Текст книги "Принцесса и Пончик (СИ)"
Автор книги: Ната Броте
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)
Глава 16
Глава 16
Вернувшись из Англии в 2000, Аркадий Ильич, выкупил поместье Серебряковых. И каково было его удивление, когда он в подвале под часовней нашёл зал с алтарём и книгу предка, в ней был ритуал продления жизни. Его прадед регулярно проводил его раз в год с 20 на 21 ноября, но вечную жизнь не получил. Расстреляла советская власть.
Аркадию очень хотелось опробовать ритуал немедленно, первый он провёл в 2001 году. Получилось плохо, девушка сбежала. Одному было сложно за всем уследить, ему нужны были помощники. Восстановив поместье, создал на его основе институт, как дань прошлому.
Жертвы. Он выбирал их по определённым признакам. По цвету волос и типу, славянскому типу, цвет глаз был не важен, главное белокожие и молодые. Путём разных попыток найти подходящую пришёл к выводу, что нужно искать тех, у кого нет близких.
Так, ему пришла в голову мысль создать благотворительные курсы при институте, для бедных, и отбирал туда в основном сирот, чтобы приезжали сами, и никто потом не искал пропавших.
Убедил попечителей, тех, кто был выше и имел власть, показав им ритуал, дал им попробовать, и они захотели ещё.
Так появились жрецы, те, кто помогал.
Он платил им влиянием и верой в бессмертие.
Двадцать лет. Каждый год. Одну.
Иногда он ошибался, и тело жертвы находили, или же объявлялись дальние родственники, которые искали пропавших, но он всегда решал проблемы, деньгами или через связи.
Девушки отдавали свою жизнь за то, чтобы Аркадий Ильич не старел и это работало. Ну, как работало, он сам в это искренне верил, а вера, как известно, половина успеха. Вторая половина – это хороший увлажняющий крем.
Подземный зал часовни не значился ни на одном плане здания.
Зал был вырублен в скале. Чёрные свечи по периметру. Алтарь из чёрного мрамора в центре. И пять фигур в чёрных мантиях с капюшонами, застывших в почтительном молчании.
Директор института, Аркадий Ильич Серебряков, стоял в ризнице, тесной подсобке за алтарём. Сюда практически не проникал свет.
Открыв шкаф, достал свою бордовую мантию, он главный у него бордовая у остальных чёрная, надел её поверх костюма.
Подойдя к зеркалу, он словно споткнулся.
Мантия была розовой даже не так, она была нежно-розовой. Золотая вышивка на этом фоне смотрелась не символом власти, а аппликацией из фольги, которую приклеили второпях, потому что воспитательница сказала: «Дети, у нас через десять минут утренник».
Серебряков смотрел на своё отражение.
– Это, – сказал он вслух, – не бордовый.
Дверь ризницы распахнулась, и внутрь влетел младший жрец, завхоз Пал Палыч.
– Всё готово! – отрапортовал Пал Палыч – Жертва на алтаре, братья в сборе…
Он замолчал и осмотрел мантию, на лицо Серебрякова он старался не смотреть… страшно.
– …ой.
– Ой, – повторил директор медленно, с расстановкой, тем самым тоном, которым обычно произносил: «Кто из вас, девочки, поджёг шторы в актовом зале».
– Я просто хотел помочь, – зачастил, Пал Палыч, заламывая руки. – Понимаете, кровь же не отстирывается. Ну, с прошлого раза. Я замочил, а потом думаю, что надо ж пятна вывести. Взял и отдал Тонечке в прачечную, и вот, она постирала…
– Это мантия, – перебил Серебряков, голос его был страшен.
– Зато пахнет лавандой! – с надеждой сказал Пал Палыч.
Серебряков закрыл глаза, вдох-выдох.
– Хорошо, – сказал он, открывая глаза. – Времени всё равно уже нет, а цвет мантии на ритуал не влияет.
Натянув капюшон, тоже розовый, разумеется, Серебряков вышел в зал.
Пять фигур в чёрных мантиях обернулись, тишина повисла такая, что стало слышно, как храпит жертва на алтаре.
Директор шёл к алтарю максимально медленно и величественно. Донеслось сдавленное покашливание, ещё одно, кто-то прыснул тихо, в кулак, но в этой тишине это прозвучало как выстрел.
Серебряков остановился и не оборачиваясь, спросил.
– Кто издал звук?
В ответ была тишина, потом один из жрецов спросил.
– Прошу прощения, не по ритуалу вопрос.
– Можно, – процедил директор.
– А это… – жрец замялся, – …новая традиция? Или, может, символика? Розовый – цвет крови и смерти? В некоторых культурах я читал…
– Это, – Серебряков развернулся, и полы мантии взметнулись розовым облаком, – бордовый.
– Ну конечно, – поспешно согласился жрец. – Я и говорю, игра теней.
Из-под капюшона соседа раздался звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. Серебряков обвёл зал взглядом, способным заморозить воду в купели, и смех прекратился, но не исчез, смех просто спрятался, заселился в складки чёрных мантий, в переглядывания, подрагивающие плечи.
– Продолжаем, – отрезал Аркадий Ильич и пошёл дальше.
#
В зале горели свечи, специальные чёрного цвета, сделанные по рецепту из ритуальной книги. Воняли они знатно, но что не сделаешь для продления жизни.
Аркадий Ильич, облачённый в бордовую, то есть теперь уже розовую, мантию, стоял рядом с алтарём и ждал, пока жрецы сделают последние приготовления. Жертва была на алтаре.
–Высокая, стройная блондинка, но как-то странно, на руках такой рельеф бицепсов, наверное, в зале занималась. Хотела быть подтянутой, зря. Лучше б пожила для себя – подумал Аркадий Ильич, рассматривая Катю на алтаре.
Давно перестал жалеть жертв, это просто как лекарство, он принимал его по расписанию, раз в год.
Он больше не смотрел на жертву. Главный жрец подал знак, что всё готово.
Серебряков подошёл к алтарю, взял кинжал и начал читать заклинание, жрецы в нужных местах подвывали. Зал наполнился гулом, свечи затрепетали.
– О, великие духи, – произнёс он, – примите эту чистую душу...
Жертва икнула и попыталась сесть, с трудом разлепила губы и прошамкала.
– Ребят... а можно ещё той водички? Меня торкнуло не по-детски... да и в горле пересохло, и вообще я здесь лежу, а вы стоите...скучно, ну не по-человечески как-то... Давайте я вам спою?
И она затянула.
– Расцвета-а-а-али яблони ик и груши, поплыли ик кто-то там над рекоооуй. Ну, чё вы молчите? Подпевайте! Вы-ы-ы-ыходи-и-ила на берег Катю-ю-юша ик на высооок ик... берег на круто-о-ой...
Директор опустил кинжал, жрецы переглянулись, один из них кашлянул.
– Аркадий Ильич, она... она в сознании.
– Я вижу, – процедил директор. – Продолжаем.
– Ты – избранная, – торжественно произнёс Аркадий Ильич. – Ты сосуд, дар.
– Дар, – пробормотала Катя. – Я тебе сейчас как вдарю, Степанов обзавидуется, знаешь, как у меня пощёчины поставлены, это тебе не хук...И вообще, ты б поаккуратнее с ножичком, порежешься.
– Бредит – сказал один из жрецов.
Директор подошёл к алтарю, поднял кинжал, сделал надрез на своей руке, кровь капнула в маленький бокал, окунув палец в кровь, начал выводить на руках, ногах и лице Кати какие-то символы.
– Ну вот видишь? Порезался – Катя попыталась встать и стереть с себя кровь.
Директор не обратил внимания, разорвал рубашку на груди Кати, занеся руку для удара, но увидев грудь, а точнее её отсутствие, остановился, затем разорвал ткань до конца и хрипло выдохнул.
– Какого...
Директор смотрел на её тело, жрецы смотрели на её тело. Все они видели то, чего у жертвы быть не должно.
– Аркадий Ильич... – прошептал жрец. – У неё... у неё как бы не её...
Директор опустил кинжал, его лицо под капюшоном исказилось.
– Кого вы мне подсунули? – выдохнул он.
На алтаре лежал мужчина, с длинными светлыми волосами до плеч, с накрашенными ресницами, с идеальным маникюром, но при этом абсолютно точно, мужчина.
– Я вас спрашиваю?! – заорал директор.
Жрецы столпились вокруг алтаря, всем хотелось заглянуть точно там не женщина или ещё как-то можно оправдаться.
Катя приподнялась на локтях, посмотрела вниз, на своё тело, на перепуганных жрецов, на остолбеневшего директора.
– Упс, – сказала она своим обычным мужским голосом. – Парни, я не по этой части, я только по девочкам.
Жрецы в панике зашептались, кто-то отступил, выронил свечу.
– Он мужчина, поэтому на него отвар не подействовал, доза для женщин! – выкрикнул жрец. – Мы принесли в жертву мужчину!
– Я не приносил, – отрезал директор, всё ещё глядя теперь уже понятно, что не на Катю. – Ритуал не сработает. Он не работает на мужчинах.
– Да ладно? – ухмыльнулся «жертва», садясь на алтаре, абсолютно голый, перепачканный кровью директора. – А я-то думал, что вы, ребята, профессионалы. Двадцать лет, а вы даже пол проверить не можете, позор.
Директор сжал кинжал.
– Что ты смеёшься? Ты всё равно не выйдешь отсюда живым.
– Уверенность не расплескай, а то через край льёт – сказал теперь уже понятно, что Костя. – Ты тут со своей магией... Блин, я думал, это будет сложнее.
В зал вошла Анна.
#
Сорванный ритуал
Константин увидел её первым, посмотрел ей за спину, надо же, дверь на месте.
Директор резко развернулся к Анне и широко улыбнулся.
– Анна Сергеевна... Вы вовремя.
Он оглянулся на жрецов.
– Что встали, хватайте её, ритуал не завершён.
Анна, проигнорировав Серебрякова, смотрела на Костю, который сидел на алтаре, слава богу, живой. Пока они с парой Гвоздиковых искали этот алтарь, она уже раз десять пожалела, что позволила Косте ловить маньяка на «живца».
– Слышь, дед, я, конечно, не против полежать с Пончиком голым, да хоть и на алтаре, но жмякать её твоей кровью не позволю, а уж тыкать в неё ножиком и подавно, – проговорил пьяно Костя и икнул.
В это время жрецы медленно окружали Анну.
– Светлые волосы, возраст подходит, вас послало провидение – Аркадий Ильич всё ещё улыбался, предвкушая финал.
Анна сделала шаг вперёд.
– Аркадий Ильич, боюсь, вы не успеете, полиция уже почти у ворот.
Директор рассмеялся.
– И что, вы думаете, полиция не куплена?
– Эта. Нет.
– Да бросьте, Анна, кого вы хотите обмануть?
Один из жрецов попытался схватить Анну, Константин, наблюдавший за всем, попытался встать и не смог, только прокричал
– Эй…
Анна извернулась и провела приём, лихо кинув смельчака через себя и выкрутила ему руку в болевом захвате, тот завыл.
Вдруг двери распахнулись со стуком, и в зал влетели Гвоздиковы. Выглядели они эффектно, здоровый Николай с топором, на котором висела часть пожарного стенда, и Тонечка в обтягивающем спортивном костюме с багром.
Тонечка с разбегу, используя багор как шест для прыжков в высоту, влетела в кучу жрецов с криком «Кия!», Гвоздиков полез следом, но не бить жрецов, как выяснилось, он пытался оттащить жену от мужиков, которые не знали, как отбиться от этого клеща.
Николай пытался вытащить жену из кучи приговаривая.
– Тонечка, аккуратнее у тебя маникюр.
– Ничё, новый сделаю – выворачиваясь и пытаясь пнуть очередного жреца, отвечала Тонечка.
– Да так-то да. – Гнул свою линию Николай. – Но я боюсь, ты сейчас людям глаза повыкалываешь…
– Где ты здесь людей видишь, Коля. Убийцы.
– Ну их же сейчас полиция повяжет им чистосердечное писать. А как без глаз?
Так, бурча и переговариваясь, Гвоздиковы согнали жрецов в один угол, Костя и Анна как заворожённые наблюдали за ними, а зря.
Директор сбежал, как оказалось, в ритуальный зал был и другой вход.
Гвоздиков окинул взглядом алтарь, голого Костю, перепуганных жрецов.
– Катенька... – медленно произнёс он. – Ну ты даёшь. Голая и в окружении жрецов. Надеюсь, пощёчины не раздавала? А то ты как-то слишком довольная – затем его взгляд опустился ниже, Гвоздиков помолчал, добавил – То есть голый. Я всегда знал, что ты мужик, но стеснялся спросить.
Костя спрыгнул с алтаря, подошёл к Гвоздикову немного шатаясь, никого не стесняясь.
– Стеснялся он, надо же. Коля, это работа, – сказал он. – Юбки, маникюр, алтарь... Всё ради дела.
– Работа? Надо попробовать, очень уж с тобой весело, – хмыкнул Гвоздиков.
Анна подошла к Косте, протянула ему куртку, где она её нашла, Костя так и не понял, но судя по тому, как обиженно засопели в кучке жрецов, трофей отобрали у них.
– Прикройся, – сказала она, стараясь не смотреть вниз. – У нас здесь ещё полиция будет.
Костя взял куртку, но прикрываться не спешил, посмотрел на Анну, её красные щёки и смущённый взгляд.
– Пончик, ты меня голым уже видела. – ухмыльнулся он. – Самое время повторить просмотр.
– Костя, – прошипела Анна.
– Ладно-ладно, – он повязал куртку как набедренную повязку. – Но ты только скажи, если захочешь повторить.
Анна стояла рядом с Костей и смотрела на то место, где недавно стоял Аркадий Ильич. В её голове пронеслась мысль, которую она не решилась произнести вслух:
«Институт рухнет. Снегири закроют. И я останусь без работы. Без...»
Она посмотрела на Костю, стоящего рядом, с курткой на бёдрах, длинными светлыми волосами, остатками макияжа на лице и кровавыми разводами на теле. И он улыбался.
«...без него», – закончила она мысль.
Но она не заплакала, потому что он взял её за руку, сжал и прошептал:
– Мы справимся, Пончик. Всё будет хорошо.
Она сжала его руку в ответ.
– Ещё раз назовёшь меня Пончиком, Принцесса, и ритуал продолжится.
Костя поиграл бровями, повернулся к жрецам и произнёс.
– Ну-ка свалили все вон в ту комнатку, мой Пончик хочет возлечь со мной на алтаре. – и уже Анне – с тобой я готов к любым ритуалам... Пончик.
Сирены завывали уже совсем близко.
#
Константин
Запах, точнее, вонь от свечей бодрила, и я попытался сфокусироваться на лицах, но они расплывались. У алтаря стоял человек в розовом балахоне с капюшоном. А вот и главный злодей, не может не выпендриться. Все люди как люди в чёрном, а этот… В розовом? Походу у меня глюки, маньяк в розовом, как теперь это развидеть? В руке розовый маньяк держал старый кинжал с чёрной рукояткой.
Началось бормотание, всё было так торжественно, и тут я икнул и попытался сесть.
Вот никакой заботы, ни те выпить даме предложить, ни те спеть хором, скучные.
Раскаркались «Кар, Кар», а, оказывается, Да-ар.
Вот это меня развезло.
Пока я пытался как-то сползти с алтаря, этот придурок в розовом балахоне начал мазать меня своей кровью, я и так с похмелья… чуть не стошнило.
Я возмущался, но этот упёртый, продолжал, не заметил, как на мне порвали рубаху, почувствовал, как холодный воздух коснулся тела, и до меня дошло, они сейчас всё увидят.
Упс.
Никогда не думал, что один голый мужик может навести столько паники на толпу.
И пока мы препирались с главным дедом, в зал зашла Анна, надо же, и даже дверь не выбила.
Только обрадовался её приходу, как этот… решил моего Пончика на алтарь уложить, и своей кровью обмазать, совсем берега попутал.
Встать я не смог, даже толком покричать не удалось.
Но Анна, я умилился, двери выбивает, мужиков через бедро кидает. Интересно, а избы поджигает? Или нет, там надо просто зайти… и ещё про коня что-то было. Эх, не женщина, а мечта…
Двери всё-таки выбили, ну почти.
Пара Гвоздиковых. Это нечто. Гигант с топором, за которым волочился кусок пожарного стенда, и маленькая «безобидная» Тонечка с багром.
Я, когда изучал их досье, особо не вникал, но увидев вживую и побывав на месте «Сучки разлучницы» чуть не получив по мордам понял, они созданы друг для друга. Точнее, Тонечка была создана из злости, которую отобрали у Николая, а так как её было не особо много, злости в смысле, получился вот такой агрессивный гном в юбке.
У меня бы сердце не выдержало от такой жены, а Николай ничего, даже вон за маникюр жены переживает.
Пончик протянула мне куртку, и, отвернувшись, покраснела. Это смешно и трогательно одновременно, я голый, в крови, с потёкшим макияжем, а она смотрит так, будто я самое ценное, что у неё есть.
Я должен быть зол, директор сбежал, я оказался на этом алтаре, а я стою и думаю, может, оно и к лучшему? Её рука в моей это лучше любого отчёта.
Главное, чтоб Пончик не догадалась, что я уже всё решил, после этого дела я никуда её не отпущу. Даже если для этого придётся ещё раз лечь на алтарь, или дверь выбить. Или что там она любит...
Глава 17
Глава 17
Полиция приехала быстро, как будто ждали сигнала. Три машины с мигалками, две «Газели», автобус для задержанных. Двор института осветился синими и красными всполохами, и в этом свете всё выглядело нереально: белоснежный особняк, клёны, статуи, толпа перепуганных девушек в форменных платьях их красные галстуки, пятнами метались в свете фар.
Первым из подвала появился Гвоздиков, с топором на плече и с таким лицом, будто он просто идёт из спортзала домой, после обычного трудового дня, ну а что топор на плече, ну это так… реквизит. За ним шли Тонечка, с багром, растрёпанная и очень довольная, двое полицейских, которые конвоировали жрецов, и ещё один полицейский нёс пакет с чёрными свечами и старую книгу в кожаной обложке. Ну и та-дам! Как герои боевика из руин поднялись Анна и Костя.
Анна шла босиком, в порванном платье, на щеке был след от чьей-то крови, не её. Держала Костю за руку, как будто боялась, что если отпустит, то он исчезнет.
А Костя шёл рядом, его светлые волосы разметались по плечам, макияж потёк и на бёдрах, серая куртка, повязанная узлом, единственное, что отделяло от полной наготы.
Он шёл, шатаясь, тяжело ступая по гравию босыми ногами, Анна придерживала его за локоть. Улыбался, криво и пьяно, хотя уже весь хмель выветрился, просто отвар всё ещё гулял в крови.
Двор был полон.
Студентки стояли вдоль стен и у колонн. Курсистки толпились у входа в апартаменты, Настя стояла впереди всех, с открытым ртом. Преподаватели выглядывали из окон главного корпуса. Персонал сбился в кучу у хозяйственного блока. Были те, кто снимал на телефон, плакал и даже смеялся.
И все смотрели.
На Анну Сергеевну, идущую босиком по гравию, и держала за руку полуголого мужчину, в котором угадывалась Катя Савельева, курсистка из-под Пскова.
Первой заговорила Настя, она стояла у стены, сжимая край своей юбки, и смотрела на Костю так, как смотрят на человека, которого только что сбила машина, – с ужасом, жалостью и с полным непониманием.
– Катя? – сказала она тонким голосом.
Костя остановился, посмотрев на неё, на его губах застыла кривая, усталая улыбка.
– Привет, Настя, – сказал он.
Настя ахнула, отступив на шаг, и посмотрела на Анну. Затем её взгляд вернулся к Косте, она осмотрела его от голых ног до потёкшего макияжа.
– Ты... – Настя сглотнула. – Ты не Катя?
– Нет. – сказал Костя.
– А кто?
– Костя.
Настя всхлипнула и засмеялась, закрыв лицо руками.
– Я тебе про парней рассказывала! – сказала Настя сквозь смех и слёзы, и это уже был почти крик. – Рассказывала, что боюсь с ними знакомиться!
– Ну будем знакомы – кивнул Костя.
Настя от неожиданности прекратила истерить и кивнула.
Толпа загудела.
Студентки переглядывались, шептались, показывая пальцами.
Гвоздиков остановился у входа в подвал и, обернувшись, посмотрел на толпу.
– Чего уставились? – сказал он громко. – Цирка не было.
Толпа немного притихла, но не разошлась.
Тонечка стояла рядом с мужем, держала багор и смотрела на Костю с таким лицом, будто решала сложную задачу.
– Так, – сказала она. – Значит, ты мужик.
– Мужик, – подтвердил Костя.
Тонечка смотрела на него долго. Потом кивнула.
– Ладно, – сказала она. – Извинений не жди, сильно ты симпатичный был.
– Ничего, – сказал Костя. – Бывает.
– Бывает, – согласилась Тонечка и отошла к мужу.
Гвоздиков посмотрел на неё широко, добродушно улыбаясь.
Из толпы вышла Вика, медленно, держа телефон перед собой, как будто снимала документальный фильм. Подошла близко и остановилась в двух шагах от Кости. Осмотрела его с ног до головы.
– Значит, – сказала она. – Ты мужчина.
– Да, – сказал Костя.
– А я думала... – Вика замолчала. – Я думала, что вы с Анной Сергеевной... что у вас роман.
– У нас роман, – сказал Костя.
Вика заморгала от неожиданности, а Анна округлила глаза, все вокруг затаили дыхание.
– Что? – одновременно спросили Анна и Вика.
– Что, что? – сказал Костя.
– Ты сказал, что у нас роман, – сказала Анна, и в её голосе зазвенела сталь.
– Я сказал, что у нас роман, – подтвердил Костя.
– Но мы не... – Анна запнулась. – Мы ещё не...
– Анна, – сказал Костя, поворачиваясь к ней. – Я только что лежал голый на алтаре, обмазанный кровью директора, в окружении пяти жрецов, и ждал, когда меня зарежут. И всё это время я думал только о тебе, и ты пришла, а я голый… это можно назвать романом.
Анна смотрела на него, и Костя увидел что-то такое, смесь, и злость, и нежность, и отчаяние, отчего у него быстро забилось сердце.
– Мы поговорим позже, – сказала она.
– Поговорим, – согласился он.
– Дома.
– Дома.
– Без свидетелей.
– Без свидетелей.
Вика стояла и смотрела на них и медленно опустила телефон.
– Ладно, – сказала она. – Ладно. Я... я всё поняла.
Она развернулась и пошла в толпу, к колонне, где молча стояла Оля.
Костя и Анна пошли дальше мимо всех, уставшие и грязные, босиком и в этом было что-то такое, что заставило толпу замолчать. Ну на пару секунд, точно, а потом всё снова загудело, но Костя и Анна уже не слушали, они шли к апартаментам.
Самое грандиозное разоблачение, о котором они узнали спустя три дня, случилось чуть позже, когда органы правопорядка проводили обыски в особняке, из-за неуклюжего Птичкина упал один портрет. Зуев тогда не выдержал и всё же пообещал ему перья повыдёргивать, на этот раз он произнёс это вслух. А ещё пригрозил взыскать с него ущерб за порчу исторических портретов, как позже выяснилось, зря. Испорчена была только репутация Серебрякова, хотя после его маньячества, это был безобидный пустяк. Рама на портрете разлетелась вдребезги, холст выпал, и на обороте все увидели надпись синим маркером: «Петухов. 2003. Аркадий в костюме прапрадеда».
Перевернув все портреты, выяснили, что на всех портретах изображён сам Аркадий Ильич в роли своих предков. Оказалось, это был сольный спектакль одного самовлюблённого человека, а не династия.
#
Анна с Костей молча дошли до апартаментов и остановились у лифта. Его комната была на третьем, её на четвёртом.
Он смотрел на кнопки лифта и, кажется, не понимал, какую нажимать.
– Тебе надо помыться, – сказала Анна.
– Ага, – ответил он. – И переодеться.
– Ага.
– Я зайду? – спросил он. – Через полчаса?
Она посмотрела на него, как он стоит, усталый, грязный и поняла, что не хочет ждать полчаса.
– Через двадцать минут, – сказала она.
– Через двадцать, – согласился он.
Вышел из лифта на третьем, она поехала на четвёртый.
#
Анна вошла в комнату, закрыла дверь и прислонилась спиной. Постояла, подышав, посмотрела на босые ноги и пошла в душ.
Вода была горячая, она стояла под ней долго, смывая грязь. Смотрела, как вода уходит в слив, и думала.
Но не про то, что он врал, как-то не получалось злиться на него и в чём-то обвинять, в мыслях всё время возникала сцена: голый Костя на алтаре. Анна покраснела.
Выйдя из душа, она надела домашнее, мягкие штаны и футболку и посмотрела на себя в зеркало.
– Ну и что ты ему скажешь? – спросила она у отражения.
Отражение молчало.
На столе завибрировал телефон, Анна подошла, на экране высветилось: «Папа».
– Пап.
В трубке сначала была тишина, он выдохнул и сказал.
– Ты жива.
– Жива.
Она представила, как он сидит в кабинете, прикрыв глаза, покачал головой.
– Я тебя отправил в рай, – сказал он. – Думал, ты там отсидишься, а ты и там маньяка нашла. Ты неисправима.
– Пап.
– Что?
– Ты злишься?
– Я старый дурак, – сказал он. – Не злюсь. Устал.
Оба помолчали, затем он сказал.
– Ладно. Позвони, когда всё закончится.
– Позвоню.
– И это. Если кто тебя обидит…
– Я сама обижу.
– Вот и правильно.
Гудки.
#
Ровно через двадцать минут раздался стук в дверь.
Она открыла.
Константин стоял на пороге, и она молча его рассматривала, не потому, что он был другим, он был тем же, со светлыми длинными и чуть влажными волосами, в мужской одежде и пластырем на щеке, был собой.
– Привет, – сказал он.
– Привет. Ты... – она замолчала, пытаясь подобрать слова, но не нашла.
– Что? – спросил он.
– Ты выглядишь... Нормально.
Он улыбнулся, той самой улыбкой.
– Это комплимент?
– Это факт.
Пройдя в комнату, Костя остановился осматриваясь.
– Голодный?
– Умираю.
– Тогда пойдём на кухню, может, что-то там осталось.
На кухне Костя резал бутерброды и рассказывал про то, как он очнулся на алтаре, и жрецы обалдели. Эпическое вхождение Гвоздиковых, даже спел пару куплетов Катюши. Анна смеялась. Когда они поели, весёлость ушла, и Анна начала смущаться от его взгляда.
Подняв руку, он медленно провёл по её щеке, как будто спрашивал разрешения.
– Я не уйду, – сказал он.
Она закрыла глаза, прижимаясь к его руке, так они посидели в тишине несколько минут.
Открыв глаза, сказала.
– Но если ты ещё раз назовёшь меня Пончиком при ком-то...
– То что?
– То я расскажу всем, что ты плакал, когда тебе делали депиляцию, Принцесса.
– Я не Принцесса, и я не плакал.
– Плакал. Плакал.
– Я матерился.
– Это то же самое, только нецензурно.
Он засмеялся, она тоже улыбнулась.
