Текст книги "Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Глава 24

Утро следующего дня я встретила в прекрасном расположении духа, потягиваясь на своей постели. Лил дождь, но на моё настроение это ничуть не повлияло.

Вчера Марино Марини так и не поговорил с семейством Фиоре, зато сидел и смотрел, как мы с Ветрувией перебираем ягоды, отмеряем сахар, подвариваем их и ставим на холод. Мы болтали, пили чай, пообедали и поужинали с вином и в приятной компании. Адвокат был любезен, мил и галантен, и всё подливал и подливал нам вина. Я пила мало, потому что не любила вино, Ветрувия разбавляла вино водой, разговорчивее не стала, и было видно, что чувствует она себя неуютно.

Зато мне всё нравилось. И хотя я понимала, что мы с усадьбой действуем мошеннически и в сговоре, но так приятно, что Марино Марини никуда не ушёл, а сидит вот здесь, на террасе, говорит всякую чепуху, и мне смешно, потому что шутит он по-настоящему остроумно и смешно, как умный и образованный человек, каких мало даже в моём мире.

И то, что ночью синьор адвокат не прокрался ко мне в спальню (чем я была слегка разочарована, что уж скрывать), лишний раз говорило о его благородстве.

Мечта, а не мужчина. Так и хочется слегка его испортить.

Но утром, припомнив наши вчерашние посиделки, я подумала, что это неправильно – когда женщина из двадцать первого века и мужчина из пятнадцатого так хорошо понимают друг друга. К тому же, у него есть Коза… То есть невеста…

Это неправильно, но так… чудесно.

Потянувшись, я спрыгнула с кровати, распахнула окна и сделала зарядку, мурлыкая под нос песенку. Потом оделась, причесалась и постаралась поэлегантнее завертеть тюрбан на голове, и впервые пожалела, что не послушалась Ветрувию и не прикупила что-нибудь из одежды, понаряднее.

В доме было ещё тихо, и я, не удержавшись, приоткрыла дверь в гостевую комнату. Однажды здесь спал малыш-певец, а теперь спит самый красивый мужчина на свете…

Марино Марини, действительно, спал. И, действительно, был прекрасен во сне, как ангел с полотен Рафаэля, Леонардо и Боттичели вместе взятых. Он был точно таким, как в моих вчерашних мечтах – на белоснежной подушке рассыпались тёмные кудри, губы слегка приоткрыты, между ними поблескивают белоснежные зубы… Будто он и во сне насмешничает.

Тихонько закрыв дверь, я спустилась на первый этаж и попыталась приготовить завтрак. Именно – попыталась. Потому что у меня только и получилось, что сложить в печку дрова, но как я ни старалась, не смогла выбить искру при помощи огнива.

За этим занятием меня и застала Ветрувия.

Подруга выглядела неважно – и дело было вовсе не в синяке. Она сама как-то осунулась, под глазами залегли тени, и взгляд был беспокойный.

– Что ему здесь нужно, Апо? – зашептала она.

Сразу было понятно, о ком речь.

– Я же говорила, – ответила я, старательно лупя камнем о железяку, – решил охранять нас.

– А по-моему, он шпионит за нами, – сердито заметила Ветрувия и спросила: – Ты золу выгребала?

– Что? – переспросила я.

– Золу из печки выгребала? – повторила моя подруга и со вздохом отобрала у меня огниво. – Я ведь уже раз десять тебе говорила, – она принялась доставать из печки сложенные мною поленья, – сначала надо выгрести золу, а потом разжигать.

– Прости, совсем забыла, – покаялась я. – Почему ты думаешь, что он шпионит? Для чего ему это? Он – мой адвокат, защитил меня от Занхи, от того актёра на площади защитил… Да и мы с тобой – не засланцы враждебной страны. Мы с тобой две бедные женщины, которые нуждаются в помощи.

– Не знаю, – Ветрувия с сомнением покачала головой, стоя на коленях возле печки. – Он всё тут осматривает, везде суёт нос… Даже посуду вчера рассматривал…

– Ой, он просто ценитель прекрасного, – отмахнулась я. – Разжигай печь, надо готовить завтрак. Что сегодня сделаем? Может, яичницу с овощами? Всё-таки, мужчина в доме, его надо кормить сытно.

– Хорошо, пусть будет яичница с овощами, – не слишком охотно согласилась Ветрувия.

Пока она занималась печкой, я пробежалась до огорода, вырвала морковку, головку лука и пучок сельдерея, вымыла их колодезной водой и вернулась обратно в дом, после чего с огромным удовольствием занялась готовкой.

Когда Марино Марини спустился к нам (при полном параде, кстати, в белой рубашке и алом камзоле с вышивкой), на столе уже стояли вазочки с вареньем, заваренный чай и нарезанный тонкими ломтями, поджаренный до золотистой корочки хлеб.

– Доброе утро, синьор! – весело поприветствовала я адвоката. – Через пару минут будет готова самая прекрасная яичница, которую вы когда-либо пробовали! Лучше может быть только яичница, приготовленная синьором Зино, но с ним я не смею соревноваться.

– Благодарю, – ответил Марино Марини сдержанно и немного строго, как-то странно поглядывая на накрытый стол, – но сегодня я хочу причаститься, поэтому есть не буду.

Вот так-так. А я старалась, готовила. А он причащаться собрался…

– Разве вы не идёте в церковь? – поинтересовался адвокат ещё строже.

– Нет, – сказала я, пожав плечами. – Зачем в церковь?

– Сегодня Пятидесятница, если забыли, – напомнил мне Марино то, чего я и знать не знала. – В церкви будет праздничная служба. Полагаю, там будут все… добрые христиане.

– Полагаю, что да, – согласилась я с ним. – Но, видите ли, синьор, я принадлежу к другой конфессии…

Теперь на меня уставилась и Ветрувия. Да с таким изумлением, что я слегка перетрусила.

– Вы иудейка? – спросил Марино Марини тоном, каким можно было спросить, не людоедка ли я.

Полиночка, да что же ты тупишь. У них тут на религиозной почве войны происходят, а ты говоришь что-то про иные конфессии. Ещё не хватало, чтобы тебя тут как иудейку Ревекку из «Айвенго» за человека не считали.

– Ну что вы, разве я похожа на иудейку? – попыталась свести я наш разговор на шутку. – Тоже, как и вы, добрая христианка, но у меня столько дел…

– Какие дела могут помешать общению с богом? – произнёс адвокат тоном заправского проповедника.

– Признаться, у меня и праздничной одежды нет… – попыталась я уклониться от подобного общения. – А идти на встречу с Богом в обтрёпанной юбке…

Что-то не слишком я горела желанием топать куда-то в деревню, чтобы побывать на экскурсии в католическом соборе. У меня есть более важные дела, и вообще… Так-то я – православная христианка, меня крестили… А, их же тоже крестят.

– Богу без разницы – в какой одежде его дети предстают перед ним, – сказал Марино Марини с такой строгостью, что я чуть не встала по стойке «смирно». – В конце концов, в этот мир мы приходим, вообще, без одежды.

– Боюсь, меня не поймут, если я появлюсь в церкви в костюме Евы, – призналась я чистосердечно. – Хотя виноградный листочек мне очень бы пошёл, знаете ли…

По взгляду «доброго христианина» был ясно, что смысл сказанного дошёл до него не сразу. Но когда дошёл, бравый герой порозовел щеками, как застенчивая девица.

– И ведь как раз сегодня я не смогу посетить церковь, – сказала я быстро, пока он не успел ничего сказать. – Передайте мои извинения небесам.

– Почему не можете? – требовательно спросил он.

– Вы меня как будто допрашиваете, – улыбнулась я. – Когда женщина говорит, что не может, мужчине надо просто принять на веру её слова. Примите на веру, синьор.

– Не понимаю, что может останавливать вас от исполнения христианского долга, – продолжал упорствовать он.

– Вы адвокат или государственный обвинитель? – упрекнула я его. – Бывают такие дни, когда женщине разрешается не посещать церковные службы. У меня как раз именно такие.

Ветрувия изумлённо открыла рот, а синьор Марини стал красным, как помидор, пробормотал что-то вроде извинений и рванул к выходу.

– Там дождь! Промокнете ведь! – крикнула я ему вслед.

– Душа важнее пятки! – полетело из прихожей.

– Фанатик, – покачала я головой, а потом погладила деревянную стену дома и сказала по-русски: – Если можно, убери дождь, пожалуйста. Подхватит ведь воспаление лёгких…

– Что ты говоришь? – спросила Ветрувия.

– Молюсь, чтобы дождь прекратился, – пояснила я, глазом не моргнув.

Похоже, умение врать становится моей сильной стороной.

Дождь, и правда, почти сразу прекратился, и даже солнце выглянуло. Ветрувия посмотрела в окно, покачала головой и поставила на стол яичницу, которая подпеклась чуть сильнее, чем нужно.

– Слушай, а ты почему в церковь не пошла, если сегодня большой праздник? – спросила я у неё, усаживаясь за стол.

– Да откуда я знала про праздники? – искренне удивилась Ветрувия. – Ческа за этим следит. Сказала бы – так пошла. Но ты же у нас учёная. Я думала, ты знаешь.

– Не знаю, забыла, – в очередной раз соврала я. – Ладно, давай поедим. Не пропадать же такому вкусному завтраку.

Днём мы с Ветрувией были заняты вареньем, наведались к семейству Фиоре, чтобы проконтролировать их работу, поставили ещё десять горшков с черешневым вареньем, но всё время за работой я ловила себя на том, что поглядываю в сторону дороги – не возвращается ли на виллу «Мармэллата» синьор Марини.

Вещи он оставил, так что была надежда, что хотя бы за вещами приехать должен. Но ведь может и прислать кого-нибудь…

Особенно после моих двусмысленных шуточек.

Надо завязывать со своим юмором из двадцать первого века. В пятнадцатом не оценят. Ещё потом и обвинение какое-нибудь состряпают, от дражайшей инквизиции.

Только инквизиции мне не хватало к долгу в десять тысяч флоринов.

День прошёл, наступил вечер, мягкие сумерки окутали сад, дом, а Марино Марини так и не вернулся. За ужином я постаралась не показать, как разочарована, зато Ветрувия болтала, не умолкая, и приговорила остатки вина, которым нас накануне угощал адвокат. Потом она отправилась спать, а я, с тяжёлым сердцем заперев дверь, пошла мыться. В такой жаре я не могла представить, как можно лечь спать, хотя бы не ополоснувшись.

Баня, уже привычно, была затоплена, и оставалось лишь удивляться, почему домик точно так же не растапливал печь, когда я по утрам мучилась с огнивом и трутом.

Я подкинула дров, плеснула на камни настоем смородиновых листьев, и растянулась на полке, позволяя ароматному пару окутать тело точно так же, как сумерки – дом.

Если закрыть глаза, то можно представить, что я в обыкновенной русской бане, у себя на родине, а не затерянная в веках… Одна… Без поддержки… Меня никто не знает, не понимает…

Тут захотелось поплакать от жалости к себе и – немного – от обиды.

Обещал защищать… Передумал, что ли? Или синьорина Коза запретила?..

Ладно, что уж страдать…

Я плеснула ещё воды на камни и блаженно вздохнула, когда горячий пар окутал кожу.

Если некоторые решили поиграть в благородство, а потом передумали, то я точно не буду переживать по этому поводу. И когда увижу этого адвокатишку снова, то и глазом не моргну. И разговаривать с ним буду строго официально.

Дверь резко распахнулась, и я, взвизгнув, подскочила на полке.

На пороге стоял герой моих мыслей – Марино Марини, тот самый, с кем я собиралась глазами не моргать при встрече.

Он был в дорожной куртке, в высоких сапогах и… и с совершенно безумным лицом.

– Что случилось? – спросила я, заплетающимся языком.

В голове сразу пронеслась вереница картин – за мной едет инквизиция, Занха с головорезами уже подбирается к вилле, начался пожар или военные действия со стороны Германии…

Адвокат не ответил. Он смотрел на меня, причем – не в лицо, смотрел долго, а потом хрипло спросил:

– Что вы тут делаете?

– Что я тут делаю? Моюсь, – ответила я, понемногу приходя в себя. – А что вы тут делаете?!

– Я? – повторил он, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

– Нет, я! – передразнила я его, догадавшись, наконец, прикрыть грудь ладонями и забросить ногу на ногу, чтобы не слишком светить прелестями.

– Мне казалось… – наконец и синьор Марино догадался – отвернуться. – Мне казалось, вам нужна помощь.

– Конечно! Спинку потереть! – я не удержалась и прыснула, потому что ситуация получилась нелепая. – Только вы что-то без мочалки и даже сапоги не сняли. А может, виноградный листочек принесли?

Это стало последней каплей, и бесстрашный адвокат вылетел вон пулей. Я быстро ополоснула волосы, окатилась водой сама, завязала на макушке «гульку», набросила рубашку, даже не позаботившись о корсаже и юбке, и вышла из бани, стараясь сдержать улыбку, которая лезла совершенно по-дурацки.

Марино Марини далеко не ушёл – топтался в кухне, при свете одинокой свечи. Выглядел он несколько смущённым, и я решила его подбодрить.

– Не стесняйтесь, – сказала я, остановившись на пороге, – ничего особенного не произошло. Уверена, вы видели в жизни пару-тройку голых женщин. Хотя бы в древнеримских статуях.

Некоторое время синьор Марини посматривал на меня, перекатываясь с пятки на носок, а потом спросил:

– А где вы видели эти статуи?

– Ой, да где только не видела, – отмахнулась я. – Кстати, как прошла праздничная служба? Почему она была такая длинная? Или вы ещё куда-то в праздничный день заезжали? Есть хотите? Ветрувия уже легла, но остались сыр и хлеб… Сейчас чай вам заварю… – я взяла со стола огниво и зависла перед печью, вспоминая, что надо сделать прежде.

Кажется, Ветрувия говорила выгрести золу. И куда её выгребать? И чем?

– Не надо чая, – остановил меня Марино Марини. – Обойдусь сыром и вином.

– А вина не осталось, – сказала я виновато.

– Тогда ничего не надо, я не голодный. Так где вы, говорите, видели статуи, оставшиеся от римлян?

– Дались они вам, – теперь я чувствовала лёгкое смущение.

Но вино-то было привезено для нас, и то, что мы его выпили – это не преступление… А вот чтобы Мариночка укладывался спать голодным…

– Мы вскипятим воду на печке в бане! – придумала я и чуть сама себе в ладоши не захлопала. – Сейчас поставлю в ковшике…

Я убежала в баню, подкинула несколько поленьев и поставила на камни медный ковшик с водой. Когда вернулась в кухню, чтобы закрыть на стол, Марино Марини уже сидел на скамейке возле окна, меланхолично подперев голову кулаком.

– Вы так и не сказали про статуи, – снова напомнил он мне. – Просто если мне память не изменяет, вы говорили, что жили в Милане, а статуи, насколько я знаю, собраны в Риме.

– Вы забываете, что я была актрисой бродячего театра, – нашлась я очень быстро и опять готова была сама себе поаплодировать за находчивость.

– И были в Риме? – уточнил Марино.

– Проездом, – кивнула я, доставая хлеб и сыр, а к ним – черешневое варенье, которое приготовили с Ветрувией только сегодня.

– И проездом заглядывали к Папе Римскому?

– При чём тут он?

– Насколько я знаю, римские статуи находятся в папском дворце. Вот я и думаю, как вы туда попали? Представляли комедию?

– Знаете, – произнесла я с притворным возмущением, потому что было ясно, что я опять попала впросак, – и Папам Римским не чуждо ничто человеческое! А вообще, неприлично спрашивать у женщины о её прошлом, если она не хочет о нём говорить. То, что вы вломились ко мне во время мытья, ничего не меняет, вы мне не муж.

Упоминание о бане сразу отбило у Мариночки охотку расспрашивать о голых статуях, а я задумалась, стараясь не подавать виду, как насторожили меня эти расспросы. Ветрувия не зря подозревает адвоката. Что-то тут не так. Но, с другой стороны, с прежней Апо он виделся мельком, мало ли что показалось при первой встрече, а врать я уже наловчилась. И всегда можно сказать, что у меня провалы в памяти.

– Ездил сегодня к Занхе, – объявил Марино, когда чай был заварен, процежен по чашкам через ситечко. – Договорились о встрече через три дня.

– Почему не завтра? – удивилась я, протягивая ему блюдце, где лежал кусок хлеба с ломтиком сыра, политый вареньем.

– Синьор сказал, что пока не готов встретиться с нами.

– Что это с ним? Не заболел ли? – поинтересовалась я с преувеличенной заботой. – Или вас испугался? Смелости набирается?

– Наверное, собирает армию, чтобы точно ничего не бояться, – усмехнулся Марино мне в тон.

– Кто, вообще, такой, этот Занха? – спросила я. – Что он из себя представляет? То, что он – животное, я уже поняла. Но есть же у этого животного семья, какое-то дело в жизни? Чем он занимается?

– Торгует вином в Рим и Милан, – пояснил адвокат, уплетая мой импровизированный бутерброд с вареньем за обе щеки. – У него виноградник рядом с Локарно. Дело не слишком большое, но процветает. Вино всегда в цене.

– Это верно, – согласилась я. – Винишком, значит, балуется?..

– Не передумали встречаться с ним? Мой вам совет – лучше бы сидели на вилле. И в следующий раз запирайте дверь на ночь.

– Но дверь была заперта!..

– Открыта, – сказал он строго. – Я хотел постучать, и тут её открыло сквозняком. Когда я увидел, что дверь открыта, а потом услышал… хм… стоны… – тут Марино замялся.

– Бедной женщине уже и постонать нельзя, – сказала я, начиная догадываться, кто так любезно впустил адвоката.

– У вас что-то заболело? – он посмотрел на меня с беспокойством.

– К вашему сведению, синьор, женщины иногда стонут и от удовольствия.

Он закашлялся, поперхнувшись, и я заботливо похлопала его по спине.

Прокашлявшись, он посмотрел на меня с упрёком и возмущением, и произнёс негромко, почти шёпотом:

– Но вы же были там совсем одна!

Тут я хохотала минуты три, если не больше. На меня просто напал какой-то дурацкий нервный смех, и я никак не могла остановиться. Пока я смеялась, Марино смотрел на меня без тени улыбки, забыв и про чай, и про варенье.

– О да, я была там одна, – сказала я, вдоволь насмеявшись, – со мной не было домовых, чертей или демонов, я просто мылась и позволила себе пару раз вздохнуть от удовольствия. Потому что расслабиться в бане после честного трудового дня – это одно из удовольствий, синьор, которые женщина может себе позволить в этой жизни. Горячая ванна, вкусная еда, интересная театральная пьеса, а совсем не то, что вы подумали. Добрый христианин.

– Откуда вы знаете, о чем я подумал? – быстро нашёлся с ответом Марино Марини и так же быстро добавил: – Уже поздно, если не возражаете, я отправляюсь спать.

И он почти бегом умчался на второй этаж.

– А если возражаю, то что ты сделаешь? – сказала я, когда адвокат уже не мог меня слышать, и подпёрла голову кулаком, глядя, как пламя свечи отражается на блестящем крае вазочки с вареньем.

Глава 25

Дни до встречи с Занхой прошли тихо и мирно.

Наверное, потому, что Марино Марини вёл себя подчёркнуто вежливо, отстранённо и немного сухо. Просыпался, завтракал, уезжал в Сан-Годенцо, вечером возвращался, говорил, что поел в городе и отправлялся спать. Поговорить с ним мне почти не удавалось, и я подозревала, что адвокат специально избегает разговоров со мной. Особенно наедине.

Я его прекрасно понимала, даже соглашалась, что поступает он правильно. И хоть была слегка разочарована, но скучать мне было некогда.

Заказы сыпались, как из рога изобилия, на виллу приезжали уже не только из Сан-Годенцо, но и из Локарно, и из Сан-Антонио, и даже из Валькувии и Аркумеджи, которые находились в другой области.

Чтобы не запутаться в заказах и предоплатах, я вела подробные записи. Синьор Марино заглянул в них и был очень удивлён, но мои бухгалтерские занятия одобрил.

Ческа и её доченьки вели себя примерно, что тоже не могло не радовать.

Работы прибавилось, и я целый день крутилась, как хомяк в колесе – то принимала заказы, то помогала семейству Фиоре собирать фрукты и ягоды, то отмеряла сахар и пряности, тщательно всё взвешивая и записывая, чтобы потом не вспоминать, что положили в особенно удачное варенье. Не забывала я и о специалитетах. В кладовой усадьбы уже стояли пробные варенья из лепестков фиалки, розовых лепестков, сельдерея, огурца, и на этом я останавливаться не собиралась.

А ещё вовсю поспевали груши, яблони грозили сломаться под весом спелых плодов, апельсинов было сколько угодно, а на смену черешне пришла вишня.

В назначенный день мы с Марино Марини отправились на встречу с Занхой. Ветрувия снова взяла в аренду лошадь синьора Луиджи, и крепко держала вожжи, посматривая по сторонам. Марино ехал верхом, я – в повозке, держа на коленях завёрнутую в ткань книгу, а в ногах – корзину с несколькими горшками варенья. Так, на всякий случай.

Перед визитом к Занхе мы заехали в банк, и после недолгих формальностей я получила на руки вексель с печатями банка на шесть тысяч флоринов.

Когда мы с Марино Марини вышли из здания банка, я не удержалась и снова развернула вексель.

– С ума сойти, какие деньжищи, – вздохнула я и не удержалась, чтобы не подсчитать в уме: – Получается, на шестьдесят либров золота!

Здесь считали либрами. Причём, как я уже поняла, в каждой области либр был на свой лад – где-то больше, где-то меньше. В Сан-Годенцо придерживались миланских либров, и это означало, что сейчас я держала в руках что-то около двадцати одного килограмма чистого золота. И ещё четырнадцать килограммов была должна, но об этом даже думалось с трудом.

Марино как-то странно взглянул на меня. Может, подумал, что я слишком жадная?

– И за что? – продолжала я, покачав головой. – За сахар и пряности…

– За бессмертие, – поправил меня адвокат и посоветовал: – Держите вексель при себе, не размахивайте им.

– Боитесь, что ветер унесёт? – проворчала я и засунула бумажку под рубашку, в лифчик – в извечный и самый надёжный женский сейф.

– Боюсь, что я ещё не взял кинжал. А вексель на шестьдесят либров нуждается в охране. Как, впрочем, и вы, – ответил Марино, мазнув взглядом по краю моего корсажа.

То есть по тому месту, куда я сейчас прятала вексель.

– Что? – тут же спросила я. – Сами же сказали спрятать.

– Зайдём в мой кабинет, – он сразу отвёл глаза. – Возьмём оружие и двух свидетелей, если Занха пойдёт на уступки. Не передумали встречаться с ним лично? Будет безопаснее сходить мне.

– Послушайте, Марино, – я повернулась к нему и посмотрела прямо в лицо.

– В чём дело? – он слегка стушевался и стрельнул глазами по сторонам.

– Жутко благодарна вам за помощь, и за беспроцентный кредит, – продолжала я, – и я, конечно же, не смогу раскидать кучу здоровенных бандитов при помощи веника…

– Метлы, – коротко поправил он меня.

– Да, метлы. Но вести переговоры о моёмделе я вполне могу. Ценю ваше участие, но вряд ли вы сможете убедить синьора Занху в том, в чём он убеждаться не хочет. Тем более, вы уже пытались это сделать.

– Так и вы пытались, – напомнил он. – И безуспешно, как я понимаю.

– Тогда я не была готова, – ответила я невозмутимо. – А теперь у меня факты, аргументы и прекрасный метод убеждения.

– Это какой же, позвольте спросить? – адвокат опять стрельнул глазами, но вовсе не по сторонам, а за край моего корсажа.

И вряд ли высматривал там припрятанный вексель.

– Деньги, Мариночка, деньги, – позволила я себе немного фамильярности и процитировала, переделав на мой неуклюжий старо-итальянский: – «Всё куплю», – сказало злато». Дать бессмертие синьору Занхе я не смогу, но сыграть на его жадности попытаюсь. Вдруг сработает.

– Хм… – только и произнёс Мариночка, слегка покраснев.

Я забрала из повозки книгу, поручила Ветрувию заботам синьора Зино, и в сопровождении адвоката, его секретаря и сторожа адвокатской конторы – того самого старика, с которым всё время сталкивалась на входе – отправилась к дому синьора Занхи.

Виноторговец жил очень даже неплохо, и простой и грубоватый снаружи дом потряс меня роскошью и богатством внутреннего дворика.

Стены тут были расписаны яркими картинами, в центре внутреннего двора журчал фонтан, украшенный мраморными статуями, и сам Занха был наряжен в шёлк, бархат и в шляпу с красными перьями, под стать своему жилищу.

Хозяин дома сидел в массивном кресле, возле фонтана, а рядом стоял круглый столик на изогнутых резных ножках. На столике красовалось расписное керамическое блюдо с фруктами. Яблок и груш лежало немного, так что я сделала вывод, что перед нами просто хотели похвастаться красивой посудой.

Кроме Занхи во внутреннем дворе нас ждали человек двенадцать мужчин. По виду – отъявленных головорезов. Оружия при них я не увидела, но это не значит, что оружия не было. Вон, по адвокату тоже не скажешь, что вооружён до зубов. По крайней мере, парочку кинжалов он спрятал в складках одежды, и один засунул за отворот сапога.

Я нервничала из-за такого подхода к банальным переговорам. Если уж опытный адвокат готовится к самому настоящему сражению, то что делать мне? Спрячь я за корсаж даже кухонный нож, он мне не поможет. Я просто не смогу им воспользоваться.

Впрочем, секретарь и сторож ничуть не волновались. Похоже, они не раз участвовали с Марино в такого рода делах, и секретарь прихватил с собой свинцовую коротенькую дубинку, которая прекрасно умещалась в широком рукаве, а у сторожа была с собой трость с массивным набалдашником, и я сильно сомневалась, что трость нужна была старичку-бодрячку исключительно для ходьбы.

В такой компании я почувствовала себя совершенно лишней. И совершенно беспомощной.

Но стоило посмотреть в хмурую физиономию Занхи, как я сразу перестала себя жалеть и мысленно приказала не сомневаться.

Просто представим, что я веду урок в одиннадцатом классе. Не совсем корректное сравнение, но… похоже ведь.

– Добрый день синьор Занха, синьоры, – я строго кивнула хозяину дома и его бандитам. – Погода сегодня чудесная, не находите? И туфли у вас под стать погоде – какой чудесный голубой бархат.

Это был первый приём – начать урок не сразу с задания, а привлечь внимание учеников. Чтобы они слегка озадачились и начали слушать внимательнее – что это с училкой сегодня?

Занха тоже озадачился и посмотрел на свои туфли.

Они, действительно, были просто роскошными – ещё и с серебряной фигурной пряжечкой.

– Принесла вам вексель на часть суммы, – продолжала я, не давая Занхе опомниться, – на шесть тысяч флоринов, синьор, и ещё принесла вот это, – я положила на столик книгу, пододвинув блюдо. – Перейдём к делу, – я развернула ткань, в которую был завёрнут старинный фолиант, и продемонстрировала его Занхе, который так и подался вперёд. – Вот это, – ткнув пальцем в переплёт, принялась я объяснять: – та самая книга, при помощи которой мой бедный муж был введён в заблуждение и, невольно, ввёл в заблуждение вас. Как видите, это всего лишь книга с рецептами. Некоторые рецепты достаточно интересные. Есть римские, есть пришедшие ещё от этрусков, но большинство местные. Так варят варенье везде. Несомненно, книга имеет большую практическую ценность и дорога, как памятник искусства прежних веков, но ничего, связанного с колдовством или алхимией в ней нет. Можете убедиться сами.

Тут я открыла книгу, чтобы Занха мог посмотреть на рецепты, и обнаружила, что первая страница была аккуратно и мастерски отрезана под самый корешок. Не знай я, что тут должно быть вступление насчёт принцессы Гизелы, ничего бы не заметила.

Зато я сразу поняла, чьих рук это было дело, и посмотрела на Марино Марини очень выразительно.

Он даже глазом не моргнул. А ведь за порчу такого сокровища ему полагалось бы веником поперёк спины. Или метлой и пониже.

– Тут написано на непонятном языке! – выпалил Занха, жадно осматривая книгу.

– Это всего лишь германский, – сказала я, снова возвращаясь к уроку… то есть к переговорам. – Если вам угодно, я оставлю вам книгу, и вы сможете найти переводчика и убедиться, что рецепта бессмертия в ней нет.

Занха тут же вцепился в фолиант, но я прихлопнула страницу ладонью.

– Оставлю не просто так, – сказала я. – Напишите расписку, что забрали у меня книгу в счёт оставшегося долга – за четыре тысячи флоринов. Сразу предупреждаю, что книга имеет такую ценность лишь из-за кулинарных рецептов, но никак не из-за рецепта бессмертия. Для меня она, конечно же, почти бесценна. Но так как вы пострадали из-за того, что мой муж обманулся, я готова уступить книгу вам.

В маленьких хитрых глазах синьора Занхи мелькнуло недоверие.

– Откуда я знаю, что это именно та книга? – спросил он. – Четыре тысячи за книгу на неизвестном языке? За осла меня принимаете, синьора?

– Ну что вы, как я могу считать ослом человека, который продаёт вино в Рим? – пожала я плечами. – Кстати, сколько вы зарабатываете на вине? Какой у вас годовой доход?

В глазах синьора Занхи недоверия стало больше, да ещё прибавилось откровенной подозрительности.

– А вы почему интересуетесь, синьора? – спросил он сквозь зубы. – Вы заодно со сборщиком налогов?

– Ну что вы, синьор. В этой упряжке мы с вами под одной оглоблей, – ответила я насмешливо, а потом уже серьёзно добавила: – Я разговаривала с торговцами, и могу предположить, что вы получаете около десяти тысяч флоринов в год. Если учесть, что торговцы муранским стеклом получают по двадцать тысяч флоринов.

Лицо Занхи приобрело необыкновенно кислое выражение, и я поняла, что угадала или была близка к отгадке.

– Вы зарабатываете на вине десять тысяч в год, – продолжала я, – а мне удалось заработать на своём варенье тысячу за три дня ярмарки. Улавливаете разницу?

– О чём это вы? – грубо произнёс Занха. – Ярмарка – дело денежное, но редкое. Четыре ярмарки в год – это… – он быстро посчитал на пальцах, – это четыре тысячи флоринов. Вычтите налоги, расходы на доставку, тару и прочее. Так себе разница. Не в вашу пользу.

– Совершенно верно, – согласилась я. – А теперь представьте, что я смогу продать свой товар на трёх ежегодных ярмарках в Сан-Годенцо, на четырёх в Милане и на трёх в Риме. Навскидку получается около десяти тысяч, но вы же знаете, что ярмарки в Риме и Милане дадут больше прибыли, чем торговля в нашем городе. Добавьте к этому частные заказы, которые получает каждый мастер. Если, конечно, он – мастер своего дела. Я уже взяла предоплату на триста флоринов по индивидуальным заказам, и заказы продолжают поступать. Варенье, знаете ли, такой же товар, как и вино – оно имеет свойство заканчиваться очень быстро, и покупатель идёт за новой покупкой.

– И к чему это? – Занха презрительно выпятил нижнюю губу, но глазёнки загорелись жадно и с завистью. – Какое мне дело до вашего варенья? Отдавайте долг и варите дальше!

– Думаю, в этом вопросе наши интересы могут пересечься, – я призвала себя к терпению и мило улыбнулась. – Как пересеклись мои интересы и дело мастера Зино, чью остерию вы так невежливо посетили совсем недавно. После того, как мы с ним стали сотрудничать, и он предложил на продажу моё варенье, его дела значительно улучшились.

Всё-таки, Занха был совсем не тупой. Ещё бы – если организовал торговлю по большим городам.

– Значит, правду болтают, что это из-за вас этот неудачник пошёл в гору? – хмыкнул он. – Так и знал, что сам он ни на что не способен!

– Мастер Зино больше творец, чем делец, – вступилась я за хозяина «Чучолино». – Но и он быстро понял выгоду сотрудничества со мной. А вот вы, кажется, не понимаете.

– И что вы предлагаете?

– Сотрудничество, – сказала я очень, очень серьёзно и очень важно.