Текст книги "Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1 (СИ)"

Автор книги: Ната Лакомка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Глава 15

Проснулась я оттого, что ветерок нежно поглаживал мои щёки. Так нежно, словно будил поцелуями.

Потянувшись, я открыла глаза и увидела солнечные пятна на полу. День обещал быть ярким и жарким, но пока ещё веяло ночной прохладой, и валяться на жесткой простыне совсем не хотелось. Я вскочила, помахала руками и ногами, делая зарядку, потом начала повороты головы, повернулась к окну – и замерла.

Под потолком красовались гардины. Из светлого дерева, с кольцами – точно такие, как я нафантазировала вчера.

Забыв про зарядку, я подошла ближе, разглядывая то, чего вчера точно не было.

– Домик, это ведь ты? – спросила я негромко. – Ты ещё и по заказу работать умеешь?

Ответа я не дождалась, но и не ждала, собственно. И так было понятно. И это было невероятно здорово, потому что открывало невероятные возможности.

– Слушай! – я заговорила возбужденно, потирая ладони. – А если мы сделаем небольшую перестройку? Нам нужна баня! Сейчас объясню, что это такое. Это должна быть комната на первом этаже, где можно мыться. То есть надо устроить небольшую печку, труба наружу, разумеется… Чтобы был деревянный полок…Это что-то вроде полки, и чтобы там набирался пар. А водопровод ты сумеешь сделать? Ой, я объяснить не смогу, как это действует… Но надо что-то такое, чтобы к колодцу не бегать, а вода сама в дом лилась. Что-то вроде ручейка… Наверное, это слишком сложно будет устроить, да?

– Апо! Ты с кем разговариваешь? – долетел до меня сонный голос Ветрувии.

– Да так, с домом беседую, – прыснула я, понимая, как странно это звучит. – Раз проснулась – поднимайся. У нас сегодня много работы, – и добавила, обращаясь уже к дому: – Вобщем, ты подумай, что тут можно сделать, а я пока постараюсь подзаработать деньжат. Потому что не пойдёт, если ты будешь всё делать один. Надо и мне что-то для тебя сделать. Шторки, например.

Мы с Ветрувией в одних рубашках вышли во двор. Я умывалась не торопясь и с удовольствием, долго плескала в лицо водой из таза, в тени под апельсиновыми деревьями, потом так же долго ловила солнечные лучи сквозь зелёную листву, чтобы капельки на лице высохли.

Было в этом что-то потрясающее – вот в таком неспешном ритме жизни. Когда ложишься с птицами, встаёшь с ними же, когда твоя работа – таз с ароматным вареньем, и можно не наносить макияж, не делать причёску, а подвязать волосы полоской ткани, соорудив тюрбан, и взять деревянную ложку вместо указки.

Мне вспомнилось одно из любимых стихотворений бабули, которая любила Афанасия Фета, и я с выражением прочитала его вслух, потому что оно как нельзя лучше подходило этому утру, которое уже набирало знойную, дневную силу:

– Как здесь свежо, под липою густою –

Полдневный зной сюда не проникал,

И тысячи висящих надо мною

Качаются душистых опахал.

Конечно, стояла я не под липой, а под апельсиновым деревом, и качались надо мною не душистые цветочные гроздья, а зрелые апельсины, похожие на солнечные мячи, но ощущения были те же.

Я прочитала стихи на русском, но сразу почувствовала, как откликнулся сад. Будто я затронула самые глубинные его струнки, погладила по шёрстке и конфетку дала. По деревьям пробежал волной лёгкий ветерок, а ветка апельсинового дерева сама наклонилась, протягивая мне огромный апельсин с яркой, ноздреватой корочкой.

– Спасибо, – сказала я снова по-русски, срывая спелый фрукт. – Вот интересно, откуда ты знаешь мой язык? Или тебе просто нравится звучание стихов?

Разумеется, ответа я не получила. Да и не могла его получить. Деревья не разговаривают. Даже если они растут в волшебном саду.

– Опять болтаешь с домом? – ко мне, зевая и потягиваясь, подошла Ветрувия.

Она тоже была в одной рубашке, ещё с распущенными волосами, сонная и немного помятая.

– С садом разговаривала, – сказала я ей, подбрасывая апельсин на ладони. – Умывайся, готовим завтрак, а потом идём на переговоры к синьоре Ческе.

– Да я не запачкалась, что мне умываться? – удивилась она, но сразу переспросила: – Хочешь выгнать Ческу? Давно пора.

– Умываться надо каждый день, и руки мыть перед едой, – напомнила я ей правила гиены. – А Ческе я хочу сделать деловое предложение. Примет – останется. Не примет – пусть уходит. Лодыри и саботажники нам под боком не нужны.

– Мудрёная ты такая стала, – покачала головой Ветрувия, но пошла умываться.

Я продолжала стоять в тени, думая о своём сне про Марино Марини. Появится ли он сегодня в «Чучолино»? Как пройдёт завтрак? Подействует ли песенка, которую будет петь Фалько? Вопросов было много, ответов не было, а мне оставалось лишь ждать, когда синьор Луиджи вернётся вместе с лошадью из Сан-Антонио. Оставалось ждать – ну и варить варенье.

– Труви, – позвала я неожиданно для себя самой, – а сколько мне лет?

– Восемнадцать, – ответила она, отфыркиваясь от воды.

– Ты точно это знаешь?

– Точно. А я на год тебя старше. Ты и возраст свой забыла?

– Забыла, – сказала я задумчиво.

Значит, Ветрувии – лишь девятнадцать? Совсем девчонка. А выглядит лет на двадцать пять или двадцать восемь. Лицо словно прокалено загаром, уже обозначились морщинки в уголках глаз. Руки загрубели, во всей фигуре чувствуется крепкая кряжистость, какая бывает у зрелых людей.

Теперь я понимала, почему меня все принимают за молоденькую – с моими-то пятьюдесятью пятью килограммами и гладеньким личиком. Ещё и маникюр на руках. Принцесса, а не фермерша. Ещё бы надеть синее платье в складочку… Ах да, я же запретила себе думать о Марино Марини кроме как по делу. А дела не ждали.

После завтрака мы сразу отправились в сторону флигеля, где обитала большая часть семейства Фиоре, и где опять стояли в ряд жаровни с медными тазами, и опять дремала в своём кресле тётушка Эа.

Синьора Ческа методично рубила апельсины, Миммо и Жутти орудовали ложками, Пинуччо как раз тащил от сарая вязанку дров.

– Ну вот, вся семья в сборе, – сказала я вместо приветствия. – Подходите сюда, надо поговорить.

Все, исключая задремавшую Эа, подтянулись ко мне поближе, поглядывая настороженно и с опаской.

– Вижу, продолжаете семейное дело? – сказала я, кивнув на дымящиеся тазы. – А сад-то теперь мой. И разрешения портить мои фрукты я вам не давала.

– Этот сад принадлежит моему сыну, – сказала синьора Ческа сквозь зубы. – Ты обманом им завладела.

– Никакого обмана, – возразила я, – всё по закону, если помните.

– Мы обжалуем это завещание, – угрюмо пообещала она.

– У вас на судебные тяжбы денег нет, – парировала я. – И вообще, могу выселить вас из флигеля сегодня же. Не забывайте об этом.

– Мерзавка, – только и сказала моя свекровь.

– Ты не посмеешь выгнать нас! – взвизгнула Жутти, а Миммо с тревогой уставилась на мать.

– Посмею, – заверила я её. – Вы не слишком хорошо обходились со мной. Я обиделась. Да и с Ветрувией вели себя, как последние рабовладельцы. Синяк у неё, как видите, ещё не прошёл.

Ветрувия кивнула и важно скрестила руки на груди. Судя по выражению лица, моя подруга была довольна, что я, наконец-то, взялась за ум.

– Труви, – растерянно произнёс Пинуччо. – Но я-то к тебе всегда хорошо относился… Мы же муж и жена…

Я подождала немного, давая Ветрувии время, чтобы высказаться, но она промолчала.

– Что ты за муж, – сказала я Пинуччо, – если при тебе бьют твою жену? Не стыдно называть себя мужчиной после этого? Вобщем, если она захочет развестись, я её целиком и полностью поддержу

Синьора Ческа схватилась за сердце, её доченьки дружно ахнули, а что касается Пинуччо, у него просто-напросто отвисла челюсть.

– Но пока вы, вроде как, родственники, – продолжала я. – Поэтому предлагаю вам почти семейное дело. Скоро я заключаю контракт с остерией в Сан-Годенцо на поставку варенья…

Конечно, контракт я ещё не заключила, да и не знала наверняка – будет ли он заключен, но перед семейством Фиоре решила держаться уверенно.

– …Мне нужны будут помощники, – я обвела всех строгим взглядом, будто начинала урок литературы в одиннадцатом классе. – Предварительная оплата вашего труда – флорин в месяц.

Ветрувия кашлянула, остальные вытаращились на меня.

– Это предварительная сумма, – объяснила я. – Пока дело не пойдёт на широкую ногу, больше не обещаю.

– Это и так слишком много для них, – быстро произнесла Ветрувия. – Хватит с них и полфлорина.

– Не могу же я позволить им зарабатывать меньше, чем зарабатывает прачка, – ответила я. – Но кому больше по душе прачечная – могут сегодня же выезжать. Вещи из флигеля забирайте, претензий по ним не имею.

– Мама! – заверещала Жутти, в отчаянии заламывая руки. – Что она такое говорит? Прачечная? Какая прачечная?!

– Не ори, – мрачно оборвала её мать.

– Я замуж хочу, а не в прачечную! – сказала Миммо потише, но с таким же драматизмом. – Мама! Сделайте что-нибудь!

– Мы подадим в суд, – повторила синьора Ческа с вызовом. – Джианне был моим сыном. Нам тоже кое-что полагается – его матери, сестрам и брату. Часть усадьбы – наша!

– По закону – нет, – покачала я головой. – Но вы можете попытаться, если не жаль сил и средств. И даже если суд присудит вам какую-то долю, что будете с ней делать? Жить здесь и варить варенье? Хм… сомневаюсь, что в моём саду это у вас получится.

Словно в ответ на мои слова (а, скорее всего, именно на мои слова), с ближайшего дерева в синьору Ческу прилетело апельсином. Она вскрикнула и прикрыла голову, а остальные бросились бежать под прикрытие флигеля, но я помахала рукой, и дальнейшей канонады фруктами не последовало.

– Продать свои доли вы тоже не сможете, – сказала я Ческе и остальным, которые несмело возвращались. – Уж я позабочусь о том, чтобы покупатели обходили это место за сотню миль. Так что у вас два пути – уезжать прямо сейчас или остаться и работать на меня.

– А что надо делать? – спросил Пинуччо, единственный проявивший деловую смекалку.

– Варить варенье, – ответила я ему и всем остальным. – Но не вот это странное месиво, – тут я указала на дымящиеся тазы. – Варить варенье станем по старинным рецептам и по новым правилам. Ну так что?

– Я согласен, – быстро сказал Пинуччо, и синьора Ческа лишь зло сверкнула на него глазами, но ничего не произнесла.

– Что ж, молчание – знак согласия, полагаю? – я прихлопнула в ладоши. – Тогда прекращайте жечь дрова впустую, сегодня объявляется санитарный день. Хочу видеть вас умытыми, в чистой одежде и фартуках, чтобы волосы убрали под косынки, руки чтобы скрипели от чистоты.

– Лучше бы ты их выгнала, – тихонько сказала мне Ветрувия, когда всё семейство Фиоре потянулось к колодцу, попутно разбудив похрапывающую тётушку Эа.

Однако начали мы вовсе не с варки варенья.

Сначала я усадила всех резать апельсины. Не бесформенными кусками, как делала синьора Ческа, а ровной красивой соломкой. Апельсины ополаскивались в колодезной воде, выкладывались на солнце, чтобы осушить капельки, а потом отправлялись на разделочные доски, тоже выскобленные на славу и для верности пропаренные кипятком.

По лицам своих новых работников я видела, что они не понимают, для чего такие предосторожности, но никто не спорил – и то хорошо.

Я придирчиво осмотрела руки всего семейства – чтобы были чистые, как у хирургов, а потом так же придирчиво прохаживалась вдоль стола, наблюдая, как режутся фрукты.

Первую партию апельсинов проварили и отправили охлаждаться, а я отправила всю семейку собирать черешню.

Тётушку Эа вместе с Ветрувией усадили в тенёчке выковыривать косточки, а я набрела на заросли мяты и призадумалась.

– Что смотришь? – спросила Ветрувия, пока я ходила вокруг изумрудно-зеленых зарослей. – Это мята. Можно срезать и засушить впрок.

– Можно и засушить, – согласилась я, – но попробуем сделать кое-что другое.

– Что можно сделать из мяты? – изумилась она.

– Есть рецептик… – я сбегала в дом и достала книгу принцессы Гизелы.

Где-то здесь была мята… Закладку я не сделала, потому что не видела необходимости в таком варенье, но теперь…

«Возьмите сетье чистых, отборных листочков мяты, – советовал Абрам Соломон, ссылаясь на принцессу, – промойте в холодной воде и высушите, чтобы листья были полностью сухими. Залейте лучшим сотовым мёдом разнотравья, добавьте лимон, порезанный тонкими дольками, и держите под крышкой не менее половины суток, время от времени встряхивая и перемешивая, чтобы мята отдала сок. По истечении срока нагрейте мяту, чтобы мёд нагрелся, но не закипел. Потом оставьте ещё на полдня, а затем нагрейте до закипания и сразу снимите. Повторите это пять раз, затем выловите листья мяты и кусочки лимонной кожуры все до единого».

Если адаптировать варенье под сахар, получится неплохой мятный сироп для синьора Луиджи. Это будет то, что доктор прописал.

А что касается лимонов…

Я вспомнила, как однажды нам привезли целый ящик лимонов из Узбекистана – папин бывший ученик приезжал в гости. Мы раздаривали эти лимоны знакомым, пили чай с лимоном, добавляли лимонный сок в выпечку, а потом бабуля сварила варенье – лимонное. Совсем чуть-чуть, чтобы не тратить много сахара. Но получилась такая вкуснотища, что мы жалели, что не сварили побольше.

А что если сварить лимонное варенье сейчас? Для… для того, кто пьёт чай?..

Мысль мне необыкновенно понравилась, а в книге я даже нашла подходящий рецепт. Его Абрам Соломон рекомендовал, как повышающее жизненные силы средство, а так же первейшее лекарство от болезни дёсен.

Мысленно похвалив господина Соломона за проницательность и почти медицинские знания, я внимательно прочитала рецепт лимонного варенья, а потом отправилась на заготовки.

Сначала набрала полную корзину лимонов, вымыла их и высушила на солнце. Потом нарезала тонкими ломтиками-полукольцами, выбросив все зёрнышки, так как они «дадут горечь, а для поддержания сил нужен чистый сладко-кислый вкус, ибо жизнь воодушевляет, когда сладка». Ну вот, пусть воодушевится некая личность. Я поймала себя на том, что улыбаюсь, и подумала, что странно всё это. Вот я здесь, а моя жизнь – она где-то там. И там мама, которая, наверняка, места себе не находит, и мне надо вернуться, но… Но сейчас всё тамошнее кажется каким-то сном. А реальность – вот она. В этом саду, залитом солнцем, со свежим запахом лимонов и мяты, и апельсинов. Со сладковатым духом черешни. С ярким-ярким бездонным небом…

– Апо! Зачем столько лимонов? – окликнула меня Ветрувия.

– Будем делать специалитеты, – ответила я, пересыпая нарезанные лимоны в таз и заливая водой. – Нам ведь нужно не только привлекать простых покупателей, но и заинтересовать тех, кому сладости уже приелись.

– И ты предложишь им лимоны?! – поразилась моя подруга.

Тётушка Эа встрепенулась и сказала мечтательно:

– Лимон – это символ верной любви. Во времена моей молодости на свадьбу всегда дарили лимоны.

– Он же кислый! – поразилась Ветрувия.

– Зато плодоносит круглый год, – ответила тётушка Эа почти лукаво.

– Замечательная реклама, – похвалила я её и тут же произнесла нараспев: – Подарите молодоженам на свадьбу лимонное варенье, чтобы в их жизни не переводились плоды любви и верности, как не переводятся плоды на лимонном дереве!

– То есть дети? – хихикнула Ветрувия.

– Тут каждый пусть понимает, как хочет, – засмеялась я в ответ. – Сварим варенья разных сортов – всех понемногу, чтобы расширить… ассортимент. А потом посмотрим, что будет пользоваться спросом.

Ветрувия и тётушка Эа посмотрели на меня с недоумением, но тут появились остальные Фиоре с корзинами, полными черешни, работы прибавилось, и стало не до расспросов.

Теперь уже все сели вытаскивать черешневые косточки, а я собрала мяту, оборвала листочки, взвесила их, ополоснула в воде, разложила на солнце, чтобы просушить, а сама начала варить сахарный сироп, приглядывая попутно за семейством, сидевшим рядком над тазами с ягодой. Миммо и Жутти шушукались, искоса посматривая на меня, но работали исправно, и я посчитала, что их шепоточек и взгляды – ерунда. Лишь бы дело не страдало.

Когда сахар растворился, я залила им мяту, полила сверху соком лимона, перемешала и унесла в дом, поставив на каменную кладку.

Варить варенье – это несложно. Просто это долгое и неспешное занятие. В ритме моей прежней жизни варить варенье точно не станешь – отпуск хочется потратить на что-то другое, а не на сбор ягод, их обработку, а потом стояние у плиты. Даже варенья-пятиминутки требуют неторопливости, спокойного настроения и внимания. А тут – сериальчик, а тут – прогулки по набережной, соцсети, путешествия… Зато когда из развлечений у тебя лишь разговоры с усадьбой – варить варенье сам Бог велел. Варить, думать, наслаждаться солнечными лучами и пением птиц, посматривать в небо, выглядывая облака и гадая – не пойдёт ли дождь… И сразу много мыслей в голове – о том, о чём раньше никогда не успеваешь подумать. И постепенно появляется главная мысль – а не это ли настоящая жизнь?.. Здесь люди выживают, работают, чтобы прокормить семью, с оружием в руках защищают родной край. Это не дурацкие прыжки с «тарзанки» или переговоры по открытию торговых ларьков, чтобы купить ещё пару квартир в Москве и не работать, а деньги получать. Как-то всё моё прошлое отсюда выглядело мелко… А моя работа? Школа?.. Разве это – мелочь и суета?

Я думала об этом, пока отмеряла сахар для черешни, пока следила, как мои наёмные родственники… то есть работники подбрасывают щепочки в жаровню и время от времени потряхивают тазы – с очень недовольными лицами, потому что я запретила мешать варенье ложками.

К обеду мы благополучно отправили первую партию нового варенья – из апельсинов и черешни – для закалки, и я объявила отдых до завтра.

Ветрувия уже привыкла к моему методу варки, поэтому и глазом не моргнула, Пинуччо тоже был не против, а вот матушка с доченьками оказались потрясенными до глубины души. Когда они удалялись в сторону флигеля, то я ясно расслышала, как Миммо сказала что-то вроде «эта дура всё испортит». Ветрувия тоже всё слышала и выразительно посмотрела на меня, но я лишь махнула рукой:

– Пусть болтают, что хотят, – сказала я подруге. – Главное, чтобы работали на совесть.

Обед мы провалялись в тенёчке, пережидая самый зной, а потом Ветрувия отправилась готовить ужин – с утра у неё мариновалась рыба для какого-то сумасшедше вкусного блюда, а я устроилась возле окна в своей комнате и, вооружившись иголкой, принялась шить шторы.

В окно залетал свежий ветерок, пахло травами и фруктами, и запахи спелой черешни смешивались с терпкими ароматами апельсинов. Я шила и пела русские народные песни, а иногда читала что-нибудь из Пушкина и классиков, и чувствовала, что моя усадьба просто блаженствует.

Да, сложно объяснять девятиклассникам, почему письмо Татьяны к Евгению Онегину – это скандал и огромная смелость со стороны юной девушки, и что последнюю строчку из её письма лучше читать без гомерического хохота. А тут я нашла благодарного и чуткого слушателя, который, хоть и не говорил ни слова, но откликался на каждое стихотворение, на каждую фразочку.

И ещё я думала про Марино Марини. И про то, что лимонное варенье – это повод ещё раз увидеть его. Просто увидеть, без последствий. Ведь у него всё равно через два месяца свадьба с синьориной Козой. А потом – десять мальчишек, не считая девчонок. Вот вернусь, и забавно будет найти в Локарно кого-нибудь по фамилии Марини. Вдруг это окажется потомок красивого, остроумного и смелого адвоката из Сан-Годенцо? И вдруг потомок будет хотя бы вполовину так же хорош, как прадед…

Я не удержалась и вздохнула.

Вернуться… Как же вернуться домой, если не представляешь, как сюда попала?

– Эй, – тихонько позвала я. – Это же ты притянул меня сюда? Я видела в воде сад… Это ты перебросил меня из моего мира в этот?

Замерев, я ждала ответа, и я его получила – по деревьям возле окна словно пробежала невидимая волна, пригнув макушки в едином слитном движении.

– Но… ты же отправишь меня обратно? – спросила я ещё тише.

Напрасно я ждала ответа. Деревья стояли, как каменные. Ни один листочек не колыхнулся. А ведь в окно продолжал задувать душистый свежий ветерок.

Похоже, это место держало меня крепко. Опутало и отпускать не собиралось

Глава 16

Правильно говорят – не хочешь услышать правду, не спрашивай. И хотя я не знала точно – или усадьба промолчала, потому что не хотела отправлять меня домой, или потому, что это было не в её силах, но осадочек остался. Одно дело – попасть в переплёт и найти верного товарища, и совсем другое – стать пленницей. Кто я? Пленница? Или мне просто не повезло провалиться в прошлое? И что на уме у этой усадьбы?

Как и обещала, я сшила шторы (немного кривовато, правда, но как уж получилось) и повесила их на окна в своей комнате и в комнате Ветрувии.

Ветерок тут же заиграл белыми оборками, словно радуясь обновке, но у меня на сердце было совсем не радостно.

Не помогла даже баня, которую я обнаружила вечером, на первом этаже, в той комнате, где мы с Ветрувией переночевали в первый раз.

Здесь было всё – каменная печь трубой наружу, груда камней, на которые можно было плескать водой, чтобы поддать пару, деревянный полок, окошечко для доступа воздуха. Оставалось лишь заварить мяты, притащить пару тазиков, ковш – и наслаждаться чистотой.

Ветрувия скептически отнеслась к идее мыться в горячей воде в такую жару, и лишь вымыла волосы и наскоро ополоснулась. А я долго сидела на ровненьком, пахнущем свежей древесиной, полке, поддавала пару мятной водой, и думала… что лучше ни о чём не думать. Возможно, дом подскажет, как вернуться. Возможно, я сделаю что-то, что ему нужно, и он отпустит. В любом случае, здесь мало что зависит от меня. А я завишу от этого сада, от этого странного места, от Ветрувии, от обстоятельств… И мне нельзя унывать, опускать руки или жалеть себя. Некогда жалеть. Варенье само себя не сварит и не продаст.

На следующий день мы с семейством Фиоре довели до ума апельсины и черешню, я сняла пробу, одобрила, и варенье разлили по горшкам – естественно, предварительно чисто вымытым, прошпаренным кипятком и высушенным на жарком солнце.

Когда горшки были заполнены под горлышко, я достала припасённую бумагу, которую тоже хорошенько вымыла и выжарила на солнышке. Из бумаги вырезали кружочки по диаметру горшков, аккуратно уложили сверху на варенье и вылили ложечку ароматного сахарного вина из запасов покойного Джианне.

– Так варенье не заплесневеет, – объяснила я Ветрувии, которая смотрела на меня, как на колдунью. – И так варенье станет ещё ароматнее.

У нас получилось двадцать пять горшков с черешневым вареньем и тридцать пять с апельсиновым.

– Итого – шестьдесят горшков, – быстро подсчитала я, – каждый по десять флоринов, Если повезёт продать все, мы получим шестьсот золотых монет. Было бы неплохо, да?

– Как ты так быстро сосчитала? – поразилась Ветрувия. – И мы, правда, за день работы сможем получить шестьсот золотых?

– Если продадим, – напомнила я ей. – Но в Сан-Годенцо мы сможем уехать только завтра. Когда синьор Луиджи соизволит вернуться с именин брата. А пока я приготовлю ему презент…

Мятное варенье я делала строго по рецепту принцессы Гизелы – вскипятила, сняла с огня и оставила до вечера, а вечером снова вскипятила, снова сняла, и так пять раз. Ароматный сироп я процедила через редкую ткань, отбросив травяной жмых и вываренные лимоны, попробовала сама и дала попробовать Ветрувии.

– Это… это… – она не сразу нашла подходящее сравнение. – Это как ветер с гор! Свежо, сладко, прохладно… Откуда ты узнала, что мяту можно варить?

– Прочитала в книге, – пожала я плечами. – К тому же, мята успокаивает. Синьору Луиджи это будет весьма кстати. Даже его лечащий врач это снадобье одобрит.

– Такое варенье стоит больше десяти флоринов, – заметила Ветрувия.

– Пока мы на него арендуем лошадь, – я заткнула глиняную бутылочку с мятным вареньем скомканной бумажкой, пропитанной в том же сахарном вине, и занялась лимонами.

Они были нежными, с тонкой шкуркой, поэтому я посчитала, что вымачивать их слишком долго нет смысла. Сменив воду и поварив их до мягкости шкурки, я сделала сахарный сироп, и осторожно, чтобы не поломать, выложила в него лимонные дольки. После этого нужно было следить, чтобы огонь под тазом еле-еле теплился, чтобы фрукты не булькали, а томились. Примерно через час лимончики потемнели, стали ярко-жёлтыми и солнечными, и я посчитала, что варенье готово.

Его получилось совсем немного – всего один горшок, но я упаковывала его с особым удовольствием. Положила кружок пропитанной бумаги, завязала горловину тканью, и убрала горшок подальше, чтобы не перепутать с черешней и апельсинами. Хорошо бы сделать этикетки, только тратить на них дорогую бумагу было бы слишком большим расточительством. Но и без этикетки лимонное варенье – более чем важный повод, чтобы навестить господина адвоката. Если, конечно, перед этим он навестил «Чучолино»…

Уже в сумерках я и Ветрувия прогулялись до дома синьора Луиджи, который вернулся из Сан-Антонио, и торжественно вручили ему мятное варенье, заверив, что оно не испортится, и будет дарить самые дивные сны.

Синьор долго и подозрительно принюхивался, но варенье взял и разрешил утром забрать лошадь и повозку.

– Завтра узнаем, как там дела у маэстро Зино, – сказала я Ветрувии, когда мы пошли обратно. – Надеюсь, всё сложилось удачно.

Она пробормотала в ответ что-то невнятное.

– А сейчас затопим баню, – размечталась я, – выкупаемся – и спать!

– Зачем купаться каждый день? – удивилась Ветрувия.

– Вообще-то, надо купаться дважды в день. И утром, и вечером.

– Это ты поняла после того, как искупалась в Лаго-Маджоре? – хихикнула она.

– Не напоминай, – я вздрогнула. – Вода там – ледяная. Такая жара, а вода – ледяная…

– Да уж, – согласилась Ветрувия. – У меня аж зубы свело, когда я тебя вытаскивала. Не прыгай туда больше.

– Не буду, – пообещала я. – И вообще… – тут я замолчала, потому что в сиреневых сумерках на дороге показался кое-кто очень знакомый.

Парнишка Фалько бежал, бодро семеня босыми ногами, и размахивал соломенной шляпой, привлекая наше внимание.

– Смотри-ка, – сказала я, толкнув Ветрувию локтем. – Мальчик из Сан-Годенцо…

– С чего это он примчался на ночь глядя?..

– Синьора! Синьо-о-ора! – завопил Фолько, и мы остановились, поджидая его.

Он подбежал, пару раз выдохнул, и выпалил:

– Меня прислал синьор Зино!.. Он просит завтра же привезти ещё варенья!.. Готов платить по десять флоринов за горшок!..

– Подожди ты, не тарахти. Рассказывай по порядку, – велела я ему строго, а саму так и распирало от гордости.

Получилось! Неизвестно, что там произошло, но получилось!

– Значит, Марино Марини пришёл завтракать? – я сразу съехала со своего строгого тона, и чуть не запрыгала от нетерпения.

– Пришёл, синьора! Пришёл! – Фалько вытаращил глаза, и в них читалось прямо-таки священное благоговение. – Он ел в «Чучолино»! И варенье ваше похвалил! И потом пришёл в обед! И сегодня утром – тоже!

– Понравилось, значит, – хмыкнула я. – А сколько мне нервов попортил…

Тут я поймала взгляд Ветрувии. Она смотрела на меня так, будто я мгновенно обросла перьями или обзавелась парочкой лишних рук.

– Завтра повезём продукцию в Сан-Годенцо, – сказала я ей. – Прямо с утра на рассвете и отправимся. Чтобы не оставить синьора адвоката без сладенького.

– Тогда я передам синьору Зино, что вы завтра прибудете, – заявил Фалько.

– Подожди-ка, – остановила я его. – Ты в Сан-Годенцо на ночь глядя собрался?

– К полуночи доберусь, мне не привыкать, – сказал мальчишка с бравадой.

– Нет, так не пойдёт, – перебила я его. – Переночуешь у нас, а завтра увезём тебя в город. Не дело малышам бегать ночью по пустым дорогам.

– Я не малыш! – возмутился он. – Я – мужчина!

– Прости, совсем забыла, – согласилась я. – Ты – мужчина, а у нас – новая партия варенья из черешни, из апельсинов и ещё из лимонов. Мужчина не желает снять пробу? Достаточно ли хорошо для продажи? Заодно расскажешь в подробностях, как Марино Марини уплетал завтрак маэстро Зино.

– Ну, если только варенье попробовать, – заявил Фалько с небрежностью, которая меня совершенно не обманула.

– Но перед вареньем надо обязательно поесть, – подхватила я ему в тон. – Сегодня у нас на ужин вкуснейшая рыба. Ветрувия постаралась. Любишь рыбу?

– Люблю и Ветрувию, если рыба вкусная, – ответил этот нахалёнок, смерив мою подругу пронизывающим взглядом вприщур – явно с кое-кого скопированным.

– Ах ты!.. – возмутилась Ветрувия, но не выдержала и расхохоталась, и я засмеялась с ней вместе.

Дом впустил Фалько без проблем. Правда, сначала я предупредила по-русски, что этот мальчишка – мой друг. Фалько удивлённо покосился на меня и спросил, что я говорю.

– Это греческий, деточка, – ответила я ему. – Молитва. Молюсь, чтобы завтра был хороший день.

– Я вам не деточка, синьора! Я – взрослый мужчина! – снова задрал он нос, и вопрос о молитвах был благополучно забыт.

Вскоре мы сидели на террасе, при свете небольшого светильничка, и на его золотистый тёплый свет летали ночные бабочки – с крылышками, словно вырезанными из коричневого бархата. Фалько уплетал вкусную холодную рыбу под соусом из рубленных оливок и петрушки, а мы с Ветрувией заварили по чашечке мяты и смородиновых листьев, и с удовольствием пили этот зелёный чай вместе с ароматным свежесваренным вареньем.

Досталось варенья и нашему маленькому зазывале, и он, уписывая сладость за обе щеки, в самых ярких красках рассказал нам о визите Марино Марини в остерию «Чучолино».

– Он пришёл такой важный, синьора! – взахлёб рассказывал мальчишка. – Он всегда важный! Мы все обалдели, честное слово! Синьор Зино чуть в обморок не упал, а Тенероне чуть не сжевал полотенце – так переволновался! Весь город сбежался!..

– Прямо-таки весь город? – не поверила я и сунула в рот ложечку черешневого варенья.

– Ну, не весь, половина, – исправился мальчишка, не моргнув глазом.

– Ой, – не поверила я и в половину.

– Ну, вся площадь точно сбежалась, – заверил он меня. – Много собралось людей, плечами толкались. А потом как повалили в «Чучолино»! Чуть дверь не снесли!

– Хорошо, что двери там всегда открыты, – сказала я, подтолкнув Ветрувию локтем.

Мы с ней засмеялись, но Фалько ничуть не смутился.

– Все женщины красивы, как бабочки, но жалят, как пчёлки, – сказал он и вдруг зевнул.

– Да тебе давно спать надо! – запоздало подхватилась я. – Идём-ка, малышам пора на бочок.

Мальчишка даже не стал доказывать, что он не малыш. Ещё бы – пробежаться по жаре от города до виллы, и не известно, сколько он бегал по самому городу. Это слишком для ребёнка, пусть даже он считает себя взрослым. Я уложила Фалько, разомлевшего от сытного и вкусного ужина, в свободной комнате наверху, притащив матрас и подушку.

На случай гостей надо прикупить ещё комплект постельного… Подушку, матрас, одеяло… Самой сегодня придётся спать на тощей подстилке, а это не слишком приятно…