветерком.

– Проваливайте! Проваливайте! – орала она вслед. – Нечего тут выведывать наши секреты! Свои заимейте!

Новый сорт варенья набирал обороты, и я даже не ожидала, что варенье из тыквы будет популярнее, чем благородное варенье из вишен или апельсинов. Но это для учительницы из русского городка апельсины были экзотикой, а для местных жителей такой экзотикой была тыква, которую только-только начали разводить в богатых садах. Да и то в качестве украшения клумб.

Три дня мы работали не покладая рук, ничего не происходило, и я понемногу успокоилась – может, ничего страшного. С чего Марино взял, что доминиканцы приехали по мою душу? Мало ли богатых людей в округе, у которых кому-то захотелось отнять денежки? Да и может, эти монахи – честные и набожные люди. Есть же среди монахов такие? Должны быть…

Вечером третьего дня, после того, как были погашены все жаровни, отдраены все медные тазы, после того, как мы с Ветрувией поужинали и вымылись в бане, я вышла на террасу, чтобы просушить перед сном волосы и полюбоваться засыпающим садом.

На столе горела всего одна свечка, и вокруг пламени летали глупые мотыльки – чёрные, с бархатистыми крылышками, и белые – с крылышками блестящими, как будто вырезанными из атласа. Я лениво прогоняла их, чтобы не опалили любопытные усики, но мотыльки всё равно летели на огонь. Глупые, глупые…

Но сердце сразу сладко защемило, вспомнился Марино Марини, вспомнился наш поцелуй в сундуке… Я вздохнула, подпёрла голову, мечтательно уставилась в темнеющие кущи апельсиновых деревьев, и прочитала нараспев:

– В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма…[1]

Мне казалось, это тягучее, тяжёлое стихотворение очень подходит тому, что произошло в Локарно, в доме судьи. Я сидела в сундуке с адвокатом и целовалась! Со мной ли это было? Просто не верится…

– Да! Сейчас самое время читать магические заклинания! – прошипел герой моих мечтаний и вынырнул из темноты прямо под перильца террасы.

Марино Марини. Живой, настоящий и… очень злой.

– Добрый вечер! – растерялась я, а сердце сразу заплясало тарантеллу. – Что-то случилось?..

– Похоже, с вами всегда что-то случается! – отрезал он. – Выйдите, надо поговорить.

– Может, вы зайдёте? – предложила я и засуетилась. – Сейчас вскипячу чай, достану варенье… Вы пробовали нашу новинку? «Волосы ангела»? Всем нравится…

– Подождите вы со своим вареньем! – чуть не зарычал он. – Выходите! Надо поговорить! Наедине!

– Хорошо, – тут я перетрусила.

Что могло произойти, если адвокат примчался ко мне на ночь глядя? Доминиканцы? Инквизиция? Сам Миланский герцог приехал по мою душу?

Сунув босые ноги в кроссовки, даже не накинув на плечи платок, я выскочила в душистую жаркую ночь в одной нижней рубашке, под которой после бани у меня, разумеется, ничего не было.

Марино схватил меня за руку и утянул в кусты, куда не достигал свет с террасы.

– Слушаю вас, – прошептала я дрожащим голосом.

– Это я вас слушаю! – вскипел он. – Я обошёл все аптеки в округе, и аптекарь из Локарно сказал, что в апреле, как раз за неделю до смерти Джианне Фиоре, какая-то женщина покупала мышьяк. Сказала, что хочет травить крыс. Аптекарь запомнил её, потому что она купила мышьяка совсем немного, для потравки крыс обычно берут больше, и ещё потому, что она была очень красивая. По описанию – так вылитая вы!

– Я? – переспросила я тоненьким голоском. – Не помню такого… Клянусь!

– В какую игру вы играете? – Марино придвинулся ко мне вплотную, и даже в темноте было видно, как дико горят у него глаза. – Зачем вы мне лжёте каждым словом?

– Никогда! – возмутилась я.

– Всегда! – выпалил он мне в лицо. – Я был в Милане, узнавал про вашего мужа. Он был кондитером, не слишком успешным, в основном ездил по герцогству, закупал сырьё и договаривался о поставках. Из Локарно вернулся, объявив, что обвенчался с молоденькой комедианткой. Церковь не назвал, но я её нашел – это церковь в Локарно. Там указана фамилия девицы – Аполлинария Дзуффоло, родом из Милана. Её родители так же родились в Милане, причем, отец – Джерардо Дзуффоло – одно время держал аптечную лавку и даже состоял в гильдии аптекарей. Потом умер, и семья разорилась. Мать тоже умерла. А отец Джерардо Дзуффоло – Ринальдо Дзуффоло – по слухам, служил у прежнего герцога шпионом, оттуда и прозвище Дзуффало – Свистун. И никакого Турина, цыган или дворян в родне Дзуффоло нет и в помине. Женились Дзуффоло тоже на миланских девицах, из простых семей. Одна ваша бабушка была дочерью каменщика, а другая – дочерью портного. Как вы это объясните?

[1] Стихи А.Ахматовой

Глава 31

Вот и всё, Полиночка. Приехали.

Опустив голову, я стояла перед разгневанным адвокатом и понимала, что всегда ждала этого – рано или поздно меня бы разоблачили. Но в то же время, я не была к нему готова. Не сейчас, не теперь – этой жаркой ночью, в саду, где всё живое – начиная от самого старого апельсинового дерева и заканчивая самым маленьким цветком, и не сейчас, когда мы с Марино одни, в темноте и так близко.

Ещё я понимала, что если Марино до всего этого дознался, то аудитор из Милана дознается тем более.

И если Апо, действительно, покупала в аптеке мышьяк, никто мне не поверит, что я не убивала Джианне Фиоре или что я… не Апо Дзуффоло.

– Что вы молчите? – не выдержал тем временем Марино. – Отвечайте – кто вы такая? Говорите, как знатная дама. Ничего не боитесь, как лесная разбойница. У вас знания философии и литературы, как у профессора из университета Праги, а знания медицины – как из университета Болоньи. Вы были комедианткой, вас подозревают в убийстве мужа, в колдовстве, и вы утверждаете, что ничего не помните о своём прошлом! Не слишком ли это странно?

Я по-прежнему молчала, а он злился всё сильнее. Взъерошил волосы, резко взмахнул руками, даже выругался сквозь зубы, а потом продолжал бешеным шёпотом:

– Получается, я лгал миланскому аудитору, залез к нему в дом, рылся в государственных документах… Я дал взятку, чтобы выяснить, чего хотят от вас доминиканцы! Мне хотелось бы знать – для чего?! Для чего я совершаю все эти безумные, законопротивные поступки?!

– И в самом деле – для чего? – тут я посмотрела ему в лицо. – Для чего вы это делали, Марино? Почему такое участие в моей жизни? Вы ведь подозреваете меня… в чем только не подозреваете…

Он остыл так же мгновенно, как вспыхнул.

Постоял, кусая губы, словно принимал какое-то непростое, даже мучительное решение, и признался:

– Не знаю. Но всё изменилось с тех пор, как вы появились. Мой город расцвёл, в нём бурлит жизнь… Даже бедняки пробуют такие кушанья, которые подают лишь на столе у герцога… Люди поют, им весело… Я давно не видел своих людей такими. Только после победы над германцами. Но жизнь – нелёгкая штука, она многих ломает. А вы появились – и теперь каждый уверен, что надо лишь приложить достаточно усилий и упорно трудиться, чтобы всё наладилось. И я сам… – тут он осёкся и замолчал

– Вы сами?.. – подсказала я, затаив дыхание.

Потому что его слова потрясли меня, поразили и – что скрывать? – обрадовали.

– И я сам изменился, – сказал он так, будто разговаривая сам с собой и прислушиваясь, что происходит в его душе. – Не понимаю, в чём дело. Как вы могли перевернуть мою жизнь за такой короткий срок? Перевернули мою жизнь, мою душу, моё… – он опять замолчал.

– Сердце? – подсказала я, кротко, и он вздрогнул и уставился на меня, глядя жадно, будто надеялся, что сейчас я скажу всё за него.

Как ученик, не выучивший урока, который ждёт, что учитель подскажет и расскажет вместо него.

– Прекрасно вас понимаю, Марино, – сказала я мягко. – Потому что я переживаю те же самые чувства. В моей жизни тоже всё изменилось, стоило мне попасть сюда… Познакомиться с вами…

Дальше произошло то, что было, в принципе, тоже ожидаемо.

Марино шагнул ко мне, и в следующее мгновение мы уже целовались, стоя под сенью вишнёвых зарослей, в душистой итальянской ночи.

В этот раз я не стала скромничать. Обняла адвоката за шею, притянула его к себе поближе и поцеловала так, что можно было получать Оскара за лучший французский поцелуй.

Где-то в глубине души я попыталась оправдаться перед самой собой, что делаю это исключительно из хитрости и ради благой цели, но… но на самом деле, я просто хотела его поцеловать. Очень хотела. И чувствовала, что это будет наш последний поцелуй, поэтому решила получить от него всё, что только возможно.

От поцелуя, конечно же. Я ведь честная вдова…

Впрочем, Марино тоже вполне заслужил своего Оскара по номинации «Самый головокружительный поцелуй», потому что спустя секунду я совершенно перестала соображать, и слегка опомнилась лишь когда Марино, оторвавшись от моих губ, впился поцелуем мне в шею, оттягивая ворот моей рубашки вниз, добираясь до груди. Но я и не подумала его остановить и вместо того, чтобы оттолкнуть, зарылась пальцами в его кудри, и позволила целовать себя, прикрывая глаза и подставляя его горячим губам шею, плечи и уже почти открытую грудь.

Он что-то простонал, и кажется, это было «Боже, Боже…», но молиться сейчас точно было не ко времени. Поцелуи стали горячее, объятия крепче, Марино набросился на меня с таким пылом и с такой яростью, что мы потеряли равновесие, я отступила на шаг, запуталась в траве, и мы благополучно рухнули прямо под вишнёвые кусты.

Я не сильно ударилась, тем более что Марино попытался удержать меня и смягчил падение, но теперь мы лежали в два этажа, и я поняла, что поцелуями тут явно не обойдётся.

Чопорный и правильный адвокат зарылся лицом мне между грудей и вовсю пытался задрать подол моей рубашки, уже ритмично прижимаясь бёдрами и подстанывая в такт движениям.

Ну и пусть…

Я имею право на безумство. Хотя бы раз в жизни.

Мне вдруг стало всё равно – что будет завтра, и будет ли оно – завтра. Значение имело лишь настоящее. Эта жаркая ночь, этот мужчина, который хотел меня с такой дикостью, с такой исступлённостью, хотя всё время утверждал обратное… Этот диковатый сад, который…

Сад. Который.

Любовная нега тотчас пропала, и я беспокойно открыла глаза. Этот сад живой. И вот сейчас, когда он следит за нами…

– Марино… – шепнула я, дрогнувшим голосом. – Остановись…

Он, и правда, остановился. Замер. Просто застыл на мне.

А потом медленно приподнялся, всё ещё прижимаясь ко мне бёдрами.

Его лицо виделось мне бледным пятном в обрамлении чёрной рамы кудрей, с чёрными пятнами глаз.

– Что ты со мной сделала? – услышала я его шёпот. – Ты меня с ума свела! Ты – ведьма?!

– Приди в себя, – опять зашептала я и попыталась похлопать его по плечу, чтобы привести в чувство, но он перехватил мою руку, встряхнул, а потом вцепился в плечи мне.

– Ты – ведьма? – уже не зашептал, а прошипел он. – Отвечай! Свела меня с ума! Я всегда жил по Божьим законам… У меня невеста… Я дал слово… А из-за тебя…

– Успокойся, – сказала я уже строже. – Вспомнил про невесту – так слезай с меня. Добрый христианин!

– Скажи, что ты со мной сделала? – он встряхнул меня. – Ты приворожила? Своим проклятым вареньем? Отвечай! – теперь он встряхнул меня довольно сильно, так что я приглушённо вскрикнула, ударившись затылком.

Я уже приготовилась влепить ему кулаком по точёному личику или укусить, если потребуется, но помощь пришла, откуда не ждали. То есть надо было этого ждать, но я совсем позабыла, что это – сад, который видит и слышит.

Гибкие вишнёвые ветки захлестнули адвоката поперёк горла, в одну секунду подняли с меня, подняли ещё выше… Я услышала хрип и сипение, и вот уже щёгольские туфли Марино болтаются на уровне моих глаз…

– Остановись! – закричала я по-русски, перепугавшись до дрожи в коленях, до полной потери разума. – Не трогай его! Отпусти! Я его люблю!..

По деревьям прошёлся тяжёлый шелест – как недовольный вздох, но дерево разжало свои ветки, и адвокат плюхнулся на траву, прямо мне под ноги, схватившись за горло и надсадно кашляя.

– Как ты? Цел? – я подползла к нему, заглядывая в лицо.

Он судорожно вздохнул, посмотрел на меня, ещё раз вздохнул и хрипло произнёс:

– Что это? Я точно сошёл с ума?

– Э-э… – протянула я.

В саду стало тихо-тихо, но на террасе стукнула дверь, свет колыхнулся и раздался встревоженный голос Ветрувии:

– Апо? Где ты? Апо! Почему ты кричишь?

– Всё в порядке! – крикнула я ей в ответ. – Иди спать!

– Всё хорошо? – Ветрувия медлила уходить. – Где ты? Я тебя не вижу…

– Труви, я в кустах вместе с синьором Марини, – ответила я ей чётко и раздельно. – Мы прячемся, поэтому ты нас не видишь. Иди спать, будь добра.

– Понятно, – тут же отозвалась она. – Тогда доброй ночи! – хихикнула и добавила: – И синьору Марино тоже!

Она ушла с террасы, унеся с собой свечу, и стало тихо и вдобавок темно.

– Я услышу какое-то объяснение? – спросил Марино всё так же хрипло.

Он покашливал и тёр шею, но было ясно, что с ним всё в порядке.

– Боюсь, ты мне не поверишь, – честно сказала я.

– После всего, что произошло, даже не знаю, чему я мог бы не поверить, – ответил он язвительно и оттолкнул мою руку, когда я попыталась дотронуться до его плеча. – Выкладывай. Ты ведьма? Продала душу дьяволу?

– Не говори глупостей, – сказала я укоризненно. – Никому я ничего не продавала. Кроме варенья. И оно, к твоему сведению, совсем не проклятое и не с приворотами. Да, я… я – не Аполлинария Фиоре.

– Новость, – хмыкнул Марино.

Мы продолжали всё так же сидеть под вишнёвыми кустами на траве, я глубоко вздохнула, хотя меня никто не душил, и продолжала:

– Аполлинария Фиоре, похоже, утонула. Это её тело находится в мертвецкой в Локарно. Меня приняли за неё по ошибке. Я пыталась объяснить им, но меня никто не слушал…

– Как можно принять одного человека за другого?!

– Получается, мы с ней очень похожи… Даже её родственники опознали меня, как Аполлинарию. Мне ничего не оставалось, как занять её место. Потому что…

– Подожди! – он перебил меня. – Ты заняла её место. Допустим. В это я могу поверить. Но кто ты такая? Почему деревья тебя слушаются? Ты заклинала их. На каком-то неизвестном языке. Не отрицай! Я сразу заподозрил, что все эти бабушкины песни – это не просто так. Это колдовские заклинания?

– Да какие заклинания? – я всплеснула руками. – Это простой русский язык. Русский. Понимаешь? Есть такая страна – далеко отсюда, на севере. Называется – Россия. И там говорят на русском языке. И там меня зовут Полина.

– Паулина? Россия?.. – переспросил он.

– Полина Павловна, фамилия – Михайлова. И я – учитель русского языка и литературы в простой школе, в маленьком городе… – я назвала ему свой город, не вполне уверенная, что сейчас адвокат способен что-либо понимать. – Только я живу в России не сейчас. Как тебе объяснить… Я живу на много лет вперёд… Сейчас меня ещё нет, да и России, как таковой, ещё нет. Там ещё великое княжество… кажется… Но это не важно. Важно то, что меня сюда забросило, и я не знаю, как вернуться. Вот и пришлось продавать варенье… Жить-то как-то надо?

Я замолчала и даже перестала дышать, ожидая, что на это ответит адвокат.

– Учительница? – переспросил он, после долгого молчания.

– Да.

– В школе?

– Да.

– Угу. А сад тебя слушается, потому что ты его научила слушаться?

В его голосе снова зазвучали язвительные нотки, и с одной стороны это было хорошо – значит, умом Марино не поехал, но с другой стороны – судя по всему, он мне не верил.

– На самом деле – нет, – призналась я. – Ничему я этот сад не учила. Звучит невероятно, но это – волшебное место. Здесь всё живое – сад, дом. Он понимает меня. Он понимает по-русски. Мне кажется, это потому, что его построили этруски, по-вашему – туски. В моём времени есть версия, что этруски и русские принадлежат к одной народности. Это не доказано, но… но ты сам видел – сад защищает меня.

Он резко заоглядывался, и я поспешила его успокоить:

– Это хороший сад! Он никому не причиняет зла! Думаю, это он притянул меня сюда… В своём мире я упала в озеро… в Лаго-Маджоре, когда прыгала с «тар…»… Упала с моста, вобщем. И когда падала, я увидела цветущий сад, а когда вынырнула, оказалась здесь.

– Получается, добрый и прекрасный колдовской сад украл тебя из твоего мира? – сухо уточнил Марино.

– Получается, что так, – согласилась я. – Но я его теперь понимаю. Это так тяжело… Когда ты один, и нет никого рядом, с кем можно поговорить на своём языке… Или хотя бы, чтобы кто-то тебя понимал. Чтобы рядом была родственная душа.

– Душа у сада? У дома? – уточнил адвокат.

– Знаешь, я не католичка, я принадлежу к православной церкви, но у нас считают, что у каждого места есть свой ангел. Наверно, и здесь живёт ангел…

– Или дьявол, – буркнул он.

– Ты живёшь в этих краях столько лет, а ничего не слышал про волшебный сад, – заметила я. – Не это ли – лучшее доказательство, что ангел этого места никому не причиняет вреда и тихонько грустит в одиночестве?

– С ума сойти, как трогательно, – опять проворчал он.

Ветки вишни колыхнулись, и он тут же подскочил, готовый обороняться. Но я помахала рукой, успокаивая дерево, поднялась на ноги сама, попутно приводя в порядок наполовину свалившуюся рубашку, и сказала:

– Но всё это неважно. Главное – что я не убивала ни Джианне Фиоре, ни Аполлинарию Фиоре, и не покупала мышьяк в аптеке. Я не знаю, что будет дальше, но сейчас я рассказала тебе правду. Раньше врала, да. Но разве можно поверить в мой рассказ? Это звучит, как бред.

– Тут согласен, – кивнул он.

– Всё верно, – я позволила себе тихонько засмеяться. – Было бы бредом, если бы не это, – и произнесла по-русски: – Садик, будь другом, дай мне апельсин.

Я протянула руку, и апельсиновое дерево наклонило ветки, положив мне в ладонь круглый и крупный плод.

– Вот… Это доказательство, что я говорю правду, – я протянула апельсин Марино. – Никакая я не ведьма. Просто женщина. Просто потерялась. Надеюсь, когда-нибудь сад отпустит меня, и я смогу вернуться домой. У меня там мама, отчим, ученики… Там моя жизнь.

Марино молча взял апельсин из моей руки и теперь держал его перед собой. И молчал.

– Ты мне веришь? – спросила я, невольно робея. – Мне очень важно, чтобы хоть один человек мне верил. И понимал. Я тут совсем одна…

– Мне надо вернуться, – Марино разжал пальцы, и апельсин упал в траву.

– Марино, подожди! – я схватила его за локоть, пытаясь остановить.

– Уже поздно, меня ждут, – сказал он, освобождаясь. – Доброй ночи, синьора Фиоре.

Он пошёл, не оглядываясь, и я только и смогла сказать саду:

– Пусть идёт. Не трогай его.

Марино растворился в темноте, а я ещё долго стояла под вишней, и мне очень хотелось заплакать, но слёзы не текли.

Потом я опомнилась и побрела к дому.

Всё верно – уже поздно. А завтра – новый день. И варенье само себя не сварит.

Конец первой книги.