Текст книги "Когда она улыбнулась (СИ)"
Автор книги: Настя Ханина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)
Ревность тут же накрывает меня, смывая весь радостный настрой. Задумчиво взглянув на Виктора, у которого в целом энтузиазма ко всей этой встрече было немного, я понимаю одно: вот он, момент «Х», когда надо будет действовать на всю.
Мы останавливаемся на очередном светофоре, когда я начинаю чувствовать, как мою спину прожигают несколько взглядов. Обернувшись, встречаюсь взглядом с несколькими девочками с потока, которые с интересом стреляют взглядами то в меня, то в Виктора. Приветливо машу им рукой, и те торопливо отвечают тем же.
– Кто это? – наклоняется ко мне Виктор, проследив за моим взглядом. Поворачиваюсь к нему, чтобы ответить, и поняла, что наши лица находятся в паре сантиметров.
– А… – быстро отворачиваюсь от него, суетливо проглатывая ком в горле. – Д-да так… Девочки с этого… С потока…
Так, Елена, что с тобой? Тряпка что ли? Никогда так не терялась!
– Ясно, – он кивает, выпрямляясь и бросая короткий взгляд в их сторону. Стоило нам обоим отвернуться, как сзади послышался тихий визг. На это я лишь фыркаю и тяну Виктора за собой – светофор наконец загорается зелёным.
– Похоже, теперь они думают, что мы встречаемся, – бормочу я, когда мы отошли достаточно далеко.
– Сама виновата, прилипла ко мне, – он усмехается, окидывая меня тем же насмешливым взглядом. Услышав такую претензию, я собираюсь уже отцепиться от него, как наступаю на лёд и начинаю катиться, сильнее сжимая руку Виктора. Тот хмыкает, подтягивая меня к себе, и помогает сохранить равновесие.
Ладно. Обиды обидами, а жить хочется.
– Да я не о себе думаю. Про тебя же сплетни тоже пойдут.
– Ну и пусть идут, таким как они лишь бы было о ком косточки перемывать.
– Таким как они? – хмурюсь, заставляя мозги работать. Это он имел в виду «элиту»? То есть… И меня тоже…?
– Сплетникам, – он поворачивается ко мне. – А ты о чём подумала?
– Да… Не важно… – ладно… Я погорячилась, хотя, если бы он говорил про «элиту», то, пожалуй, я бы его поняла, большинство детей богатых родителей – зарвавшиеся люди.
Оставшиеся несколько минут мы идем в молчании. При входе на спортивную базу нас уже дожидаются радостные и раскрасневшиеся Тома и Лёха:
– Привет! – они одновременно начинают махать руками, на что мы сдержанно киваем.
Чего-то вы задержались… – Тома недвусмысленно смотрит на меня, а я в свою очередь бросаю предупреждающий взгляд на Виктора: если он проболтается – конец сюрпризу, но тот, даже не посмотрев на меня, бросает: «Лена каждые пять минут останавливалась полюбоваться».
– Идемте, и так уже наверняка очередь огромная, – Тома, на удивление, отцепилась от Лёхи и, подхватив меня под руку, пошла в здание, весело щебеча о том, какая сегодня замечательная погода.
Очередь и правда была уже большой, но, к большой нашей радости, двигалась быстро.
После того как парни оплатили наше время, мы двинулись на поиски лавки, что оказывается сложнее, чем найти иголку в стоге сена. Заприметив мизерный кусочек свободной лавки, тут же быстрым шагом направляемся туда.
Через пару минут мы уже выходим на лёд. Ступив на гладкую поверхность, я тут же ощущаю себя в своей стихии и начинаю плавно катиться вперёд, глядя через плечо на Лёшу, который, похоже, совсем не умеет кататься, на Тому, которая помогает ему выйти на лёд, и на… А где Виктор?
Чья-то рука касается моего плеча, и я оборачиваюсь, но, когда смотрю налево, справа меня обгоняет Виктор, весело усмехаясь.
Тут же припускаю за ним, а тот, в свою очередь, начинает быстро лавировать между посетителями, не сбавляя оборотов.
Минут через двадцать, оба запыхавшиеся и раскрасневшиеся, мы садимся на лавку, соприкасаясь плечами, и, тяжело дыша, перебрасываемся короткими взглядами и колкими фразами. Вскоре к нам присоединяются весьма злой Лёша и весёлая Тома:
– Ну, друг, как успехи? – спрашивает Виктор, откровенно издеваясь над Лёхой.
– Нормально, – цедит тот и с такой тяжестью приземляется на скамейку, что она аж немного затряслась. – А вообще… Ерунда это! И… И коньки эти – фигня! – разгоряченно продолжает возмущаться он, забавляя всех.
– Не бухти, – Тома треплет Лёшу по плечу, и тот тут же тает, а я лишь улыбаюсь, откидываясь на спинку лавки.
– Что, всё? Устала? Сил нет? – переключается на меня Виктор.
– У самого небось песок в штаны насыпался? – фыркаю я, бросая на него насмешливый взгляд.
– Ну-ка, ну-ка, повтори?! – он склоняется ко мне, и тогда я понимаю: надо валить.
Тут же подскакиваю с лавки и кидаюсь на лёд в попытке смешаться с толпой. Я знаю, что Виктор чуть ли не в спину мне дышит, поэтому не придумываю ничего лучше, чем начать кружить под музыку, играющую из колонок.
Сквозь моих пальцев правой руки проскальзывает чья-то тёплая ладонь, а вторую мою руку быстро кладут на чужое плечо. Проходит полсекунды, как я ощущаю на своей талии большую тёплую ладонь.
Виктор.
Его пронзительно-серые глаза смотрят на меня так, что мне хочется спрятаться куда-нибудь подальше, но и отвести взгляд от него я все еще не могу.
– Парень ведёт?
– Что?.. – выдыхаю я.
Он разворачивается боком, объезжая нескольких посетителей, и я так легко подстраиваюсь под него, что это начинает казаться чем-то нереальным. Обычно, чтобы почувствовать напарника, у меня уходят недели, но здесь всё выходит так просто и естественно, что я могу только поражаться.
Завороженно смотрю на его идеальный профиль, а люди вокруг на нас… Люди освобождают центр, давая нам пространство для движений. В динамике раздается голос ведущего, предлагающий посетителям освободить немного места и насладиться нашим танцем.
В колонках сменяется музыка, а мы замираем в центре. Не знаю, о чём думаю я, о чём думает он, но мне кажется, что этот прокат будет лучшим, который я когда-либо исполняла.
По моей коже пробегают мурашки, когда я слышу песню «Fall into me» в исполнении Джейми Лоусона.
Не успеваю я и моргнуть, как Виктор вполне уверенно, как заправский фигурист, ведет меня по льду, придерживая за талию. Нам не нужно было договариваться, чтобы знать, что один из нас захочет сделать в следующий момент.
– Ты ходил на фигурное катание? – спрашиваю я негромко, когда он решает сделать обводку, протягивая мне руку.
– На хоккей пару лет ходил, – он усмехается.
– Хочешь сказать, на хоккее учат всему этому?
– Нет, маму иногда после её занятий ждал, видел, потом пробовал сам, когда скучно было.
– Нет. Серьезно?
– Похоже, что я шучу? – разговор на этом исчерпал себя, однако это меня ничуть не смутило, лёгкость не исчезла, и вот я уже наслаждаюсь.
Каждое уверенное касание, каждый уверенный взгляд, каждая тёплая улыбка, каждый восхищенный вздох.
Я ощущала себя губкой, которая с удовольствием впитывала в себя всё окружающее. То, как красиво блестит лед, как много людей с восхищением наблюдает, как лезвие коньков цепляет лед.
Со всех сторон доносятся крики поддержки, некоторые хлопают в такт музыке, некоторые свистят.
Ох, Галина Евгеньевна, мой дорогой тренер, видели бы вы меня сейчас!
Волосы развеваются на ветру, щеки красные, глаза блестят, а в теле непривычная лёгкость, и преследует необыкновенная свобода.
Внезапно Виктор возвращает обе руки на мою талию, становясь сзади. И я понимаю. Вот оно, счастье.
Это тогда, когда тебе легко; когда комфортно; когда знаешь, что будет дальше, а если не знаешь, то не страшно. Это когда есть хорошие друзья, – я выхватываю взглядом из толпы счастливое лицо Томы, которая завороженно смотрит на нас с трибун, сложив руки лодочкой у рта. Это когда ты знаешь, что рядом есть надежные руки, которые поддержат, если упадёшь, – наши взгляды с Виктором встречаются, и он мне подмигивает.
Счастье – это каждый день.
Счастье – это жизнь.
Счастье – это мир.
Мы останавливаемся по центру, ровно там, откуда начинали. Песня идет к завершению. Я кладу ладонь на грудь Виктора, а он кладет свои мне на талию.
You fall into me.
Звучит над нашими головами, а я всё ещё продолжаю смотреть в его глаза, видя, что у Виктора точно такой же взгляд: вдохновленный, удивленный и счастливый.
Он слегка наклоняется, и наши лбы соприкасаются, мы, не сговариваясь, закрываем глаза, словно наслаждаемся тем, что происходит, и замираем.
You fall into me.
Звучит последний раз, и всё стихает. Пару секунд мы с Виктором так и стоим, замерев, и, кажется, все тоже замерли, а после трибуны взрываются аплодисментами.
Я выдыхаю, слегка отстраняясь от Виктора, который внимательно смотрит на моё лицо.
– You fall into me… Как это переводится? – мы всё ещё смотрим друг на друга. Глаза в глаза, душа в душу.
– Ты влюбляешься в меня, – на автомате отвечаю я, а когда и сама понимаю смысл этой фразы, смущенно отворачиваюсь. К нам начинает подтягиваться народ, чтобы сказать, как это было красиво, и каждый раз я благодарю и смущаюсь.
Виктор стоит рядом, всё ещё держа меня за руку, над головой играет какая-то зажигательная композиция, а я... У меня такая приятная пустота в мыслях, что всё кажется сказкой.
Я сижу на кровати, завернувшись в одеяло, и вспоминаю события сегодняшнего дня.
– You fall into me… – проговариваю я себе под нос, накручивая прядь волос на палец. – Погодите-ка! Виктор ведь программист… Он отлично знает английский, но при этом спросил перевод у меня. Зачем это…?
За окном резко стукнуло – ком снега сорвался с крыши и ударился об карниз, отвлекая меня от мыслей.
Виктор что-то задумал.
Единственная мысль, которую я смогла извлечь из всего, что сегодня произошло.
Утром я просыпаюсь с заложенным носом.
Нет… Пожалуйста… Только не это…
Лениво встаю с кровати и подхожу к зеркалу, глядя на своё отражение: синяки под глазами, опухшее лицо и красные белки…
– Чё-ё-ёрт… Неужели в том чае всё же была мелисса?!
После катка мы ходили в кафе и просидели там до самого вечера, обсуждая всё, на чём свет стоит. Я дважды просила официанта перепроверить чай на наличие мелиссы, но меня, похоже, так ни разу и не услышали… То-то вкус был странный!
Попадаться на глаза в таком состоянии Виктору желания у меня совершенно не было, поэтому, приоткрыв дверь и убедившись, что путь свободен, я прошмыгиваю на кухню в поисках противоаллергенного.
– Доброе утро, – раздается за спиной, когда я уже начинаю капать препарат. Да боже! Что за день такой?!
– Утречка, – я киваю, упорно стоя к нему спиной. Накапав нужное количество, я спешно выпиваю лекарство и спешно ретируюсь с кухни в ванную, где и запираюсь с целью привести себя в более-менее божеский вид.
Из глубины квартиры доносятся стуки: видимо, Виктор решил себе что-то приготовить и гремит посудой.
Немного подержав лицо в холодной воде и умывшись, я прошмыгиваю в свою комнату, где сначала навожу порядок, а потом сажусь с книжкой, благодаря чему полностью теряюсь во времени.
В дверь стучат, от чего я вздрагиваю.
– Несмеяна, я уезжаю, буду поздно.
– Хорошо! – надо же… Никогда раньше про такое не предупреждал. Через пару минут входная дверь щелкает, и в квартире становится совсем тихо.
Оно и к лучшему, можно не бояться, что он увидит меня в таком виде. Хотя… Даже если и увидит, ничего же такого в этом нет, не так ли?
Дочитав главу, понимаю, что голодная, а потому иду на кухню, желая приготовить себе что-то на завтрак. Хотя завтраком это прием пищи уже сложно назвать: время близится к двенадцати.
День провожу на диване с книгой в руках. Ближе к вечеру готовлю на ужин рулет наподобие шаурмы, так как не хотела сильно заморачиваться. Он получился весьма вкусным, по крайней мере для меня уж точно.
Глава 9
ВИКТОР
Тихо открываю дверь, заходя в квартиру. На часах уже почти половина второго. А всё папа с мамой – «Нам надо серьёзно поговорить» – передали они мне с утра в сообщении и ничего больше не объяснили. Оказалось, что папа улетает в командировку, а мама с ним как сопровождающая на мероприятии, мне же сказали, мол: «Не влипай в неприятности» (Как будто, блин, такое хоть раз было! (Ладно, раза два было точно, но то была школа.)).
Почему же я возвращаюсь за полночь? Всё просто: как и стоило ожидать, папа решил подкинуть задач, мол: «Ты ж программист, придумай нам какую-нибудь фишку на сайте, да сделай», хотя у них у самих есть штатный программист, да покруче меня.
Свет уже не горит, только из кухни заметно какое-то блеклое свечение.
Тихо закрыв дверь и раздевшись, иду посмотреть: вдруг просто свет забыла выключить? Оказалось, ещё проще: Лена читала книгу с лампой, закреплённой на обложке, и, видимо, заснула, так и не выключив устройство.
Подхожу ближе и присаживаюсь на корточки перед ней, разглядывая её лицо в тусклом свете фонарика.
Сегодня она показалась мне немного странной: избегала словно, однако сейчас, даже если бы захотела, она бы не сбежала. Такой умиротворённой, надо сказать, я её никогда раньше не видел. Разве что…
К лицу прилила кровь при воспоминании о вчерашнем танце на льду. И что, чёрт побери, на меня тогда нашло? Однако даже сейчас сожалений об этом нет. Словно это было правильным, словно всё было так, как надо, хотя последнее…
«Ты влюбляешься в меня» – в памяти всплыл перевод последних четырёх слов песни. Думаю, если бы это было возможно, я бы покраснел ещё сильнее, хотя… почему я вообще краснею?
Да чёр… Не… Многовато чёртов на один вечер, надо просто выдохнуть.
Нет. Я не влюбляюсь.
Нет. Сейчас не время.
Нет. Это просто нелогично.
А зачем спросил перевод? Знал ведь. Ты же знаешь, зачем спросил?
Вот и где ты был вчера, мой дорогой голос разума? Спал? А я… Творил...
Укрываю её пледом, ставшим завсегдатаем на этом диване, и выключаю лампу на книжке, осторожно вытягивая ее из рук Лены.
Уже собираюсь уйти из кухни, когда примечаю на столе тарелку.
Она приготовила мне ужин…? Знала, что я поздно приду, но всё равно и на меня готовила тоже.
Улыбаюсь, забирая тарелку со стола и уходя в свою комнату, мельком посмотрев напоследок на спящую соседку.
В комнате включаю свет и щурюсь. Ставлю тарелку на стол, переодеваюсь и, наконец, добираюсь до еды, хорошо, что на столе всегда стоит бутылка с водой (вставать попить мне всегда лень). Снимаю верхнюю тарелку, прикрывающую само блюдо, и замечаю записку.
«Знаю, что ты придешь поздно, но подумала, ты будешь голодным. Если усну – сорянба, но даже ради тебя жертвовать сном перед уником я не собираюсь».
Улыбка расползается на моём лице, а в животе разливается тепло.
Обычно все подобные записки я просто сминаю и выкидываю, но эту решаю оставить и прикрепляю кнопкой на доску в отсек «особо важных».
Этот лаваш, отдалённо напоминающий шаурму, оказывается очень вкусным, хотя, думаю, из холодильника или только-только готовый он был бы куда вкуснее. Полагаю, он занимает второе место после картошки пюре с отварной сарделькой.
С пару минут я изучаю и разбрасываю по папкам все файлы и другую информацию, которую нашёл для семинара. Надо сказать, её было немного, стоило бы поискать побольше. Но всё это дело было после Нового года, так что времени хоть отбавляй, будут ещё бессонные ночи.
Спать ложусь только в начале третьего, и стоит моей голове коснуться подушки, как я сразу же засыпаю.
– Виктор! А ну вставай! Не то опоздаешь, и я вместе с тобой! – уже битые десять минут стучащая в дверь Лена совершенно не щадит мои уши и остатки сна. К тому моменту, когда звонкий голос раздражённо произносит моё имя вперемешку с крепкими выражениями, окончательно осознаю, что даже больничный день обещает быть непростым.
Открываю дверь медленно, стараясь собрать силы. Лицо Лены светится смесью возмущения и сочувствия одновременно, что выглядит довольно комично.
– Сегодня не могу подвезти. Я простыл, – сообщаю я, недовольно глядя на нее.
– М-да, заметно, что ты не в лучшей форме… Дай лоб потрогаю.
– Если хочешь, – пожимаю плечами и наклоняюсь. – Тридцать восемь и три. Пару минут назад мерил.
– Иди на кухню, горе ты луковое, будем тебя лечить, – она указывает мне в сторону кухни и просачивается в мою комнату, открывая окно.
Уговаривать дважды меня не пришлось: морозный воздух, который мгновенно потянул по полу, так и подгонял ретироваться в другую, теплую комнату, так что через полминуты я уже сидел на диване в гостиной, завернувшись в одеяло.
– У тебя же пары… Разве тебе не надо сейчас уже выходить?
– Нормально, у нас физкультура первым уроком, Анатолий Викторович обычно делает мне скидку, что я активист, думаю, однокурсницы уладят.
– Скажи честно, ты просто ищешь повод прогулять физ-ру, и я стал «уважительной» тому причиной? – показываю пальцами кавычки и шмыгаю носом, на что она протягивает салфетки, которые я молча принимаю.
– Отчасти, конечно, и так, но всё же я человек отзывчивый, не могу бросить больного в беде, – она усмехается, накрывая заварник с ромашковым чаем полотенцем. – Значит, слушай: вирусы свои держи при себе, я болеть ненавижу, это всегда затягивается. Так вот; чтобы быстрее выздороветь, пей почаще чай, я тебе его на весь день заварю, и горячий обязательно. Лекарством от горла каждый час в нос и в рот пшикай, не забывай. Ноги в тепле и всё такое. Комнату проветривай. Ясно?
– Я-я-ясно, – тяну я и заваливаюсь на бок в одеяле, прикрываю уставшие глаза и слышу тихое щелканье, напоминавшее затвор камеры.
– Удаляй.
– Что удалять? – она строит невинную мордочку, убирая телефон в задний карман джинс, и идет к холодильнику.
– Я видел, удали то фото.
– Да брось, я ж никуда его сливать не буду, – она оборачивается, а я преграждаю ей пути к отступлению, ставя руки по обе стороны от ее плеч.
– Удаляй. Это. Чёртово. Фото, – смотрю ей в глаза, желая пробудить хоть что-то от совести, но вижу лишь ее бегающий взгляд и часто вздымающуюся грудную клетку.
– Не хочу, – от меня не укрывается и то, как она нервно сглатывает.
– Я сейчас сам удалю, – намеренно медленно начинаю опускать правую руку вниз, провожу от плеча до локтя, опускаю руку на талию и при этом смотрю ей в глаза. Границы дозволенного я нарушать уж точно не собираюсь, но заставить удалить то фото собираюсь.
– Так! А ну руки при себе держи! И бациллы заодно! – она взмахивает руками, сметая мою ловушку, и отходит в сторону. – Не удалю, ясно тебе? Подарю тебе альбом потом, по окончании всего этого марафона, – свирепо продолжает она, а я смеюсь, глядя на нее, но ничего больше не предпринимаю и возвращаюсь на диван.
– Да зна… – договорить не успеваю, горло начинает драть из-за кашля.
– Бацильник, емае…
– Сегодня постараюсь вернуться пораньше: так и быть, поухаживаю за тобой.
– Да возблагодарят тебя небеса, – усмехаюсь я и принимаю протянутую ею кружку с чаем и лимоном.
– В прошлой жизни, видимо, я была твоим должником, раз мне приходится слушать всё это, – она садится за барный стол и, подперев рукой голову, наблюдает за мной.
– Где ты вообще простыть умудрился?
– Не знаю. Наверное, из-за открытого окна.
– На ночь что ли оставил? – неопределенно пожимаю плечами, потому что и правда не помню, действительно ли я оставлял окно открытым на ночь.
– Что б сегодня спал побольше, хорошо? Не работай, а то как сядешь – так на целый день и ночь отхряпаешь. Понял?
– Ты если сейчас будешь продолжать языком чесать, то опоздаешь, знала?
– Я о нём забочусь, а он ещё и недоволен, – но собираться она всё же начинает. Я провожаю ее до двери, а потом смотрю в окно, как она садится в машину такси и уезжает со двора.
Голова чертовски болит, а тело… Оно сходит с ума. Понять, жарко мне или холодно, стало почти невозможно, однако одеяло из рук я вообще не выпускаю.
Как Лена и советовала, я пью чай чуть ли не каждый час и не забываю пшикать в горло, которое всё ещё саднит, но уже меньше. К трём часам дня, когда я в очередной раз померил температуру, вернулась Несмеяна. С красными щеками и развязавшимся шарфом она влетела в квартиру и, глядя на меня круглыми глазами, захлопнула дверь так, словно за ней была погоня.
– Ты чё? – только и смог прохрипеть я, стоя посреди коридора, завёрнутый в одеяло и, наверняка, с красным носом, который уже болит от салфеток.
– Да это капец просто! – понять, зла она или на пороге безудержного смеха, оказалось нереальным, оставалось только ждать, когда Лена продолжит рассказ. – Короче, иду по улице, там гололёд – капец просто! Ну и вот, иду, радуюсь, что Новый год скоро и всё такое, – поняв, что рассказ грядет не самый короткий, я сажусь на пуфик и укутываюсь в одеяло. – Народ ёлки во всю скупает, многие их прям на плечо закидывают и шуруют по улице. Шёл один мужичок, нёс свою ёлку, а она пушистая такая прям. Я засмотрелась на птичек, они там на городской площади так красиво вокруг ели летали. Вдруг чувствую, волосы больно тянет. Рукой провожу по ним… А фиг тебе! Вот ты прикинь! Моя карешка зацепилась за иголки ёлки! Простояли там минут с десять, пока всё распутали, посмеялись, да разошлись. Думаю, он меня надолго запомнит.
Когда она договаривает, в квартире вновь повисает тишина, но не успеваю я и слова вставить, как она вспоминает про мою простуду:
– Как самочувствие?
– Нормально.
– Температура есть?
– Тридцать семь и пять.
– Чай пил?
– Недавно совсем.
– А в горло пши… – договорить я ей не даю:
– И в горло пшикал, и комнату проветривал, и чай с лимоном пил. Лук только не жарь, этого я не вынесу, – с последним я откровенно преувеличивал, потому что это знал об только с рассказов Лёхи.
– Ладно, – она пожимает плечами, пряча ухмылку, которую я все же успеваю заметить.
– Всё? Я могу идти спать?
– Иди, конечно, кто тебя держит-то?
– Ты. Своей болтовней. А я, как человек с манерами, просто не могу уйти.
– Да ты ж мой страдалец, ну давай. Иди, конечно, – она беззлобно фыркает и удаляется вместе с каким-то пакетом. Кстати, она часто приходит с какими-то пакетами, только нигде не прибавляется. Интересно, так у всех девушек?
Задерживаться в коридоре я не решаюсь, мало ли, вдруг она еще что вспомнит, да и холодно тут всё-таки.
Не знаю, сколько времени проходит, да и спал я или дремал тоже не знаю, однако когда удается разлепить глаза, на улице уже совсем темно, а из-под щели снизу двери в комнату поступает свет.
Ещё немного повалявшись, я всё же встаю с кровати. От непривычного холода, обдавшего тело, стоило раскрыться, меня передергивает. Потянувшись и размяв спину, покидаю комнату, предварительно открыв окно, и двигаюсь на кухню.
Несмеяна сидит за островком с какой-то книгой и сосредоточенно смотрит на её страницы. Судя по тому, как напряженно она держит её, по взгляду, прыгающему со строчки на строчку, и крепко сжатому кулаку свободной руки, она читает какой-то напряжённый момент. Уж не знаю, детектив то, романтическая сцена, где то ли любовь, то ли ненависть, либо какой-то хоррор, но не попытать удачу не могу, а потому тихо обхожу её, прижимаясь к стенке, дабы вероятность быть замеченным снизилась к минимуму, и встаю со спины, заглядывая в книгу.
«Что-то сзади палатки хрустнуло. Я задержал дыхание и стал вглядываться в темноту. С полминуты спустя я различаю какой-то силуэт. А потом рывок. И в том месте уже никого и нет. Я оборачиваюсь, ища взглядом то непонятное существо, когда замечаю, что моя палатка разорвана…»
О-о-о-о, ужастик, значит? Ха. Ха, ха, ха.
Мне будет больно.
Я резко ложу руки на её плечи и рычу в ухо.
Лена тут же подрывается, начиная дубасить меня той самой книгой, которую и читала.
– Да ты сдурел совсем?! Господи! Я чуть инфаркт не словила!
– С виду ты совсем не испугалась, выглядишь как человек, далёкий от инфаркта, – улыбаюсь я, прикрываясь руками.
– А ты совсем не похож на того больного и несчастного человека, который сидел и слушал меня под порогом, – она вздыхает, садясь обратно. – Проснулся-таки? А я думала тебя будить надо, чтоб ты таблетку выпил.
– Вот уж что-что, а будить меня не надо! – фыркаю я, наливая воду из чайника, который оказался горячим. – Чай будешь?
– Да, так и быть, составлю тебе компанию, – Лена подставила свою кружку и вернулась за барную стойку, садясь на один из стульев.
Часы показывают одиннадцать вечера. Во многих квартирах уже не горит свет, а нашу кухню освещает теплое свечение ночника. За большими окнами летит снег, погружая в новогоднюю атмосферу и навевая воспоминания об уютных домиках, украшенных гирляндой и различными побрякушками.
Вроде сидишь у себя в квартире, а мыслями в гостиной какого-нибудь коттеджа в лесу. В ногах потрескивают дрова в камине, а в руках традиционный новогодний напиток – какао.
Да, пожалуй, именно этого мне сейчас и не хватает… Выходных.
Кидаю быстрый взгляд на Несмеяну, которая сидит напротив, глядя на меня, но как бы сквозь: тоже, наверное, задумалась.
– Виктор, – внезапно обращается она ко мне, от чего я слегка вздрагиваю и вопросительно киваю ей. – Почему ты согласился на это всё? Я ж знаю, это очень бредово и звучит, и… Ощущается, пожалуй, тоже.
Буду честен, ее вопрос поставил меня в тупик. Почему я согласился? Да кто бы знал…
– Всё же это лучше, чем жить в общаге, – я усмехаюсь, делая глоток.
– Как банально, – она фыркает, отводя взгляд и задумчиво отпивая.
– Ну, разумеется, тут не я писатель, а ты.
Больше мы не разговариваем. В уютной тишине сидим до двенадцати с уже остывшим чаем, а после, бросив друг другу привычное «спокойной ночи», расходимся по комнатам.
Закрыв окно, я ложусь в кровать, тут же заворачиваясь в одеяло.
Почему я согласился?
Почему не отказался?
Зачем?
У меня есть всё, что она мне предлагала: квартира – есть, еда – есть, уют – есть. Почему. Я. Чёрт возьми. Согласился?!
В голове всплывают воспоминания часовой давности: напряженное лицо Лены, склонившейся над книгой; милая записка, оставленная на тарелке, её улыбка, которая вечно адресована всем, кроме меня…
По-че-му?
