Текст книги "Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

– Вы – синьора Аполлинария Фиоре? – осведомился папаша Барбьерри, задирая породистый длинный нос, а синьора скривилась, поджимая губы.

– Да, синьор, – кивнула я. – Хотели поговорить со мной? О чём?

Взгляд синьоры Барбьерри стал пристальнее и теперь вполне мог замораживать воду в лёд на расстоянии.

– Меня зовут Агапито Барбьерри, – назвался отец Козимы, важно выпятив грудь. – Меня тут все знают. Наша семья весьма влиятельна в в этих местах.

Он замолчал, и, видимо, мне следовало что-то сказать.

– Очень рада за вас, – снова кивнула я. – Чем обязана?

– Пройдёмте в кабинет, – предложил синьор Агапито, указывая на маэстро Зино, который чуть не приплясывал в сторонке, приглашая нас в приватную комнату, где предпочитали наслаждаться едой и вареньем знатные синьоры, которые брезговали гулять там же, где простолюдины.

Лично я предпочла бы поговорить с родителями Козы при свидетелях, в общем зале, но чета Барбьерри уже прошла в кабинет, и маэстро делал мне выразительные знаки, чтобы я поторопилась.

Да ладно. Не съедят же они меня, в конце концов.

Я зашла в комнату, где стоял красивый дубовый столик, и вместо лавок – мягкие креслица. Отсюда через окно во всей красе был виден канал, и ветерок играл лёгкими занавесками с оборками и вышивкой – совсем как на моей вилле.

Дверь за мной быстренько закрылась, и папаша Барбьерри заговорил чётко и напористо.

– Перейдём сразу к делу, – сказал он, хмуря брови. – Вы ведь деловая женщина, как говорят?

Неужели, речь, всё-таки, пойдёт о варенье? Я тайком выдохнула. Наверное, синьор Фу – повар из остерии «Манджони», наплакался об упущенной выгоде. Будут переманивать…

– Сколько вам надо, чтобы вы завтра уехали отсюда подальше? – спросил синьор Барбьерри. – Я сегодня же рассчитаюсь с вашим кредитором Занхой и сверх этого выплачу вам определённую сумму, но вы должны пообещать, что никогда не вернётесь в Сан-Годенцо.

– Что? – переспросила я, чувствуя себя невероятно глупо.

Папаша и мамаша раздражённо переглянулись, а потом папаша повторил:

– Какую сумму вы хотите за то, чтобы оставить моего зятя, Марино Марини, в покое? Тысячу флоринов? Две тысячи? Я готов заплатить уже сегодня, только чтобы завтра вас и близко рядом с Сан-Годенцо не было.

– И поклянитесь на Библии, что не будете искать встреч с синьором Марини, – вставила своё словцо синьора Барбьерри. – Моя дочь не желает, чтобы над ней смеялись перед свадьбой. И вообще, это никуда не годится, что вдова крутит любовь направо и налево. Куда только церковь смотрит!

Ну вот. Полиночка вляпалась в некрасивую историю, как муха в варенье. Мне, с одной стороны, было неловко, а с другой – обидно. Ещё и бегала сегодня в адвокатскую контору. Прямо соскучилась.

– Господа, – сказала я медленно, собираясь с мыслями. – Вы всё неправильно поняли. Вам нет необходимости платить мне. Между мною и синьором Марини исключительно деловые и дружеские отношения, ваша дочь может быть спокойна…

Мамаша сказала «хо-хо!» и возвела глаза к потолку, а папаша свирепо вытаращился на меня.

– Дружеские? – заявил он, не потрудившись понизить голос. – Да вы с ума сошли! Какие дружеские отношения могут быть с вами! С вами!.. – тут он окинул меня презрительным взглядом от макушки до пяток.

– Цену себе набивает, – сказала синьора Барбьерри мужу, словно я была пустое место.

– Сколько вы хотите? – продолжал он. – Три тысячи? Четыре? Не слишком ли дорого себя оцениваете?

– Прошу успокоиться, – сказала я, прежде всего призывая успокоиться саму себя. – Вопрос не в деньгах и не в их количестве. Я – честная вдова, что бы вы там себе ни выдумали. У меня своё дело, и я не намерена менять место жительства только потому, что ваша дочь приревновала меня к вашему зятю. К тому же, смею заметить, синьор Марини – мой адвокат, у нас заключен договор, я плачу ему каждый месяц десять флоринов. А вот вашим зятем он ещё не стал.

– Какая дерзость, – прошипела синьора Барбьерри, буравя меня взглядом. – Вы на что намекаете? Что он им и не станет? Агапито, ты слышишь?!

– Ни на что не намекаю, – сказала я с достоинством, пока Агапито свирепо раздувал ноздри, а потом продолжала: – Вы сами слышали, что я – деловая женщина. Вот и подхожу к вопросу по-деловому. У меня здесь дом, работа, которая приносит доход, я содержу семью покойного мужа и не интересуюсь чужими мужчинами. Мне сейчас не до личной жизни. Я только оплакала мужа, его ещё даже не похоронили, а вы приходите с подобными обвинениями. Не боитесь, что Господь накажет за клевету на беззащитную вдову?

– Это вы-то беззащитная? – возмутилась мамаша. – Вы – хищница! Бегаете за моим зятем, как лиса за петухом! Весь город говорит об этом! Моя дочь страдает! А она, к вашему сведению, честная, невинная девушка! Слёзы невинных дев слышат небеса! Вы ответите за всё, блудница! Ведьма!

– Тише, Биче, – одёрнул её муж и обратился ко мне: – Я дам вам десять тысяч золотом. Этого достаточно, чтобы уехать и начать своё дело в другом месте. И вашей семье, поверьте мне, будет спокойнее. Тем более если вас не интересует синьор Марини, то вам нет разницы, где варить варенье – в Сан-Годенцо или, к примеру, во Флоренции.

– Для меня есть разница, – сказала я твёрдо. – И дело тут не в деньгах. Я не уеду, и прошу больше меня не беспокоить. Не намерена выслушивать ваших оскорблений. Ещё раз назовёте меня ведьмой или обвините, что я отбиваю жениха вашей дочери, подам в суд за клевету. И отсужу у вас те самые десять тысяч, которые вы мне с такой спесью предлагаете.

– Ах ты!.. – начала гневно синьора Барбьерри.

– Тише, Биче! – снова сказал синьор Барбьерри, недобро глядя на меня. – Это ваше последнее слово, синьора Фиоре?

Я молча и сдержанно кивнула, хотя внутри всё кипело от возмущения и обиды.

– Хорошо, пусть будет так, – синьор Агапито взял жену под руку. – Продолжайте своё сладкое дело, – это он произнёс особым, насмешливым и презрительным тоном. – Только не проторгуйтесь. А то пожалеете, что отказались от выгодного предложения.

Они вышли из кабинета, а я осталась стоять, глядя в окно, где по солнцем ярко блестела вода, и разливалась игривая песенка о том, как полезна морковь для красоты, здоровья и… любовных утех.

Глава 27

– Что значит – не сделаете? Мы же договорились! – я стояла напротив маэстро Павони, уперев руки в бока. – Мы договорились – двести горшков на полсетье и двести – на один сетье! Я вам задаток заплатила!

– Задаток верну, – быстро ответил маэстро Павони, пряча глаза. – Глины нет, выполнить заказ я не смогу. Обратитесь к другому горшечнику, синьора.

– Так и сделаю! – пообещала я. – Давайте сюда деньги!

Получив обратно задаток, который неделю назад внесла за новую партию посуды для варенья, я отправилась в другую лавку.

Через три дня после отправки первой партии варенья в обозе Занхи, на виллу «Мармэллата» примчался сам хозяин обозов, но уже не для того, чтобы драться, а чтобы заключить договор на новую поставку варенья. Судя по всему, мои сладкие горшочки разлетелись, как горячие пирожки, и народ требовал новых. Договор мне пришлось заключать в компании Пеппино, и я вынуждена была признать, что пацанчик знал своё дело, хотя и очень напрашивался на подзатыльник.

Цену я сразу повысила – десять флоринов за горшок, как и для остерии «Чучолино». Занха попробовал торговаться, но быстро сдался, и я поняла, что могла бы запросить флоринов пятнадцать, если не больше. Договорились на двести горшков, но я заказала у горшечника в два раза больше, чтобы сразу делать варенье в запас. Договорилась, заплатила половину – и вот, получите! Прямо нож в спину! Потому что у меня на вилле оставалось горшков пятьдесят, если не меньше.

В следующей лавке меня ждало разочарование – горшечник заблеял что-то про недостаток рабочей силы и невозможность выполнить работу надлежащего качества. В третьей лавке мне попросту отказали, заявив, что взят большой заказ, и мои горшки никого не заинтересуют даже за двойную цену.

Тут я заподозрила неладное, и окончательно убедилась, что это заговор, когда получила отказ и в четвёртой лавке – под надуманным предлогом.

– Вы уверены, что это ваше решение? – холодно спросила я у горшечника. – Или с вами поговорил кто-то из уважаемых людей города? Господин Барбьерри, к примеру?

Горшечник стрельнул глазами туда-сюда, и я поняла, что не ошиблась.

Значит, семейство Козимы не разговоры со мной разговаривало. Объявили мне войну. Использовали своё влияние в Сан-Годенцо.

Всё же, я обошла всех горшечников, одного за другим, но везде получила отказ. Завтра надо будет ехать в Локарно. Не получится в Локарно – надо найти горшечника в другом городе. Вряд ли у синьора Барбьерри такие связи, что мне откажут все горшечники в округе. Кто-нибудь да согласится. Но всё это – время… А партия варенья должна уйти в Милан согласно договору…

Можно было пожаловаться Занхе, пусть бы его головорезы ответили Козимочке и её родственникам их же методами, не всё ведь честных вдов пугать, но Занха уехал по делам в Рим. Вернётся хорошо если через полторы недели. Марино Марини тоже нет в Сан-Годенцо. Что он там за подарки покупает, интересно? Золотую карету и серебряное платье, наверное?

Но страдания по адвокату пришлось отложить. Сейчас у меня были проблемы поважнее разбитого сердца.

Если допущу просрочку, Занха точно по головке не погладит. И хорошо, если просто поставит на счётчик, насчитывая пени, а не обреет мне голову на площади и не погонит по улицам голой.

Я стояла посреди торговой улицы, кусая губы и раздумывая, что предпринять. Мне срочно нужна тара под варенье. Насколько же проще с этим было в моём мире! Хочешь – бери керамику, хочешь – стекло. А тут стекло стоит, как яхта миллиардера…

Взгляд мой упал на лавку торговца тканями. А что если упаковывать варенье не в горшки, а в льняные мешочки? Конечно, жидкое варенье в них не нальёшь, но можно сделать цукаты, которые бабушка называла «сухим вареньем». Положить сухое варенье в мешочек, перевязать верёвочкой, и получится красиво и мило, в прованском стиле. И транспортировать сухое варенье проще…

– Самый лучший некрашеный лён, – объявила я, ворвавшись в лавку.

– Сколько изволите, синьора Фиоре? – промурлыкал торговец, поглядывая на меня, как кот на сметану.

– Подождите, сейчас подсчитаю… – я быстро умножила в уме.

Если шить мешочки тридцать на тридцать сантиметров… И мне понадобится, как минимум, двести штук…

– Двести сорок локтей. Даже двести пятьдесят, будьте добры.

– Сколько?! – торговец так и подскочил.

– Двести пятьдесят локтей, – повторила я, отсчитывая задаток. – Доставьте на виллу «Мармэллата», будьте добры.

В этот же день производство варенья на моей вилле претерпело существенные изменения. Ветрувию, синьору Ческу и остальных чуть не хватил удар, когда я, слив сироп с вишни, вывалила ягоды на противень, застеленный пергаментом, и поставила его на солнце, прикрыв редкой тканью, от мух. Невозмутимой осталась лишь тётушка Эа, за что я была ей втайне благодарна.

Привезли льняную ткань, и наша команда по варке варенья переквалифицировалась в швейную команду. Мешочки были сшиты, хорошо прошпарены, высушены на солнце, и через два дня мы уже снимали пробу нового лакомства.

– Боже… это еда ангелов… – произнесла растерянная Ветрувия, первой попробовав цукаты из вишни.

В этом я была с ней полностью согласна. Таких великолепных цукатов не готовила даже моя бабушка. Готовые вишни я обсыпала сахарной пудрой, перетерев несколько кусочков сахара в каменной ступке, стряхнула излишки, потом взвесила порции, расфасовала по мешочкам и перевязала ленточкой.

Получилось очень красиво. А уж какой аромат исходил от этих мешочков – и не передать!..

Первую пробную партию выставили на продажу в остерии «Чучолино», и к вечеру не осталось ни одного мешочка, а на виллу хлынула волна заказов на новое лакомство, потеснив по популярности даже знаменитое варенье из моркови.

Времени оставалось мало, и несколько дней я работала, как одержимая, и в назначенное время нужное количество варенья отправилось с караваном Занхи в Милан. Поверенный синьора Занхи, правда, сперва опешил от вороха льняных мешочков, которые загрузили вместо привычных горшков. Но, попробовав новую продукцию, и выслушав мои объяснения, что так мы сэкономим, потому что не будет разбитой тары и разлитого варенья, согласился на замену, пусть от хозяина и не было таких распоряжений.

Ветрувия лишь моргала, когда в нашем сундучке прибавлялись расписки об очередном вложении в банк.

– Если так пойдёт, – заверила я её, – мы рассчитаемся с долгом раньше, чем планировали. А Барбьерри помрут от огорчения!

– Ты ничего не боишься! – Ветрувия смотрела на меня во все глаза. – У нас сейчас достаточно денег. Может, прикупим себе что-нибудь из нарядов? Я хочу кружевную шаль и новые башмаки.

– На этой неделе я выпишу тебе премию, вот и купишь всё, что хочешь, – пообещала я. – И, пожалуй, надо премировать Жутти. Она сделала двойную норму. Это заслуживает прибавки к жалованию.

Да, зарплату моё семейство получало исправно и чётко. Я составила график выплат и заставляла каждого прикладывать в графе о получении денег большой палец, вымазанный в чернила. А то потом с синьоры Чески станется объявить, что они ни сольдо не получали, и что жадная невестка их обманула.

Наконец, я могла задуматься о покупке лошади и повозки, чтобы не арендовать их у синьора Луиджи каждую поездку. Маэстро Зино любезно подсказал, к кому я могу обратиться, и уже на следующий день на вилле «Мармэллата» появился новый обитатель – смирная лошадка Фатина, которая так же смирно и послушно возила нас с Ветрувией в Сан-Годенцо, когда надо было отвезти очередную партию варенья в остерию или сделать покупки.

Потихоньку и я училась управлять повозкой, но всё равно чаще всего вожжи держала Ветрувия. В новой кружевной шали и туфлях из красной кожи она была просто неотразима, и когда мы появлялись в Сан-Годенцо, на нас глазели все, кому не лень.

В очередную нашу поездку, когда я вместе с маэстро Зино должна была подсчитать доходы от продаж за неделю, Ветрувия отправилась на рынок, прикупить чего-нибудь вкусного, а я расположилась за столом в углу остерии, обложившись бумагами и зажав в зубах перо, которым делала записи. Возле меня стояла чашечка цикория, услужливо предложенная хозяином заведения, и я была так увлечена работой, что не обращала внимания на игривые взгляды посетителей и не менее игривые новые куплетцы из песенки про великолепную морковку. Постепенно остерия опустела – но это только до вечера. После работы тут снова будет столпотворение… Рядом остался лишь Фалько, которому я хотела поручить отнести пару горшков с вареньем синьоре Ортензии, которая была слишком стара, чтобы кататься на виллу за готовым товаром, и я решила побаловать милую старушку доставкой на дом.

Пока я заканчивала записи, Фалько уплетал сухое варенье из яблочных долек, которыми я его угостила. Перебирая бумаги, я в порыве делового рвения сунула писчее гусиное перо в зубы. Так было проще и быстрее, чем ставить перо в чашечку, потом затачивать, да ещё вытирать чернильные кляксы со стола.

– Смотрю, вы времени даром не теряли, – раздался совсем рядом голос, от которого моё сердце ёкнуло так сладко, словно его полили самым отборным вареньем.

Оглянувшись, я увидела Марино Марини. Медленно поднялась и только тут вспомнила, что по-прежнему держу перо в зубах.

Ну чудесная встреча! Лучше не придумаешь!

Быстренько спрятав перо за спину, я успела пожалеть, что не купила кружевную шаль, как Ветрувия. Стою в поношенной юбке, в застиранной кофте, в кроссовках, и с небрежно повязанным на голове тюрбаном.

А Марино Марини – красавчик и щёголь, как всегда.

Он был в дорожной куртке, в запылённых сапогах, и в коричневых кожаных штанах в обтяжку. Штаны сидели на нём, как влитые, куртка была до талии, чтобы удобнее держаться в седле, и от этого объёмный гульфик, в который пряталось мужское достоинство, был открыт для обозрения.

Я ничего не смогла с собой поделать – стрельнула на гульфик глазами, пытаясь понять, прилично ли разгуливать в таком виде средь бела дня. А то бедных женщин заставляют носить длинные юбки в такую жару, а сами…

Стало и жарко, и холодно, и страшновато, и весело одновременно. А всего-то – мужика увидала… Ну ты, Поля, совсем уже до ручки дошла…

– С возвращением, синьор Марини, – сказала я, стараясь отвести взгляд от гульфика, но как-то плохо получалось. – Покупки удались? Мне сказали, что вы отправились в Милан, покупать подарки для невесты.

– А мне сказали, что вы тут начали войну с семейством Барбьерри. – ответил адвокат, уперев кулак в бок. – И что это за песенку я слышу на каждом перекрёстке? Что это за великолепная морковка, позвольте спросить? Пока ехал по городу, надо мной не смеялись только собаки!

– Хотите спою, синьор? – сунулся ему под руку Фалько, поспешно дожёвывая очередной засахаренный ломтик. – Милая песенка! Это синьора Фиоре сочинила!

– Даже не сомневался, – заметил Марино ледяным тоном

– Нет, совсем не так, я всего лишь придумала припев… – попробовала я оправдаться.

– Морковка в деревне лучше растёт! Тогда она слаще, чем сахар и мёд! Марино кариссимо, морковка – белиссима!.. – как нарочно донеслось с улицы через открытое окно.

– Это уже переходит все границы, – процедил адвокат сквозь зубы.

– Клянусь… – начала я, но тут он шагнул ко мне, и я получила крепкий шлепок пониже спины.

Признаться, это потрясло меня ещё больше, чем внезапное пришествие адвоката в Сан-Годенцо. На несколько секунд я окаменела и онемела от такой наглости со стороны «доброго христианина». То есть вот так и полагается приветствовать честную вдову? Женщину, между прочим. Которая старше, между прочим…

А может, я просто безумно обрадовалась, и от этого у меня что-то в голове разладилось, и я задохнулась, чуть не лопнув от переизбытка чувств.

Но прежде, чем успела всё это осмыслить, я в ответ тоже шлёпнула Марино Марини по обтянутой кожаными штанами попке. Шлёпнула так, что отбила себе ладонь. Да, собственно, там попка была, как каменная. И круглая. Ну вот не грешно ли христианину иметь такую круглую…

Тут мне удалось сфокусировать зрение, и я обнаружила, что адвокат смотрит на меня потрясенно, словно я пролетела по городу голой и на метле. А ещё за нами с любопытством наблюдал Фалько, который как раз сунул в рот ещё однин сладкий яблочный ломтик.

– Что смотришь?! – выпалила я, обращаясь к мальчишке.

Он даже не подумал смутиться, а лишь хохотнул:

– А я ничего не видел, синьора! – и убежал, заливаясь смехом.

Мы с адвокатом остались наедине. Посетителей в остерии не было, маэстро Зино и его помощник стучали кастрюлями в кухне, и лишь с улицы доносились плеск воды и городской шум, который нет-нет да прорывался песенкой про великолепную морковку.

– Мне показалось, или вы меня ударили? – поинтересовался Марино, грозно сверкая глазами.

– Вы первый начали, – не пожелала я пугаться этого грозного сверканья. – Вы что себе позволяете?! Шлёпайте свою невесту! Без пяти минут жених!

– А вы – без пяти минут висельница, – заявил он с холодным бешенством. – Но для вас это, конечно, мелочи жизни.

– В каком это смысле? Висельница? Вы о чём? – ответила я, но сердце снова ёкнуло, и на этот раз вовсе не от сладости неожиданной встречи.

– В самом прямом, – Марино схватил меня за руку и притянул к себе, понизив голос. – Я только что с вашей виллы, хотел вас предупредить, но вы уехали в Сан-Годенцо, как оказалось. Прямо сейчас всё ваше семейство везут в Локарно, где они будут допрошены аудитором герцога Миланского. Искали вас, но не нашли!

– З-зачем допрашивать? – от этой новости я начала слегка заикаться.

– Знаете, синьор делла Банья-Ковалло мне не доложил, – съязвил Марино, но вид у него был вовсе не шуточный. – Если взяли всё семейство, то дело серьёзное. И я бы советовал вам сейчас же удрать куда-нибудь подальше. Во Францию, например.

Я разжала его пальцы, освободив руку, и некоторое время стояла, обдумывая эти ещё более неожиданные новости. Хотя, такие ли неожиданные? Кое-кому не терпится убрать меня из этого города… Неужели, тут поработала семейка чудной Козимы? И что они могли наплести? Обвинить меня в ведьмачестве? Но даже Занха отказался от обвинений… Скажут, что я соблазняю адвоката? Да бросьте. Я – вдова. Мою невинность или отсутствие её сейчас уже никто не докажет, а Марино подтвердит, что никакого соблазнения не было.

– С чего бы мне убегать? – сказала я, наконец. – Я не сделала ничего плохого.

– Вы уверены? – уточнил адвокат и очень пристально посмотрел на меня.

– Абсолютно, – я ответила ему таким же пристальным взглядом. – Сдаётся мне, что за всем этим стоят ваши будущие родственники. Мне предлагали кучу флоринов, чтобы я перестала соблазнять вас и поскорее уехала из Сан-Годенцо. Вы теперь предлагаете мне то же самое. Вы не в сговоре со своим тестем? Милейшим синьором Агапито?

– Впервые об этом слышу! – сердито воскликнул Марино. – И вы…

– И я отказалась, – сказала я тоже сердито. – Но не из-за ваших прекрасных глаз. У меня только-только начались поставки в Милан и Рим, я должна Занхе деньги, кормлю семью. Не хочу ломать то, что с таким трудом построила. Женитесь поскорее на своей Козиме, чтобы она угомонилась! Подарки ей отдайте, что ли…

– Какие подарки?! Вы бредите?

– Те подарки, за которыми ездили в Милан, – сказала я со значением.

На щёчках у него проступил румянец. Значит, не так уж я была неправа. Подарки в Милане покупались. И почему-то это волновало меня сейчас гораздо больше, чем какой-то там аудитор с труднопроизносимым именем.

– И я сейчас же еду в Локарно, – продолжала я твёрдо, – чтобы разобраться с обвинениями против меня.

– Неразумно, – только и сказал он.

– Да плевать, что вы думаете, – сказала я. – Надеюсь, аудитор – не круглый идиот, и он разрешит дело справедливо. Он не идиот?

– Далеко нет, – ответил Марино и недовольно поджал губы.

– Вот и замечательно, – подытожила я и позвала: – Маэстро Зино!

Хозяин остерии тут же выглянул и кухни, увидел адвоката и просиял.

– О! С возвращением, синьор Марини! – завопил маэстро. – Что вам подать? У нас сегодня отменная свинина!

– Благодарю, я не голоден, – сухо ответил тот. – И уже уезжаю.

– Куда? – хором спросили мы с маэстро.

Я, правда, тут же отвернулась, собирая бумаги, потому что это было не моё дело – куда он там собирается ехать.

– Еду в Локарно, – ответил Марино. – Нас с синьорой Фиоре там ждут. По делам.

– Вы… – я снова посмотрела на него.

– Поеду с вами, – отрезал он. – Я ведь ваш адвокат. Пока.

– Ну, пока – да, – признала я. – От ваших услуг я не отказываюсь.

– Буду ждать снаружи, – он кивнул маэстро Зино и вышел из остерии.

– Что-то случилось? – подбежал ко мне повар.

– Обычные дела, – сказала я небрежно. – Большой заказ ожидается. Просят приехать в Локарно. Бумаги со стола уберите, будьте добры. Я почти всё подсчитала, потом доделаю. И дайте мне какую-нибудь корзину, покрасивее.

Корзину мне хозяин принёс, я сложила в него несколько мешочков с сухим вареньем, и как раз вернулась Ветрувия с полным мешком покупок.

– Адвокатик приехал? – спросила она. – А почему он топчется снаружи?

– Слушай, Труви, – сказала я, аккуратно подбирая слова и отводя её в сторонку, чтобы хозяин не услышал, – только что всех наших повезли в Локарно, что-то выясняют. Искали меня, но пока не нашли.

– В Локарно? – насторожилась она. – Туда-то зачем?

– Какой-то миланский аудитор приехал, какой-то… Баня-Ковала…

– Тиберто делла Банья-Ковалло? – живо переспросила Ветрувия и перекрестилась: – Святые угодники!

– Ты его знаешь?

– Его все знают, – она с беспокойством посмотрела на меня. – А мы-то ему зачем?

– Не доложил, – ответила я совсем как Марино. – Но я собираюсь с ним встретиться. Наверное, это из-за Барбьерри. Хотят выжить меня из Сан-Годенцо всеми способами. Ты можешь не ездить…

– Конечно, я поеду! – возмутилась она. – Представляю, что там Ческа со своими толстухами сейчас наплетёт!

– Спасибо, – я с признательностью пожала ей руку.

– Поехали, тайный совет ждать не любит, – Ветрувия закинула мешок с покупками за прилавок, одёрнула фартук и поправила кружевную шаль.

Мы запрягли Фатину, Ветрвия села на облучок, взяв вожжи, я устроилась в повозке, а Марино Марини на своей вороной лошади мургезскойпороды ехал впереди.

Пока добирались до Локарно, Ветрувия шёпотом рассказала мне, кто такой Тиберто делла Банья-Ковалло из Милана.

Происходил он из не слишком древнего, но достаточно известного рода кондотьеров – предводителей небольших армий, которых часто нанимали на службу вельможи или даже целые города. Синьор Тиберто прославился тем, что создал совсем другую армию – которая воевала не при помощи пик и арбалетов, а при помощи перьев и бумаги. Он входил в тайный совет Милана, был доверенным лицом герцога Миланского, и в его ведении находилось разрешение всех судебных дел страны. Эдакая высшая судебная инстанция. Выше него только герцог и Господь Бог.

Синьор Тиберто создал целую сеть шпионов, и даже – по слухам – использовал какие-то тайные письмена, передавая важные послания, чтобы никто кроме уполномоченных лиц не смог бы прочитать.

Его прозвали Гаттамелато – Медовый кот.

Я прыснула, услышав такое прозвище, но Ветрувия укоризненно покачала головой.

– Это потому что он хитрый, – сказала она неодобрительно. – Улыбается, всегда спокойный, но у кота в мягких лапах прячутся острые коготки, не забывай. И зачем мы ему понадобились? Может, дело не в нас? Может, это Ческа что-нибудь натворила?

– Или выяснилось про очередной долг Джианне, – вздохнула я, обдумывая сведения о Медовом коте. – Что толку гадать? Приедем – узнаем.

В Локарно мы прибыли часа через четыре, и сразу отправились в дом суда. Нас с Ветрувией, разумеется, туда не впустили, а Марино Марини прошёл. Мы приготовились долго ждать, но адвокат вернулся почти сразу же. Да не один, а в сопровождении двух вооружённых солдат.

– Синьор Банья-Ковалло ждёт нас, – сказал он, глядя на меня таким взглядом, что я невольно поёжилась. – Вашу семью пригласили на опознание, – добавил Марино быстро, – в Лаго-Маджоре нашли труп. Говорят, что это – тело Аполлинарии Фиоре.

– К-кто?.. – я опять начала заикаться.

Солдаты тут же встали справа и слева от меня, пресекая любую пытку к бегству.

– Идёмте, – коротко сказал Марино.

– Вы с ума сошли? – поразилась Ветрувия. – Какая Аполлинария? Какой труп? Вот она – Аполлинария! Живая и здоровая!

– Вас тоже там ждут, синьора Фиоре-вторая, – Марино бросил на Ветрувию быстрый взгляд. – Синьор Банья-Ковалло желает говорить с вами лично.

– Угодники небесные, спасите нас, – прошептала Ветрувия, заметно бледнея, но кивнула довольно твёрдо.

Я вспомнила про свою корзину и пожелала взять её из повозки. Мне это позволили только после тщательного осмотра содержимого корзины. Сухое варенье пахло весьма заманчиво, и оба охранника жадно принюхались, но когда я предложила угоститься, оказались и сразу посуровели.

– Идите вперёд, синьора, – строго сказал один из охранников. – Не задерживайте.

Мы вошли под своды здания, в прохладную, сырую тень, и пока шли по коридору, выложенному каменными плитами, каждый наш шаг подхватывался многократным, мрачноватым эхом.

Поднялись на второй этаж, и там обнаружили всё моё семейство. Под вооружённой охраной, на скамеечке в рядок сидели синьора Ческа с дочерьми, тётушка Эа и Пинуччо. Увидев нас, все, кроме тётушки, встрепенулись, и синьора Ческа завопила, как резаная:

– Вот она! Это из-за неё! Самозванка! Самозванка!! А я сразу заподозрила неладное!..

– Что за бред вы несёте, матушка… – начала Ветрувия, но успокоить «матушку» было уже невозможно.

– Она убила моего сына! Она убила мою невестку! – вопила Ческа. – Господи! Мы все погибнем из-за неё!

Миммо и Жутти, слегка опешив, смотрели на мать, но быстро опомнились и захныкали, пустив слёзки и причитая в два голоса.

Тётушка Эа заметила меня и с безмятежной улыбкой помахала рукой.

Пинуччо съёжился, зажав ладони между колен, и лицо у него было перепуганным.

Что касается меня, то я просто остолбенела и онемела, не зная, что сказать и как отреагировать на эти обвинения.

Охранники с любопытством уставились на меня, никто и не подумал одёрнуть Ческу, и она продолжала кричать. Марино Марини один не потерял самообладания. Он взял Ветрувию за локоть и с совершено невозмутимым видом отправил в кабинет за массивной дверью тёмного дерева. Потом точно так же поступил и со мной, подтолкнув вперёд чуть ли не силой. Дверь закрылась, теперь крики Чески слышались приглушенно, словно издалека. Впрочем, через несколько секунд стало тихо. Видимо, синьора Ческа поняла, что нет смысла зря сотрясать стены, которые всё равно останутся глухи к её воплям. Я глубоко вздохнула, оглядываясь.

Ну что ж, Поля. Вот и дожили. Ты же знала, что ты – не Аполлинария. Рано или поздно подобное должно было случиться. Только вот кто подскажет, что сейчас делать?.. Надо успокоиться, собраться… Ты ни в чём не виновата, ты никого не убивала…

– Синьора Аполлнария Фиоре, синьора Ветрувия Фиоре, – чопорно произнёс Марино. – Обратите внимание, что они не скрываются, и что прибыли по доброй воле, как только узнали, что вы их разыскиваете, синьор Банья-Ковалло.

– Обращаю внимание, обращаю, – раздался спокойный, приятный, с ласковыми нотками мужской голос.

Комната ничем не отличалась от кабинета Марино Марини в Сан-Годенцо. Если только была побольше. В окно бил солнечный свет, у противоположной стены стоял массивный стол, со стопками бумаг. За столом сидел мужчина лет пятидесяти или чуть меньше. Он был худощавый, темноволосый и черноглазый, как почти все местные жители. Одет в простую чёрную одежду, и его можно было бы принять за простолюдина, если бы не белый кружевной воротничок и толстая золотая цепь с медальоном поверх чёрной дорожной куртки.

Лицо у синьора было смуглым, со впалыми щеками, густыми бровями, и он чуть улыбался, разглядывая меня с ласковой благосклонностью, но я сразу почувствовала пристальное, угрожающее внимание. Улыбка, благожелательность – всё это было маской. Передо мной вовсе не милый дядя с торговой площади Сан-Годенцо. Прищурил глаза, улыбнулся ещё шире, но взгляд внимательный, цепкий. Вот точно – как кот. Сытый, вальяжный, но в любой момент может вцепиться когтями.

Ветрувия трижды пихнула меня локтем в бок, прежде чем я сообразила, что надо поклониться.

– Синьора Аполлинария Фиоре – это вы, я полагаю, – любезно сказал мне синьор с медальоном.

– Всё верно, синьор Банья-Ковалло, – ответил за меня Марино Марини. – Смею заверить, что до вашего приезда ни у кого не возникло сомнений, что эта женщина – именно та, за кого себя выдаёт. И даже её свекровь, которая сейчас так пронзительно вопит, не сомневалась, что синьора Аполлинария – её невестка.