Текст книги "Журнал Наш Современник №5 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)

В полк приехали уже вечером. Штаб располагался в лесу, где росли высоченные старые ели вперемежку с редким березняком. Между ними вразнобой стояли большие, высокие палатки, горело два-три костра, стучал движок электростанции.

К отцу подбежал рослый, ладный солдат лет двадцати пяти:

– Товарищ капитан, вас тут заждались!

– Вася, отдаю тебе на попечение сына. Забыл его этот растяпа в кузове, – погрозил отец кулаком явно робевшему шоферу и убежал.

– Ну, здравствуй, малец. Как тебя зовут?

– Алешка.

– Вот и хорошо, а меня зовут дядя Вася, я ординарец, то есть помощник твоего отца. Будем дружить?

– Будем, – вяло ответил Алешка. Он очень устал от свалившихся на него событий, от длинной дороги, от непрошедшей обиды и беспокойства за маму. Как она там, небось плачет? Ему самому снова очень захотелось заплакать, но он крепился.

– Есть хочешь?

Алешке, конечно, хотелось есть, но он пока стеснялся Василия, да еще у него было желание куда-нибудь забиться – передохнуть от всего с ним проис-шедшего:

– Я спать хочу.

– Ну хорошо, пойдем тогда спать.

Дядя Вася завел Алешку в папину палатку, которая освещалась тусклой электролампочкой, приготовил постель на раскладушке:

– Будешь раздеваться?

– Нет, я так полежу.

Алешка долго лежал в постели, но никак не мог заснуть – и от всех своих переживаний, и от стука электростанции, а еще – от чувства голода, которое стало мучить его все больше и больше.

Зашел Василий:

– Ты что не спишь?

Алешка пересилил себя и сказал:

– Дядя Вася, а я кушать захотел.

– Ну вот, давно бы так! Сейчас соорудим тебе ужин, – и Василий выбежал из палатки.

Алешка тоже вышел наружу, ему захотелось подышать воздухом... а заодно и справить малую нужду. Возле палаток сновали военные. Ночь была лунная, звенели комары над головой. Алешка с интересом наблюдал, как туча наползает на луну, постепенно заглатывая ее.

И вдруг он увидел, как небо полыхнуло ярким пламенем. Ему показалось, что оно раскололось, потому что раздался страшный грохот.

Алешка онемел от небывалого ужаса. Что это такое?! А небо продолжало раз за разом раскалываться с грохотом и всполохами огня. Мальчик не мог сдвинуться с места, ноги его будто приросли к земле.

Прибежал Василий, увидел ошеломленного Алешку, схватил его в охапку:

– Не бойся, сынок, это артподготовка началась, скоро наступать будем!..

И тут Алешка вдруг понял, что с ним приключилась большая неприятность.

Вскоре грохот, однако, так же внезапно прекратился, как и начался.

Василий постоял, повертел головой, видимо, раздумывая, что делать, потом участливо посмотрел на несчастного Алешку, прижал его голову к себе, погладил и сказал:

– Ничего, сынок, не убивайся, сейчас что-нибудь придумаем. Да от такой музыки не то что дети, а и взрослые мужики порой оскандали-ваются!

Он осторожно поднял мальчика и отнес его на берег лесной речушки, которая неторопливо струилась рядом, метрах в двадцати от палаток.

Беззлобно ворча на Алешку, ругая войну и фашистов, Василий снял с него одежду, помыл его в речке, завернул в свою гимнастерку, а потом тщательно выстирал с принесенным мылом Алешкины трусики и рубашку.

Алешка немного успокоился, но ему было неудобно и стыдно за свой конфуз:

– Дядя Вася, не говори никому, пожалуйста, про это, ладно?

– Да ты что, сынок! У нас, у солдат, не положено языком болтать. Ты у меня как за каменной стеной, не подведу. Это ведь твое боевое крещение, а оно всегда такое тяжелое бывает.

Алешке стало совсем хорошо, он съел кусок хлеба с густо намазанной сверху тушенкой, запивая горячим сладким чаем, и вскоре крепко заснул.

Вот и закончился, наконец, уже спокойно, его первый день на войне. Вернее, первая ночь.

Только после такого вот “боевого крещения” Алешка стал немножечко заикаться. Вскоре, правда, это прошло.

Служу Советскому Союзу

Наши войска наступали на Финляндию без серьезных боев, но отец боялся отправлять Алешку с кем-то другим домой, потому что в лесу еще пошаливали неразоружившиеся финские снайперы – “кукушки”. Но жене он сообщил с оказией, что сын у него, все в порядке.

Алешка отца видел редко, а в основном все дни проводил с Василием, который раздобыл для него кой-какую одежду.

С Алешкой часто забавлялись разговорами солдаты, вырезали ему деревянные игрушки – мишку-кузнеца, кувыркающегося клоуна на ниточке, и даже соорудили для него маленький зоопарк: в деревянных клетках сидели горлица, два кролика и лисенок. Алешке поручили их кормить и ухаживать за ними.

А однажды пришел пожилой грузный старшина из интендантов-снабженцев, матерчатым портняжным метром обмерил Алешку и сказал, уходя:

– Ты, сынок, на фронте, в действующей армии, и потому должен носить военную форму.

Через пару дней он пришел и на глазах улыбающихся солдат одел Алешку в галифе, гимнастерку, пилотку, обул его в маленькие хромовые сапожки, которые тоже сшили ему, как он сказал – “стачали”, солдаты. Потом подпоясал Алешку широким ремнем поверх гимнастерки и отдал ему честь:

– Ну вот, товарищ рядовой, приступай к несению службы.

Алешка очень гордился своей военной формой. Солдаты при встрече с ним печатали шаг и лихо – с отмашкой – отдавали ему честь, и Алешка тоже научился “козырять”.

Вскоре, через несколько дней, произошло еще одно взволновавшее Алешку событие. Папин ординарец Василий построил в шеренгу с десяток штабных сержантов и солдат, поставил Алешку перед строем, вручил ему маленькую – как раз впору – офицерскую фуражку и прикрепил к гимнастерке офицерские погоны с одной маленькой звездочкой на каждом.

– Поздравляю вас с присвоением звания младшего лейтенанта!

Шеренга дружно прокричала:

– Ура, ура, ура-а-а!

Василий шепнул Алешке на ухо:

– А ты должен сказать: “Служу Советскому Союзу!”

И Алешка торжественно и громко произнес:

– Служу Советскому Союзу!

Такая вот война

Штаб полка в очередной раз переехал на новое место – как говорили, произошла передислокация.

Штаб расположился в негустой березовой роще на опушке леса, недалеко от добротного финского хутора.

Алешка с дядей Васей пошли прогуляться – осмотреть брошенный хутор. Жилой кирпичный дом, двухэтажный, просторный, был совершенно пуст. Вся мебель была вывезена, дом залит солнечным светом, поэтому комнаты казались огромными и высокими.

Единственное, что Алешка нашел в доме – это куклу, без руки и без волос. Позднее дядя Вася сделал ей руку, сшил военную форму и пилотку, и она надолго стала любимой игрушкой Алешки.

В большом кирпичном сарае дядя Вася, сам колхозник, перебирая и рассматривая инвентарь, только вздыхал и приговаривал:

– Эх, вот живут люди, вот живут!

Алешке надоело быть в сарае, и он вышел на улицу. Хутор расположился на пригорке у леса, на краю поляны, которая расширялась с одного края, переходя в большое поспевающее хлебное поле.

Алешка вдруг увидел невдалеке, метрах в пятидесяти, какой-то округлый серый бугорок, торчащий из высокой травы, и решил сбегать туда, посмотреть, что это такое. А было это какое-то бетонное сооружение, углубленное в землю. Вниз, к полуоткрытой железной двери, вели ступеньки.

Алешка с большой опаской спустился по ступенькам, робко заглянул, а потом и вошел в небольшое, невысокое помещение с узкой длинной прорезью под потолком. В помещении, после солнечного дня, стоял полумрак, и когда Алешка огляделся, то увидел такое, что сразу остолбенел. Он даже не испугался, а просто был невероятно удивлен, поражен: на полу лежали, как ему показалось сначала – спали, двое мужчин в военных мундирах. Один, дальний, лежал лицом вниз, а другой, как рассмотрел Алешка, молодой русоголовый парень, лежал как-то странно на боку.

И тут Алешка увидел под его грудью небольшую красную лужицу.

“Мертвый!” – пронзило его. Алешку охватил дикий ужас, смешанный с чувством какой-то огромной щемящей жалости к этому молодому солдату. Кожу на голове у Алешки как будто стянуло, волосы встали дыбом, и он почти в беспамятстве метнулся вверх по ступенькам.

– Дядя Вася, дядя Вася! – захлебываясь слезами, кричал он, стремглав убегая от этого жуткого, страшного места.

Василий бежал от хутора навстречу Алешке. Он подхватил его на руки:

– Что с тобой, сынок?!

– Дядя Вася-а-а, там убитые лежа-а-ат! – рыдая, показывал он пальцем на серую шапку в траве.

Василий поставил мальчика на землю и быстро спустился вниз.

Через короткое время он выскочил оттуда, поднял Алешку на руки, прижал его к себе и, целуя его мокрое лицо, взволнованно запричитал:

– Ах я, дурак, дурак, недоглядел! Ты прости меня, сыночек, не сообразил я, оставил тебя одного по недомыслию. Ну, не убивайся ты так, успо-койся!

Он вытирал Алешкины обильные слезы ребром своей широкой ладони, качал его на руках, снова и снова крепко прижимая к своей груди, пытаясь унять неукротимую дрожь маленького тела.

– Ну, успокойся же, хороший мой, успокойся!

Потом Василий, глубоко вздохнув, тихо сказал:

– Финны там в доте убитые лежат, сынок. Страшно это, конечно, и жалко их, понятно. Такая вот война.

Помолчав, он добавил:

– И еще подумай, наших-то людей сколько фашисты побили – и гражданских, и военных. Всех жалко, так жалко, что просто сил не хватает. Лучше бы ее и не было, этой войны. Да не мы ее начали.

Алешка стал немного затихать на крепких руках Василия, и тот понес его к опушке леса – в штаб.

– Вот что, сынок, рано тебе еще об этом помнить, постарайся забыть все, как плохой сон. Понял?

– Понял, – тихо ответил Алешка.

Да разве такое забудешь?..

Товарищ мама

Наступление завершалось. Отец получил разрешение на короткий отпуск, и они с сыном поехали домой, в Парголово, к маме.

Алешка – в наглаженной гимнастерке с белоснежным подворотничком, в зеркально начищенных сапожках, в офицерской фуражке. Он очень хотел увидеть свою маму, потому что сильно соскучился по ней, но кроме того, ему так хотелось, чтобы она увидела и оценила его внешний вид – бывалого фронтовика, младшего лейтенанта пограничных войск!

Отец придирчиво осмотрел его и сказал:

– Порядок! Вот что, товарищ младший лейтенант, увидишь маму, не забывай, что ты – боевой офицер! Не торопись вешаться маме на шею, сначала подойди и доложи по форме, как положено...

Машина как-то очень быстро довезла их до Парголова, да Алешка и неплохо подремал на руках у отца по дороге.

И вот – родной дом с зеленой лужайкой перед крыльцом! Отец и сын вылезли из кабины, водитель протяжно посигналил несколько раз, и из дверей выбежала взволнованная мама.

Папа вдруг остановил ее:

– Маруся, постой! – И – Алешке: – Ну, докладывай!

Тот, как-то по-особенному волнуясь, чеканя шаг, направился к маме.

Подойдя к ней, он молодцевато, как учили, отдал ей честь и четко “доложил”:

– Товарищ мама, младший лейтенант Коломиец после прохождения службы в ваше распоряжение прибыл!

Он мгновенно оказался в теплых, нежных маминых руках и увидел ее влажные, но такие счастливые, смеющиеся глаза!

*   *   *

Дорогие товарищи! Надеемся, что вы прочитали в нашем журнале материалы, посвященные 60-летию Сталинградской битвы. Однако мы не собираемся, как говорится, закрывать тему, поскольку для всех нас – для людей, любящих Россию, – дата победы на Волге священна и вечна! Как и все даты и юбилеи, связанные с патриотическим движением, с многотрудной и славной историей родного Отечества!

Мы не впервые обращаемся к страницам московской районной газеты “Ветераны Фили-Давыдково”. На сей раз ее гость – герой Сталинграда Аркадий Мартынович Сычев (ноябрь 2002 года).

Жизнь каждого человека отмечена вехами испытаний. Только преодолев их, можно строить свою жизнь дальше. Великая Отечественная война стала суровым экзаменом для целого поколения нашего народа.

Аркашу Сычева война настигла семнадцатилетним курсантом Одесского артиллерийского училища. С учебной скамьи – сразу на фронт, под Харьков, в 38-ю армию Юго-Западного фронта. Жестоким боем встретила офицерская служба “зеленого” командира взвода. Немцы вели беспрерывный обстрел, не давая поднять голову. Сутки пролежав на морозной земле, обмороженный и контуженный, он свою задачу – выявить систему расположения вражеских огневых средств – выполнил. Лиха беда начало – в вихре сражений, в крови и лишениях понеслись боевые будни. Взрослеть приходилось не по дням, а по часам. С марта по 10 июня служил начальником разведки дивизиона в 300-й дивизии.

– Аркадий Мартынович, почему именно эта дата осталась в памяти?

– 10 июня 42-го... До сих пор не могу говорить об этом спокойно. Стоит вспомнить, и полыхнет в душе боль, словно все было вчера. В этот день немцы захватили Харьков и начали наступление на Сталинград. С боями приходилось отступать за Дон. Дивизию так потрепало, что ее остатки влили в 21-ю армию Сталинградского фронта. Наши части заняли оборону по восточному берегу. Задача стояла одна на всех – не дать врагу прорвать оборону. С Западного фронта немцы перебросили сюда 25 дивизий. Бились не на жизнь, а на смерть. Кругом стрельба, грохот. Меня ранило в ногу,  моего командира отделения разведки – в спину. Казалось, спасения нет. Где взять силы, чтобы остановить мощного, разъяренного врага? И тут девчонка, санитарка. Выскочила откуда-то из огня: чего разлеживаетесь? Перевязала, приказала ползти в медсанчасть. Куда там! Если девчата такие боевые, что уж о нас говорить. Раненые, покалеченные продолжали вести бой, точно зная, что это последний бой в нашей жизни. Немцы начали окружать с флангов, и тут откуда-то – раскаты громкого “ура”. Это подошли сибирские дивизии. Врага с плацдарма отбросили и продолжали удерживать позиции.

В августе я снова был в строю. 21-ю армию включили в состав Юго-Западного фронта. 19 ноября началось наступление по окружению немецкой группировки под Сталинградом.

– Молодое поколение знает о беспримерном героизме наших солдат в этой битве по книгам, кинофильмам. Но вы – живой свидетель этих событий. Расскажите, что наиболее запомнилось из пережитого?

– Вспоминается случай. Наша разведка удерживала плацдарм на Дону, в районе станицы Вешенской. С разведчиком и телефонистом я выдвинулся перед пехотой для ведения разведки. Внезапно связь прервалась. Посылаю телефониста по линии проверить, в чем дело. Его долго нет. Посылаю вслед разведчика. Связь восстанавливается. Потом разведчик докладывает: видимо, линия была перебита, телефонист ранен. Чтобы стянуть два оборванных конца провода, он зажал один  зубами, другой – подтягивал рукой, сколько хватило сил. Так и умер. Мы гордились этим парнем, брали с него при-мер.

Итак, 19 ноября в 7.30 началась артподготовка перед финальным сражением Сталинградской битвы. Стоял густой туман, и авиации невозможно было развернуться. Поэтому главная роль в начале боя выпала на долю артиллерии. Тяжело было, но на радостях мы вышли к хутору Советский и окружили вражескую группировку, отразили контрудар Манштейна, который по приказу Гитлера должен был освободить из окружения  немецкие части. Страшный был бой, но Бог миловал и на этот раз, я остался жить.

– Вы верите в чудо, в судьбу?

– Скорее да, чем нет. Я был трижды контужен и ранен. Участвовал в боях на Курской дуге. Затем брали Запорожье, освобождали Молдавию. Чего только не было! Как-то шел в атаку, в телогрейке, с пистолетом. И тут сильнейший удар в грудь. Ну, думаю, и мой час пришел. Расстегиваю телогрейку, а оттуда осколок выпадает: ударил в медаль за Сталинград, погнул ее, а я целехонек. Столько сил мы положили за Сталинград, вот он и отвел от меня смерть. Разве это не чудо?

– Как складывалась ваша дальнейшая судьба?

– Из Молдавии перебросили под Варшаву. За участие во взятии Берлина награжден орденом Красного Знамени. После войны до 1950 года служил в Германии, затем был переведен в Северный военный округ. Затем Москва, академия имени Фрунзе. По окончании ее был направлен в Прикарпатский округ. Преподавал в Коломенском ракетном училище, в военной академии в Сирии, в Университете дружбы народов. Служил в Министерстве обороны. С 1994 года – “вольный казак”.

– Аркадий Мартынович, как кадровый офицер, какой главный урок вы вынесли из кровавых, но победных военных лет?

– Знаю одно:   м ы   с л у ж и л и   Р о д и н е  ( разрядка наша. – Ред. ) – защищали родную землю. На этих позициях стою до сих пор: армия должна воспитывать патриотов.

*   *   *

“Последний бой – он трудный самый...” – поется в известной военной песне из кинофильма “Освобождение”. Однако, думается, эту строчку автора слов и музыки, народного артиста России Михаила Ножкина, фронтовики вправе отнести к каждому бою, когда приходилось подниматься в атаку навстречу неизвестности – навстречу смерти. И действительно: разве на войне легкие бои бывают?! Ведь идя в атаку или в разведку, штурмуя какую-нибудь безымянную высоту или держа ее оборону, ни один воин отнюдь не застрахован ни от смерти, ни от ранения, ни от плена...

Вспоминает автор нашей рубрики Иннокентий Солодунов.

Мой первый бой —

он трудный самый

Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, партизаны и партизанки! Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии – громите полчища немецких захватчиков!

Из лозунгов ЦК ВКП(б)

к 1 Мая 1942 г.

Первый свой бой я хорошо помню. Задолго до рассвета заняли мы огневую позицию у среза глубокого, поросшего ивняком оврага. За оврагом – мелколесье с низким серым горизонтом. Первым делом вырыли орудийный окоп. Затем – землянку и нишу для снарядов. Копать тяжело. Волглая, вязкая глина налипает на лопату, на подошвы ботинок. Закапываемся основательно, будто готовимся к длительной осаде или обороне.

В расчете нас шестеро с командиром орудия старшим сержантом Комаровым. Комаров – матерщинник, каких мало. Матерился так, что у рядом стоящих “уши в трубку сворачивались”. И еще трепач отменный, особливо по части женщин. “Я этих баб как морковку дергал!” По его хвальбе выходит, что окромя шатания по бабам других забот у него и не было. Бахвалился, цену себе набивал, а по внешнему виду так себе. Среднего роста, с невыразительной физиономией. Надо сказать, в расчете, как на подбор, собрались одни “насекомые”, кроме нас с Фомой Сидоровым. Тараканов – верзила, в форме он выглядит смешно, она ему маловата. Мухин – помельче, но силушкой не обижен. У него какое-то смешное лицо с торчащими, как крылья, ушами. Клопов – невысокий, плотный, с кулаками-кувалдами и квадратной головой. Самый старый из расчета – Фома Сидоров, штрафник, как он себя называл. Я – самый молодой, мне и восемнадцати нет. Несмотря на разницу в возрасте, у нас с Сидоровым дружба. Я для него сынок. Он так и звал меня – “сынок”.

На полигон пушку тянем на себе, на лямках, как бурлаки на Волге. Для противовеса я сажусь на ствол, как наездник. На стволе от меня больше пользы, как говорит Комаров. Тараканов однажды сел, так чуть пушку на себя не опрокинул. Сидоров на ствол не годится, стар и неловок. Значит, я оседлал орудие, подложив под зад пилотку. Пилотка постоянно выскальзывает, падает, вызывая недовольство товарищей.

– Ты ее сунь в штаны, поднимать надоело, – ворчит Тараканов.

– Садись сам, – огрызаюсь я, манипулируя задом, сбитым до крови на двухкилометровом песчаном пути. Когда колеса вязнут в песке, распрягаемся и, изрядно попотев, вытягиваем пушку и едем дальше. На полигоне не стреляем. Учимся окапываться и отрабатывать команды. Только раз обыкновенную винтовку закрепили на стволе. С расстояния триста метров надо поразить движущуюся фанерную мишень танка. Общебатарейные стрельбы оказались неутешительными.

– М-да-а, товарищи наводчики, в первом же бою вас сомнут с потрохами “тигры”, как лягушек, – удручающе сетовал комбатр (командир батареи) Зыков перед строем. – А вот он – молодец, – хвалил меня. – У него из четырех возможных три в цели. Опозорились мы, товарищи бойцы. Конечно, на теории не преуспеешь: бах, бах, я попал, вот и вся практика.

В нескольких шагах от орудийного окопа – индивидуальные ровики. Земляные работы выполнены в соответствии с боевой обстановкой. “Смешно, какая может быть боевая обстановка, – думал я, – когда безжизненная пустота вокруг батареи и тишина”. Только где-то по ту сторону оврага, далеко за лесом, слышны пулеметные или одиночные выстрелы. Да еще мутные огни разноцветных ракет, пружинисто взлетающих над лесным горизонтом. Впечатление такое, будто находимся на мирных полевых учениях.

“А раз такое дело, – подумалось, – так зачем  мне в “мирной” обста-новке индивидуальный ровик, как положено по инструкции?!” Ну и сварганил – не ровик, а ямку курам на смех. Очистив обувь и лопату от налипшей глины, я двинулся к кухне, где аппетитно брякали котелки.

И тут слышу требовательный, грозный зов командира взвода лейтенанта Кабецкого. “Откуда он взялся?!” – неприязненно подумал я.

Помню, как он появился перед взводом: в шерстяной паре, с орденом Красной Звезды на кармане гимнастерки. “Я Кабецкий, – отрекомендовался он, пытаясь казаться более строгим, чем был на самом деле. – С сегодняшнего дня я ваш командир. – Вскинул голову, шествуя перед строем на негнущихся ногах. – Будем учиться воевать”, – категорично заявил он, останавливаясь почему-то напротив меня. Я машинально подтянулся, одергивая гимнастерку под ремнем.

Сейчас лейтенант стоял над моим куцым окопчиком, заложив руки за спину, поигрывая планшеткой. Вот так стоять, играя планшеткой, означало: будет разгон.

– Принеси лопату! – приказал он, убивая меня взглядом. Выхватив ее из моих рук, он остервенело стал засыпать мою ямку. Планшетка постоянно путалась у него под ногами. Не выпуская лопату из рук, он раздраженно забрасывал планшетку за спину. Я стоял и глядел, как уничтожается плод моего труда. Через пять минут от него остался лишь бесформенный бугорок, словно могила. С силой всадив лопату в глину, Кабецкий произнес:

– Я научу тебя жизнь любить, балбес! Чтоб наперед не гадил, отроешь по новой, в полный профиль! – Каблуком кирзового сапога он очертил контур ровика на новом месте. Еще раз ожег меня взглядом и отвернулся.

В голодном нетерпении я поглядывал в сторону кухни.

– Товарищ лейтенант, разрешите после завтрака...

– Что-о? – взревел он, резко повернувшись ко мне, будто хотел ударить. Вскинув руку к виску, отчеканил, исключая всякий компромисс: – Товарищ ефрейтор, выполняйте приказ! Через десять минут проверю.

Меня заело: “Не командир, а псих какой-то. Сказал бы вежливо: “удлинить”, “углубить”, так нет же, засыпал сдуру”. Но как бы я ни ругал лейтенанта, приказ надо выполнять, и я усердствую по “полному профилю”. Орудийный выстрел не отвлек меня от работы. Только заставил вздрогнуть от неожиданности и осмотреться. Я уже был на дне окопчика: подчищал, выравнивал края. Тут прозвучали еще два выстрела кряду. И вдруг: “Батарея, к бою!” – раздалась команда. Я бросился к орудию. Торопливо расчехлив ствол и казенную часть, стал лихорадочно накручивать поворотный механизм. Папаша Сидоров ловко загнал снаряд в ствол. Прозвучал очередной залп, а мое орудие все молчит. Тут уж я окончательно потерял самообладание. “Где этот распроклятый репер?” – ворчу про себя, сбитый с толку. Стрельба продолжается, а я не могу совладать с точкой наводки. Комаров матерится, пытаясь мне помочь, но только усугубляет обстановку.

Мне бы в первую очередь надо было подготовить орудие, как только его закатили в окоп: расчехлить, сверить точку наводки с перекрестием панорамы, обозначить сектор обстрела. Но этот разнесчастный ровик и моя беспечность только осложнили дело. Чтобы как-то оправдаться, я выстрелил наугад. Окуляром панорамы, когда пушку осадило назад, меня ударило в глаз, возле переносицы. Взвыв от нестерпимой боли, я окончательно отключился. Подбежал Кабецкий, в ярости отшвырнул меня от орудия.

– Я тебя под трибунал упеку, теленок! – нажимая на гашетку, выкрикнул он.

У меня болела не только переносица, но и вся голова. От залпового огня звенело в ушах. Отвратительно, до тошноты, пахло перегаром пороха и серы.

– К телефону, к телефону! – кричал связист, называя мою фамилию. Он сунул мне трубку полевого телефона, и я скорее почувствовал, чем узнал резкий голос комбатра.

– ...Трибунал!.. в штрафную за трусость! Ты мне сорвал атаку, мерзавец! Немедленно ко мне! – В аппарате звякнуло и стихло, а я сидел на корточках, сжимая окостеневшей рукой трубку. “Прощайте, тятенька, маменька и сестрички. Не выполнил я ваш наказ, не убил ни одного фашиста!” За всю свою жизнь я не испытывал такого смятения, как сейчас. Жил себе в маленькой деревушке, где протоптанные днем тропинки за ночь успевали зарасти травой. Дальше этого никому не ведомого мирка никуда не заглядывал. И вот, кто бы мог подумать, что мне когда-нибудь придется решать судьбу войны! Может быть, покажется странным, но призыва в армию я ждал с нетерпением, и этот день настал. На сборный пункт меня провожали родители. Пришли первыми, когда январская ночь пугала темнотой да морозом, уступая место дню. Так как я пришел первым, меня назначили дежурным. Отец с мамой сели на обшарпанный деревянный диван, карауля мой баул с провиантом на неделю. Дома остались мои сестрички: Саня, Аня, Маня...

Почти весь короткий день, с чувством исполняемого долга, я стара-тельно нес дежурство. Но за суетой сборов обо мне забыли. Мой заряд энергии кончился. Обратившись к первому попавшему на глаза командиру, я ляпнул:

– Товарищ командир, мне надоело дежурить. Назначьте Петьку, моего дружка, он согласен.

– Надоело, Петьку предлагаешь...

– Ага, его; видишь, он сухарь гложет.

Командир построжел и как-то странно вперился в меня:

– За такое обращение будешь дежурить до конца! – И ушел.

Батарейный санинструктор Громов провожает меня на НП. У него квадратная голова с широким стриженым затылком. Толстенные в икрах ноги в линялых обмотках при широких галифе. Новенькая телогрейка защитного цвета кое-где заляпана глиной.

– Даст тебе капитан прикурить! – очень серьезно пригрозил Громов, обернувшись ко мне.

– Я не курю, – пытаюсь отшутиться, но сам думаю: “Трибунал мне обеспечен”. Я знаю понаслышке про эту “буку” от Фомы Сидорова. Страх сурового наказания вывел меня из душевного равновесия. Если бы не Громов, я б застрелился. Автомат с полным диском при мне. Вдруг Громов что-то крикнул, прервав мои мрачные размышления, и упал, увлекая меня за собой. С диким воем чухнулся снаряд, обдав нас брызгами мокрой грязи.

– Эта зона пристреляна немцами, – пояснил он и, согнувшись в три погибели, побежал. Я за ним. Мы еще несколько раз припадали к земле, пока миновали опасный участок.

– Гад, снарядов не жалеет, по одиночкам лупит! Вот так, Кеша, убьют, и никто не узнает, где могилка твоя, – произнес Громов. Ему под тридцать. Он среднего роста, но против меня – глыба. – До темноты бы мне успеть обратно. Тебя, Кеша, упекут за милую душу, – пугал он, закидывая автомат за спину. – Мне-то какой резон топать с тобой, лишний раз подвергать себя опасности, – не унимался батарейный санинструктор, шагая впереди меня. – Ты набедокурил, так и отвечай за себя, вот что – иди один.

– Я тебя не просил, чего раскудахтался. Без тебя тошно! – не выдержал я, злясь на самого себя.

Осенний день тонул в тоскливом однообразии фронтовой полосы. На всем ее видимом пространстве лежал отпечаток происходящего трагизма. Изрытая, исковерканная, выжженная, изгаженная земля, но не утратившая своей извечной жизни. Голова у меня идет кругом. На душе беспокойно до безысходности.

Сейчас бы домой, в теплую духоту избы. Не выдержал я, мои дорогие, экзамена на жизнь. Не справился с порученным мне делом. Струсил, как сказал Зыков. Я никогда, ни перед кем не трусил, хотя человек мирный, спокойный. В соседней деревне Нокшино, бывало, перепадало по праздникам – из-за девчат. Пустое, конечно, ну, потанцуешь с деревенской кралей, для того и ходил в Нокшино. А ейные парни уже кулаки точат: “Не трогай наших девчат!” Хулиганье стоеросовое, где вы теперь?

Неожиданно я угодил в воронку. Громов прыгнул вслед за мною. И правильно сделал: пучок трассирующих пуль пролетел над нашими головами.

Командир батареи, кадровый военный, капитан Зыков разговаривал по телефону, когда мы с Громовым буквально закатились в его блиндаж.

– Товарищ капитан, по вашему вызову...

Зыков махнул рукой. Я понял и замолчал, оставаясь стоять по стойке “смирно”, с чувством неотвратимого наказания. В блиндаже тепло и даже просторно. В торцовых стенках – нары. В центре блиндажа – печка-буржуйка. Грубо сколоченный стол с коптилкой и телефоном. Вход закрывает плащ-палатка. Коптилка горит ярко, с малой копотью. Но вот капитан положил трубку на аппарат. Долго и внимательно, как мне показалось, изучал меня.

– Это кто так тебя разукрасил? Ты, что ли, Громов?

– Никак нет, товарищ капитан. Это он сам себя при неосторожной стрельбе.

В самом деле, вся левая сторона моего лица превратилась в сплошной синяк с затекшим глазом.

– За кого воюешь? – строго спросил Зыков.

“За красных”, – хотел было ответить я, но капитан не оставил мне ни малейшей паузы для оправдания. Собственно, мне и оправдываться-то было нечем.

– Твой поступок равносилен предательству, а за предательство в военное время, тем более на фронте, расстреливают! – спокойно заявил Зыков, отчего душа моя ушла в пятки. – Немцы лезут, не считаясь с потерями, а он, видите ли, расслабился, а еще комсомолец!

Громов сидел в уголке на каком-то ящике и, казалось, дремал. Вошел командир взвода разведки, старший лейтенант Китаев. Громов стоя поприветствовал его обычным “здравия желаем”.

– Ну что, вояка, еще не наигрался? Все еще опилки в голове вместо мозгов? – с ходу принялся Китаев за меня. Старший лейтенант в нашу батарею пришел за полтора месяца до отправки на фронт. У бывшего геолога форма сидела мешковато на его длинной фигуре. – Товарищ капитан, по исходным данным...

– Потом, разведчик, попроси-ка кого-нибудь дровишками разжиться.

Зазуммерил телефонный аппарат. Зыков снял трубку.

– Да, я. – Он кого-то долго, внимательно слушал с непроницаемой физиономией. – Ну хорошо, понял, понял, говорю. В шесть ноль-ноль даем уголька, хотя и мелкого, но много. – Улыбнулся, положил трубку на место. – Сейчас не сорок первый, а сорок третий год. Не они нас, мы их колотим. – При этих словах он даже взбодрился. – Однако с такими вояками, как ты, – глянул на меня, – успешно не навоюешь. Это не маневры, а фронт, где убивают, понимаешь? – При этих словах он шагнул к выходу, приказав мне следовать за ним. Громов тоже выскочил, но комбатр приказал ему остаться. Мы с капитаном пошли вдоль траншеи. – Ты напакостил мне сегодня своим разгильдяйством, поступил безответственно, скверно, – не унимался Зыков. Оттеснив от стереотрубы разведчика-наблюдателя, он покрутил ею туда-сюда, замер, не отрываясь от прибора. – Ага, вот, оказывается, где они! Подойди, – позвал меня. – Взгляни-ка сюда, Аника-воин.