Текст книги "Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)

Глава 29

Признаться, мне было приятно, что на дело я иду не одна, а с такой выдающейся личностью, как синьор Марини. Не слишком я верила, что он полезет со мной в здание суда, но хотя бы отвлечёт аудитора.

А если бы полез, то как был бы полезен… В случае чего, он и отбиться смог бы. Главное, чтобы метла была под рукой.

Метла! А ещё меня подозревают в ведьмачестве!

Я чуть не хихикнула, вспомнив, как живописно смотрелся адвокат с метлой наперевес, но тут двери суда открылись, и на пороге появился синьор Банья-Ковалло. Под мышкой он держал сундучок, шёл без охраны, и я мысленно отметила его за храбрость. Ничего не боится. Или работает так, что бояться никого не приходится.

Уже сгущались сумерки, и я, стоя в переулочке, просто изнывала, дожидаясь, когда станет темно. Теперь, когда синьор Медовый кот благополучно отбыл, я смогла себе позволить сбегать в ближайшую остерию, чтобы съесть тёплых блинчиков с парой варёных яиц, сделать ещё кое-какие дела, а потом вернуться на свой наблюдательный пост.

Время тянулось удивительно медленно.

Вот что это такое? Как собирать ягоды – темнеет на раз-два, а как стоять тут на площади – так каждая минут, словно вечность.

Но постепенно приближалась ночь, фонарщик зажёг фонари на площади, окна в здании суда погасли, и сторож закрыл дверь навесным замком, а сам неторопливо удалился.

Выждав ещё немного, я привычно заткнула подол юбки за пояс, перебежала площадь, стараясь держаться в тени, обошла здание суда и полезла в незастеклённое окно на первом этаже.

Стена была каменная, так что я вполне быстро и вполне благополучно добралась до подоконника, навалилась на него животом и повисла передохнуть.

Чья-то рука крепко ухватила меня за лодыжку, я лягнулась, едва не заорав с перепугу, но тут же услышала бешеный шёпот Марино Марини:

– Я же просил без меня никуда не лезть!!

– Надо было поторопиться! – зашептала я в ответ, еле переводя дух.

Сердце колотилось, как сумасшедшее.

Марино подтянулся на руках, запрыгнул на подоконник, и забрался в комнату. Тут я разглядела, что к ночной вылазке (вернее, залазке) он подготовился. Оделся во всё чёрное, натянул чёрный беретик, ещё и платок чёрный привязал поперёк лица. Плюс он подумал о том, о чём не подумала я – притащил небольшой фонарь на железном колечке, с металлической заслонкой. Сейчас он приоткрыл заслонку, и в комнате стало светлее, и в то же время свет был не так заметен с улицы. Ну настоящий взломщик! А ещё адвокат!

– Чудесно выглядите! – похвалила я его, продолжая лежать животом на подоконнике.

– Благодарю, – сухо ответил Марино и спросил: – Определитесь, куда вам – вовнутрь или наружу?

– К вам, конечно, – честно призналась я. – Подайте руку даме, если не трудно.

– Не трудно, – проворчал он, подхватил меня под мышки и в два счёта заволок внутрь.

– Ну, с Богом, – сказала я и смело пошла вперёд, отыскивая комнату, в которой нас принимал синьор Банья-Ковалло. – Надеюсь, миланца вы обезвредили?

– Вы во мне сомневались? – хмыкнул он.

– Совсем немного. Но рада, что вы справились.

Мы нашли кабинет за тяжёлой дверью, осторожно открыли её и вошли…

Марино чуть слышно чертыхнулся.

Потому что стол, за которым днём сидел миланский аудитор, был девственно чист.

– Сундучок, – произнесла я, переживая самое глубокое разочарование.

– Какой сундучок? – мрачно поинтересовался адвокат.

– Сундучок, который унёс с собой синьор из Милана, – пояснила я. – Скорее всего, документы были именно там. Нам надо обыскать его дом.

– Ещё не легче… – вздохнул Марино.

– Но вы же обезвредили аудитора?

– Он ужинает у синьора Барбьерри. Но когда вернётся, я не знаю.

– Тогда надо поторопиться.

Мы прорысили до знакомого окна, Марино выбрался наружу, я села на подоконник и отважно спрыгнула. Юбка зацепилась за какой-то выступ, ткань затрещала, но не порвалась, и я повисла, чуть доставая до земли носками кроссовок.

Марино сообразил схватить меня за талию, держа на весу.

– Как романтично. Не находите? – я попыталась вернуть на место юбку, но никак не могла её освободить.

– При чём здесь Рим?! – зашипел Марино, как кот, пытаясь удержать меня и одновременно отцепить мою юбку.

Ах, да. Понятие романтики появилось позже. В семнадцатом веке, в Англии. Итальянский адвокат в пятнадцатом веке и понятия не имел о романтичности.

Юбка, всё-таки, треснула, зато я оказалась свободна и вскоре стояла твёрдо на ногах.

– Вы знаете, где дом местного судьи? – спросила я, завязывая то, что осталось от моей юбки, узлом на бёдрах.

Ветрувия носила нижнюю юбку с кружавчиками, но я считала, что в двух юбках в местном климате и так жарковато, так что сейчас Марино Марини мог обозревать мои голые ноги.

Нет, бельё, как у приличной женщины у меня было, и даже вполне приличное – не стринги хоть, и то хорошо, но бедняга адвокат отчего-то закашлялся и поспешно отвернулся.

– Можете смотреть, – успокоила я его. – Вряд ли увидите что-то новое. Вы же видели женщин не только на картинках и статуях, как я понимаю? Да и меня уже успели разглядеть. Когда ворвались в баню без предупреждения.

– Я тогда и не увидел ничего толком, – ответил он, судя по всему, разобидевшись, и возмущённо добавил: – Вам какая разница, что я разглядел, а что нет? А вот почему вы не одеты, интересно?!

– То есть как это – не одета? – я более-менее привела в порядок свою юбку и была готова совершить набег на дом судьи. – Всё со мной в порядке, не выдумывайте.

– На вас… на вас только одна юбка, – он слегка замялся, но потом закончил шёпотом: – и панталоны!..

– Какой ужас, – сказала я, взяв фонарь, который Марино перед этим поставил на землю. – Но и на вас они тоже есть, полагаю? Я панталоны имею в виду. И никто по этому поводу трагедии не устраивает.

– Но я мужчина!

– Хорошо, что вы в этом уверены, – похвалила я его. – А теперь идём к нужному дому, пока хозяин не вернулся. Не хочу встретиться нос к носу с синьором Гаттамелато среди ночи. Побаиваюсь, знаете ли.

– Да неужели? А я думал, страх вам неведом, – Марино поджал губы, но пошёл вперёд, забрав у меня фонарь и чуть приоткрыв заслонку, чтобы светило только под ноги.

Дом судьи находился не очень далеко – мы свернули на боковую тихую улицу, где было очень чисто и пустынно. Правда, и стены были выше человеческого роста, и двери окованы медными пластинками.

– Вот здесь, – буркнул Марино, останавливаясь возле каменного двухэтажного особняка за высокой каменной оградой. – И дальше что? Сможете перелететь на ту сторону?

– Нет, не смогу, – честно призналась я, задрав голову и разглядывая стену. – Попробую залезть по выступам. Подсадите меня, раз обещали.

– Стойте уже здесь, – он раздражённо сунул мне в руку фонарь, посмотрел по сторонам и пополз по стене, цепляясь за выступы в каменной кладке.

Я глазом не успела моргнуть, как он сел верхом на стену и наклонился, протягивая руку.

– Давайте фонарь!

Протянув ему фонарь, я протянула вверх руки, дожидаясь, когда Марино затащит меня на стену вслед за фонарём, но адвокат преспокойно перебросил ногу на ту сторону и спрыгнул во двор, оставив меня на улице.

– Эй! – заверещала я полушёпотом. – Эй! Вернитесь!

Ответом мне была тишина, и я от души и по-русски обругала обманщика Мариночку, который воспользовался женской доверчивостью.

Чтобы забраться следом таким же способом, не могло быть и речи. Я побежала вдоль стены, выискивая место пониже, и наткнулась на брошенную кем-то большую корзину, из которой торчали сломанные прутья.

Приспособив корзину, как подставку, я попыталась дотянуться до края стены. Несколько попыток позорно провалились, а потом я услышала многозначительное покашливание за спиной.

– Да, летать вы явно не умеете, – заметил Марино Марини, который каким-то невероятным образом снова оказался рядом.

– Напугали!.. – я слезла с корзины, держась за сердце. – Что вы здесь делаете?

– Сам не знаю, – ответил он мне в тон. – Понятия не имею, какого чёрта я превратился из добропорядочного адвоката во взломщика, – и сделал пригласительный жест в сторону: – Я там калитку открыл. Возможно, через неё будет удобнее пройти?

– Возможно, – я не удержалась и прыснула.

– Не вижу ничего смешного, – заметил Марино, когда мы пошли обратно, к кованой железной калитке в стене, которая сейчас, и правда, была приоткрыта. – Вы осознаёте последствия?..

– Не очень, – доверилась я ему. – Но это и к лучшему. Когда не знаешь, что грозит, не так страшно. Вы можете мне не верить, но я тоже ни разу не лазала в чужие дома. Только всё бывает в первый раз…

Мы зашли во двор и замолчали. Прикрыли калитку, чтобы не вызвать подозрений, если кто пройдёт по улице, и двинулись к дому. Проникнуть в дом оказалось проще, чем в здание суда – здесь были настежь открыты окна на террасе.

Забравшись в дом, мы с Марино отправились на поиски сундучка с документами, подсвечивая дорогу фонарем. Нам повезло, и во второй же комнате я увидела то, что искала. Сундучок стоял на столе в библиотеке. То что это – библиотека, сразу было понятно. От потолка до пола тянулись полки, на которых стояли книги.

Похоже, судья был любителем почитать перед сном.

На полу лежал узорчатый восточный ковёр – страшно дорогой, наверное, по местным меркам. В углу стоял свадебный сундук – наподобие того, что был и в моём доме. Только здесь сундук был не просто сундуком, а сундучищем. В такой можно было приданое для трёх свадеб запихнуть. Да и саму невесту в придачу. С женихом.

– Вот он! – я указала на сундучок на столе, и Марино чуть повыше приподнял заслонку фонаря. – Чудовищная безалаберность со стороны такого важного господина, – произнесла я с упрёком, откидывая крышку сундучка и вытаскивая оттуда один за другим свитки и листы бумаги. – И окна открыты, и сундучок не заперт… Заходи кто хочешь, читай, что хочешь. Вот ведь раздолье у вас тут ворам!

– У нас тут никому в голову не придёт забраться в дом судьи, – парировал Марино, начиная перебирать свитки. – А у вас в Милане всё иначе? Или в Турине?

– Читайте уже, – остановила я его вопросы, и сама принялась разворачивать свитки, пробегаясь глазами по строчкам.

В основном это были сведения о долговых делах. Судя по всему, больше всего нарушений здесь совершалось в экономической сфере. Понятно, почему все так переполошились из-за утопленника и утопленницы…

– Вот, нашёл.

Марино повезло больше, чем мне, и теперь он внимательно читал какой-то документ. Так и впился взглядом.

– Что там? Дайте посмотреть! – я тоже сунула нос в бумагу.

– Как интересно… – протянул Марино и швырнул свиток на стол, не дав мне дочитать. – Получается, Джианне Фиоре не утонул, а был отравлен мышьяком, и уже потом сброшен в озеро.

– А я что говорила! – схватив свиток, я опять развернула его.

Так и есть. Мышьяк. Джианне был убит, а вовсе не погиб от несчастного случая. Поэтому и тело не отдают. Средневековая судебная экспертиза – так себе, конечно, но тут пишут, что симптомы отравления были очень уж явными. Желудок приобрёл изумрудный цвет, в нём обнаружили кристаллы яда. А воды в лёгких не было. Значит, и правда, бедолагу сбросили уже мёртвого.

– Всё узнали? – Марино выхватил свиток у меня из рук и бросил его в сундучок, а потом принялся запихивать туда остальные бумаги. – Теперь быстро уходим.

– Да, узнали так узнали, – согласилась я. – Ещё бы узнать, кто на такое способен. Из-за жалких десяти тысяч флоринов…

Мы собрали документы, закрыли сундучок, и уже хотели выйти из комнаты, но едва открыли дверь, как услышали чьи-то голоса.

Кто-то шёл по коридору прямо к библиотеке.

– Ну вот! – зашипел Марино, закрывая дверь. – Попались!

– Ещё не попались… – ответила я дрогнувшим голосом, но было похоже, что попались.

Потому что окно в библиотеке, как назло, зарешечено. Броситься напропалую по коридору – авось в темноте не опознают? Но сколько там человек? Вдруг догонят?..

Голоса приближались, и кто-то совершенно отчетливо упомянул библиотеку.

А что если…

Я метнулась к свадебному сундуку и открыла его. Так и есть – пустой. Похоже, везде эти сундуки стоят только для вида.

– Залезайте! – велела я адвокату, указывая на сундук.

– Не верю, что это происходит, – произнёс Марино, загасив свечку в фонаре.

В темноте я видела лишь неясную тень, мелькнувшую мимо меня, потом услышала шорох и недовольное сопение, когда адвокат забрался внутрь сундука.

– Сгруппируйтесь! – велела я и залезла следом, опустив крышку.

Она больно стукнула меня по макушке, но жаловаться было некогда, потому что в это время скрипнула дверь и кто-то вошёл в комнату.

Хоть я и сжалась комочком, всё равно крышка до конца не закрылась, между ней и сундуком оставалась щель толщиной в палец. Через неё внутрь сундука проник свет, а я, чуть скосив глаза, увидела двух мужчин, которые вошли в библиотеку и остановились, оглядываясь. Один держал свечу, и я увидела, что это монахи. У них были выбритые макушки, и одеты мужчины были в бело-черные одеяния.

– Тебе показалось, брат Себастьян, – сказал тот, что держал свечу. – Видишь – никого.

– Может, и показалось, – с сомнением отозвался второй. – Посмотрим ещё и в кухне на всякий случай.

Монахи вышли, дверь снова скрипнула, стало темно, и я перевела дыхание.

– Пронесло, – шепнула я адвокату, которому пришлось согнуться подо мной в три погибели.

– Пронесло, как после касторового масла! – прорычал он в ответ откуда-то из района моего бюста. – Можете колено передвинуть? Я, вообще-то, рассчитываю на потомство!

– Ой, простите, – повинилась я, приподнимая крышку. – Сейчас вылезу… Они ушли…

– Куда?! Сидеть! – бешеным шёпотом выдохнул Марино Марини, схватил меня за шею и затянул обратно в сундук.

Крышка во второй раз пребольно стукнула меня по голове, но в эту самую секунду дверь в библиотеку снова распахнулась, и в сундук проникла полоска золотистого света.

Я затаила дыхание, Марино тоже, по-моему, на пару секунд умер.

Мгновение… Другое…

– Никого, брат Себастьян, – произнёс всё тот же мужской голос. – Тебе показалось. Прочитай молитву от нечистой силы. Иногда дьявол искушает нас, посылая образы, которые на самом деле не существуют, которые суть пыль эфемерная…

Снова скрипнула дверь, снова стало темно, но мы с Марино продолжали молчать и не двигались. В темноте совсем рядом я услышала, как он медленно и с трудом перевёл дыхание, а потом судорожно сглотнул.

Ах, передвинуть колено…

Я завозилась, пытаясь устроиться с минимальными потерями для мужской силы моего подельника. Но в сундуке особо не развернёшься, чтобы вы знали.

– Так лучше? – спросила я шёпотом, посчитав, что передвинулась достаточно.

Марино молчал, хотя я слышала его осторожное, прерывающееся дыхание.

Боится, что монахи снова вернутся?

Выждав немного, я повторила:

– Всё в порядке?

Снова тишина.

Да живой ли он там?..

Я наклонилась ещё ниже, пытаясь определить, что происходит, и в этот момент Марино поднял голову, и как-то так получилось, что наши губы оказались совсем рядом. Вернее, они каким-то образом встретились. Сами собой – клянусь! Я точно не собиралась целоваться, сидя в сундуке, в чужом доме, когда рядом бродят два монаха, тем более – целоваться с чужим женихом, почти чужим мужем. Но… но это был настоящий поцелуй. Не просто соприкосновение, а поцелуй. Потому что я почувствовала дыхание Марино на своих губах, а потом его сладость… Совсем как варенье из лепестков розы… Только ещё слаще…

Никогда бы не подумала, что простой поцелуй может быть совсем не простым. Это было как волшебство… Как божественное откровение… Как… как читать Пушкина или Шекспира при свечах…

Ладони Марино сжали мои щёки, губы его стали настойчивее, вот уже наши языки соприкоснулись, и вот уже наше дыхание – его и моё – перемешалось, а мне показалось, что не только наши тела, но и наши души потянулись друг к другу…

Это продолжалось несколько упоительных мгновений, а потом он отпрянул от меня.

Ну, насколько можно отпрянуть в ящике размером с коробку от среднего холодильника.

Было темно, я не видела лица синьора Марино, но зато слышала, как прерывисто и тяжело он дышит, и чувствовала, как дрожат у него руки, потому что он до сих пор держал моё лицо в своих ладонях, и ещё у него безумно колотилось сердце. И от этого мне совсем не было стыдно, а было безумно приятно.

Ещё несколько мгновений тишины, темноты, напряжения между нами, а потом я услышала, как Марино сбивчиво шепчет на латыни: «Прости, Господи, ибо я согрешил…».

Ну вот, добрый христианин опомнился и теперь в ужасе.

Он замолчал, а потом зашептал уже довольно твёрдо:

– Это не должно было произойти. Я виноват перед вами… Грех на мне… Грех всегда на мужчине, потому что он отвечает за всё…

Волшебство заканчивалось, таяло, и я, чтобы продлить его ещё хоть на секунду, прошептала известные строки из трагедии Шекспира про несчастных веронских влюблённых, когда они беззаботно обменивались поцелуями:

– Твой поцелуй грехи смыл с губ моих,

Теперь я чист, как праведник небесный…

Теперь грех на моих устах стократно…

Позволь, я заберу его обратно…

О, как вы, праведник, целуетесь чудесно…[1]

Я прочитала это по-русски, и, конечно, же, праведник Марино ничего не понял. Но замолчал, и прошло ещё несколько томительных, долгих секунд, прежде чем он зашептал снова:

– Что вы сейчас сказали?

– Помолилась о спасении наших душ, – ответила я, едва удержавшись от печального вздоха.

– Какая-то странная молитва, – заметил он.

– При всём вашем уме, Марино, вы ведь не будете утверждать, что знаете все молитвы этого мира? Всего не может знать никто. Будем выбираться или дождёмся возвращения синьора Гаттамелато?

Не дожидаясь ответа, я приподняла крышку и полезла из сундука. Кажется, попутно я наступила адвокату на руку, но он только коротко зашипел в темноте. Выбравшись за мною следом, он подкрался к двери и некоторое время прислушивался, потом осторожно выглянул.

– Никого!.. – прошептал он, и мы вышли в коридор, перебежали его, стараясь держаться у стены, а не попадать в полосы света луны, которой как раз вздумалось выкатиться на небеса.

Мы благополучно миновали террасу, вылезли в окно, пробежали через двор и, наконец-то, оказались за калиткой.

– Надо бы её закрыть изнутри, – сказала я, неуверенно. – Иначе могут догадаться, что кто-то был в доме…

– И так догадаются, – очень спокойно возразил адвокат. – Я забыл там фонарь.

– Что?! – перепугалась я. – Как – забыли? О чём думали-то?

– Не о фонарях! – огрызнулся он, пряча глаза. – Не волнуйтесь, ничего страшного. На фонаре моё имя не написано. Мало ли кто и зачем мог залезть в дом к судье…

– Взломщик из вас – так себе, – поругала я его. – Но ладно, отпечатки пальцев с фонаря точно не снимут. И ничего не докажут.

– Угу, – промычал он, по-прежнему глядя в сторону.

– Идёмте отсюда поскорее, – скомандовала я. – Кстати, а куда идём? Надо бы добраться до виллы, но я отправила Ветрувию на лошади… А где ваша лошадка? Мургезской породы?

– Оставил на постоялом дворе, – нехотя ответил Марино. – Я снял комнату, вы можете там переночевать, а завтра уедете домой…

– Хорошо. А вы?

– А я уеду сейчас, – он произнёс это таким тоном, словно уже примерял власяницу, вериги и готовился к покаянному посту на шесть недель.

– Послушайте, Марино, – начала я твёрдо, – я – взрослая, серьёзная женщина, и то, что случилось, когда мы сыграли в ящик…

Я хотела сказать, что не соблазняю детей, и происшедшее было всего лишь случайностью, но он меня перебил.

– Лучше уйдём отсюда поскорее, – Марино перестал отводить глаза и посмотрел прямо на меня. – Я бы сам проводил вас до дома, но у меня срочные дела в Сан-Годенцо. И так потерял слишком много времени. Хотелось бы надеяться, что не зря.

[1]Пьеса У.Шекспира «Ромео и Джульетта», перевод с английского мой

Глава 30

На следующий день я возвращалась на виллу «Мармэллата» в отвратительном настроении. И дело было не только в мерзких новостях про семейку Фиоре. Дело было в том, что я по своей глупости умудрилась испортить отношения с Марино. Кто там кого первый поцеловал – было уже неважно. Факт – это всё испортило. До поцелуя, хотя бы, можно было оставаться друзьями. Кто мы теперь? Деловые партнёры? Ну да. Только это и остаётся. Получилось так, что я потеряла единственного человека, ради которого можно было потерпеть даже средневековый пятнадцатый век с его бредовыми законами и сомнительной моралью.

Спала я тоже отвратительно, мучаясь то угрызениями совести, то самыми настоящими любовными муками – как за полвека до меня несчастная Джульетта из Вероны, а утром меня ожидали юбки, висевшие на спинке стула – верхняя и нижняя, и повозка с лошадью, которой правил услужливый извозчик.

Юбки были не новые, но чистые и вполне приличные. Надев их, я бросила то, что осталось от моей юбки, в корзину, стоявшую в углу гостиничного номера. Марино позаботился даже о том, чтобы я выглядела, как приличнаяженщина, а не как цыганка с большой дороги.

Меня довезли до самых ворот, прямо как королеву, и даже не спросили платы – видимо, Марино рассчитался сполна и щедро. Рыцарь. Ничего не скажешь. И, положа руку на сердце, я не могла его за это осуждать. Могла только жалеть, что мне не встретился подобный человек в моём мире. И оставалось лишь завидовать синьорине Козе, которая получит в мужья такого прекрасного во всех отношениях человека.

Сад словно почувствовал моё настроение и встретил меня унылым дождиком. В связи с этим медные тазы с вареньем не стояли в рядок на лужайке, и всё семейство Фиоре, скорее всего, сидело во флигеле. Проверять их я не пошла. Хотелось вымыться, поесть и лечь спать, потому что после этой ночи я устала больше, чем после воровских вылазок в здание суда и в дом судьи.

Ветрувия с комфортом расположилась на террасе и уплетала свежий хлеб с вареньем. Подруга ничего не сказала, но сразу остановила взгляд на моей юбке.

– Ту порвала, – ответила я, вяло махнув рукой. – Не спрашивай.

Пока я мылась, стараясь не думать о сладком поцелуе в сундуке и о горьких последствиях, Ветрувия гремела посудой в кухне, и стоило мне выйти, позвала завтракать.

– Не хочу, – ответила я, покачав головой. – Пойду, прилягу. Не бери больше ничего из еды через нашу семейку. Если только куриные яйца. Будем покупать продукты в Сан-Годенцо, сейчас лошадь есть…

– Хорошо, – озадаченно ответила Ветрувия.

Я собиралась хандрить до вечера и всю ночь напролёт, но не смогла. Просто не смогла сидеть и бесконечно жалеть себя. Требовалось занять чем-то голову, руки, мысли, сердце… Едва перевалило за полдень, когда я решительно попросила усадьбу перестать хныкать, и когда дождь закончился, вышла в сад, оглядываясь и уже привычно заправляя подол юбки за пояс.

Из сада я принесла пару тыковок – не слишком больших, но ярко-оранжевых, так что можно было считать их спелыми.

В кухне я вооружилась большим ножом, располосовала тыквы пополам и убедилась, что они достигли максимальной спелости – мякоть почти рассыпалась на волокна.

Ложкой я выскребла эту сухую «макаронистую» мякоть, растрепала на тонкие нити, взвесила и отмерила такое же количество сахара. Когда всё было готово, я попыталась разжечь печь. За этим занятием меня и застала Ветрувия.

– Хорошо себя чувствуешь? – спросила она, отбирая у меня огниво. – На ужин у нас рыба и овощи, холодными поедим, разогревать не надо.

– Хочу сварить новое варенье, – ответила я.

Ветрувия посмотрела на стол, где лежала тыква, и поразилась:

– Из этого?!.

– Ну да, из тыквы. А что тебя так удивляет?

– Да разве же её можно есть? – ещё больше удивилась моя подруга. – Её выращивают только для красоты. Лучше высушим семена и продадим какому-нибудь богачу. Можем продать садовнику герцога Миланского.

– С чего ты взяла, что тыкву нельзя есть? – в свою очередь удивилась я. – Отличный овощ, вкусный, питательный…

– Откуда ты знаешь? – спросила Ветрувия. – Их привезли из Индии года два назад.

– Э-э… – я посмотрела на тыкву.

Почему-то никогда не задумывалась, откуда тыква взялась в Европе. С помидорами и кукурузой понятно – их привезут из Америки. Кстати, а когда открыли Америку? И открыли ли? Вроде бы, открыли… Потому что тыкву вряд ли привезли из Индии… Тыкву готовили на День Благодарения, это я точно помнила из зарубежной литературы. Про Индию не было ни слова.

– В любом случае, её можно есть, – нашлась я, наконец. – Вот увидишь, варенье из неё получится – пальчики оближешь!

– Ну, тебе виднее, – уступила Ветрувия и добавила: – Кстати, я поговорила с Пинуччо и остальными. Сказала, чтобы не рубили сук, на котором сидят. Ты зарабатываешь деньги, мы только-только жить нормально начали… Никто не сомневается, что ты – наша Апо. Ческа только что-то там бурчит. Но её уже никто не слушает. А будет слишком громко бурчать… – тут Ветрувия многозначительно подняла кулак.

Нарочно или нет, но она точь-в-точь повторила жест синьоры Чески, и это было неприятно.

– Очень тебе благодарна, – сказала я серьёзно, – но только не надо никого бить. Это не наши методы.

– Как скажешь, – легко согласилась Ветрувия. – Так что с новым вареньем? Тебе помочь?

Она разожгла печь, мы подварили тыкву в сахаре в течение пяти минут, а потом сняли с огня, поставив на закалку до завтра. Чтобы зря не пропадал жар, напекли тонких лепёшек и с аппетитом поели, макая лепёшки в рыбную подливу и пережидая самый знойный час дня.

На следующий день варенье из тыквы было доварено, приправлено лимоном и корицей, и когда сняли пробу, Ветрувия закатила глаза и приложила руки к сердцу, показывая, каково варенье получилось на вкус.

– Это что-то божественное, – сказала она, выкладывая на хлеб ещё ложечку золотистых полупрозрачных нитей, вываренных в густом сиропе. – Даже не знаю, на что это похоже. Наверное, на манну небесную. Или на волосы ангелов. Они такие же золотистые.

– Фу, неаппетитно! – засмеялась я. – И ты ведь никогда не видела ангелов? Откуда знаешь, какие у них волосы?

– В церкви Марии Каменной, в Локарно есть статуя ангела, – важно сказала Ветрувия, облизывая губы. – У него волосы золотые. И это варенье – оно такое же.

– Пусть будут «Волосы ангела», – согласилась я. – Возьмём пару горшков и увезём маэстро Зино? Пусть предложит покупателям новый специалитет. К тому же, нам всё равно надо прикупить ещё полотна.

Полотно было наглым враньём. Его у нас в запасах лежало в предостаточном количестве. Но я ничего не могла с собой поделать. Город, в котором жил Марино, тянул меня, как магнитом.

Собрались мы быстро, загрузили в повозку мешочки и горшки, и отправились в Сан-Годенцо.

Он встретил нас обычным шумом, суетой и толкотнёй, а ещё – новой песенкой, которую распевали все от мала до велика. Сначала я не обратила внимания на слова, услышав лишь задорный мотивчик, но постепенно смысл песенки дошёл до сознания. Это была песенка… про нас с Марино. Вернее, про нашу встречу в остерии «Чучолино» два дня назад.

Вся улица орала поодиночке и хором:

– Мы в Сан-Годенцо бравые парни!

Нет нас храбрее, нет нас смелей.

Бьём всегда первыми, крепко и больно.

Лучше не лезь к нам, будешь целей!

Даже красавиц бьём мы жестоко,

Бьём их безжалостно, в этом все мы.

Бьем их по щёчкам, по пухленьким щёчкам,

Бьём их по щёчкам… пониже спины.

И наши красотки драчливые тоже,

Красавицы любят дать волю рукам.

Дать оплеуху, дать оплеуху,

Дать оплеуху по нижним щекам.

– Опять горло дерут, деревенщины, – усмехнулась Ветрувия.

– Ага, – промямлила я, внимательно вслушиваясь – не прозвучат ли наши с Марино имена.

А Фалько точно получит пару оплеух по нижним щекам! Потому что ясно, с чьей подачи полетела по городу эта песня!

В остерии нас с вареньем «Волосы ангела» встретили с распростёртыми объятиями. Маэстро Зино, попробовав, бросился меня целовать, но вовремя опомнился, да и я вежливо отстранилась.

– Из чего это? – спросил он, дважды облизнув ложку.

– Из моркови, – Ветрувия опередила меня с ответом. – Мы тонко режем жёлтую морковь, долго вымачиваем в сиропе, а потом варим. Вкусно, правда?

– Божественно! – признал хозяин остерии. – Оба горшка возьму и закажу ещё. Только… – тут он многозначительно замолчал и потёр ладони, словно слегка смущаясь.

– Только? – насторожилась я, и Ветрувия тоже сразу нахмурилась.

– Только не продавайте это варенье Занхе, – произнёс маэстро Зино почти шёпотом. – Продавайте только мне! Я заплачу не десять, а пятнадцать флоринов за горшок.

– Хм… – страсти по Марино пришлось оставить, и я погрузилась в размышления насчёт выгодности данной сделки, а потом назвала свои условия: – Тридцать флоринов за горшок, и специалитет ваш.

– Тридцать флоринов? Помилуйте, синьора! Это же грабёж средь бела дня! – запричитал маэстро, трагически вскинув руки. – Двадцать флоринов.

– Хорошо, – не стала я долго торговаться. – Двадцать флоринов за горшок, Занхе поставок не делаем, но я могу продавать это варенье в баночках на четверть сетье по индивидуальным заказам. И ещё – каждый день вы присылаете на виллу «Мармэллата» провизию для нас с Ветрувией. Не откажусь даже от вашего чудесного барашка, тушёного с мятой. Варенье, знаете ли, отнимает много времени, готовить нам совсем некогда. Да и дрова сейчас так дороги… Доставка ваша, разумеется. Привозите продукты – забираете варенье. Буду снабжать вас этим волшебством бесперебойно.

– Идёт! – маэстро Зино даже секунды не раздумывал.

Мы пожали друг другу руки, и я предложила позвать адвоката Марини, чтобы дополнить уже существующий договор.

– Не надо, синьора, я верю вам без договоров, – торжественно произнёс маэстро Зино. – Обед в счёт заведения! – и он умчался в кухню, пообещав нам лучшую баранину в этой части света.

Я испытала такое глубокое разочарование, что сама себе удивилась. Конечно, подобная договорённость на словах была выгодна только мне, маэстро Зино заведомо ставил себя в уязвимую позицию. Но… но подписание договора было предлогом позвать Марино. Увидеть его. Поговорить с ним. Хотя бы о деле.

– Ничего себе! – присвистнула Ветрувия и взяла меня под руку, уводя к столу. – Толстяка ты прямо очаровала! Даже договора не потребовал, – и она добавила шёпотом, с усмешкой: – Вот глупец.

– Почему же глупец? – ответила я с такой грустью, что Ветрувия посмотрела на меня с удивлением. – Просто он – добрый и честный человек, – продолжала я пободрее и даже постаралась улыбнуться. – Такой всех считает добрыми и честными. Это прекрасно, что он нам доверяет. Доверие не купишь ни за какие деньги.

– А, ну да, – моя подруга с готовностью закивала.

Мы сели за столик у окна, и я передвинула лавку так, чтобы видеть мост, площадь и… адвкатскую контору. Вдруг кое-кто выйдет прогуляться или по делу…

Маэстро Зино притащил нам обед – всё свеженькое, умопомрачительно вкусное, так что мои страдания по Марино Марини стали менее страдальческими.