Текст книги "Журнал Наш Современник №5 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Я глянул и тотчас отпрянул от окуляра. Меня охватил озноб страха.

– Что, не нравится картинка?

Действительно, испугаться было отчего. Прямо передо мною, совсем как будто рядом, стояло несколько танков “тигр” темно-зеленого цвета. Осенний лес хотя и маскировал их, но плохо. В прибор танки четко просматривались. Особого же страху нагнал на меня танк, выстреливший, как мне показалось, прямо в меня.

– Вон видишь, – указал мне капитан на жалкие лачуги в глубине нашей обороны. – То остатки от некогда приличной деревни. В ней имелось сорок семь домов. Осталось пять. Сорок семь и пять, чувствуешь пропорцию? Страшная пропорция войны, товарищ...

Я стоял, внимательно слушая комбатра. Мне было радостно сознавать, что он назвал меня “товарищ”.

– Там, где война, ничего святого – все растоптано, раздавлено, убито, – продолжал Зыков. – Страшная эпидемия нагрянула на нашу землю, эпидемия, имя которой  ф а ш и з м!  – Зыков говорил спокойно, сурово, по-военному чеканя каждое слово, будто командовал: “огонь! огонь! огонь!”. – На сегодня мы задачу не выполнили, не овладели рубежом. Впереди перед нами триста метров ничейной земли, или, по-нашему, нейтралка.

– Какая же она ничейная и нейтралка, когда она наша, – осмелился заметить я.

– Это нам предстоит сделать ее нашей, с твоей, кстати, помощью, – пошутил он. Отпуская меня, справился, получаю ли я письма из дома, от невесты.

– Из дома да, получаю. От невесты нет, не успел обзавестись, товарищ капитан.

– Ладненько. Давай дуй на батарею!

Обратно шлось легче. Даже опасное место проскочили без приключений. Громов не преминул поинтересоваться, куда водил меня комбатр и какое я получил взыскание. Когда услышал ответ, огорчительно сказал:

– Легко ты отделался, парень. Мог бы загреметь, не будь капитан таким добрым.

Остальную дорогу шли молча.

В полночь, когда я стоял на посту, на батарею обрушился огневой налет, мощный и жестокий. Немцы засекли батарею и теперь, видимо, решили стереть ее с лица земли. Первый снаряд, просвистев у меня над головой, упал за окопом третьего орудия. Меня ослепило фонтаном пламени, разорвавшим темноту. Второй снаряд упал возле первого орудия. Третий – посреди батареи. Я успел заскочить в свой окопчик, когда гул и огонь перемешались, не оставляя никакой надежды на спасение. Сквозь эту гибельную карусель мигали слабые звезды на вздрагивающем, опрокинутом небе. Вот, оказывается, какая она, война!

Близким взрывом развалило край моего окопа. Отвалившийся кусок сырой, тяжелой глины шлепнулся на меня. Дышать стало тяжелее, словно бы перекрыли мне кислород или кто-то наступил на горло. Только сейчас до меня дошло, почему Кабецкий так сурово обошелся с моим куцым окопчиком. После минутной паузы затишья я выскочил наружу, к товарищам, лишь бы не оставаться наедине со смертельным страхом. И тут новая огневая волна опрокинула меня обратно в ровик. “Выберусь ли я отсюда живым?!” Земля не стонет, не плачет. Она молча сносит все, но сейчас мне казалось – она плакала от боли, от бессилия, что не может ответить за муки свои, за дикое и злое варварство, самое страшное, какое пришлось на ее долю на вечном пути своем! Но разве не вечность для меня сегодняшний день?! Какой путь, измеренный не возрастом, не временем, а сгустком взрыва, оплачиваемого жизнью, прошел я! Все, что было до сегодняшнего дня, не повторится, так как прошлое сгорело в огненном смерче безрассудства! Теперь и тишина обманчива, и жизнь короче вздоха. Только ведь за это надо сражаться, чтобы выжить и победить!

Я не заметил, как наступила тишина. С запада полз скользкий, холодный туман.

И вдруг в этой еще не совсем устоявшейся, дребезжащей тишине слышу чей-то зовущий крик:

“Сидоров убит!”

“Папаша Сидоров! – промелькнуло в моем сознании. – Как же так? Мы с ним расчет зачинали. Первыми к орудию приставлены были...” Вот лежит он на сырой земле, пробитый осколком насмерть! Вчера еще отправил письмо домой: “жив, здоров, слава Богу, помаленьку бьем фашистскую нечисть...” Письмо придет в город Нижнеудинск с заверением в любви к родным, когда его отправитель уже упокоится на широком поле посреди России! Фома Сидоров, сорокатрехлетний солдат...

Избитая артобстрелом глина почернела от копоти. Пахло кислым, тошнотворным зловонием серы.

– Жить батя не хотел. По своей глупости погиб, – резюмировал медбрат Громов. – Мы бежали вместе в укрытие. Он увидел разбросанные снаряды, кинулся собирать их. Тут его и пришило.

– Снаряды дороже жизни, это ни в какие ворота! – возмущенно отозвался Комаров.

– Только с такими солдатами и можно побеждать, – откликнулся лейтенант Кабецкий. Красная ракета взмыла в воздух. – Батарея, к бою!

Я глянул в стереотрубу, и вновь озноб ужаса сковал все мое существо: прямо на нас, а точнее – на меня, как мне показалось, двигалось неисчислимое количество “тигров”...

*   *   *

“Никто не забыт, и ничто не забыто!”

Для некоторых “деятелей”, в особенности для так называемых “демократов” и нынешних продажных СМИ, девиз этот стал пустым, заезженным, а порой и ненавистным штампом.

Истинных же патриотов Отечества эти слова подвигают не только на те или иные высокие духовные свершения, но и нередко на практические каждодневные дела.

Борис Григорьевич Самсонов – москвич, 1931 года рождения, гидрогеолог по образованию, кандидат наук, в настоящее время занима-ется проблемами экологии и продолжает разъезжать по городам и весям...

В нашу рубрику мы включили один из его очерков.

Героический рейд

В селе Братково Старицкого района, возле церкви, на обочине шоссе Старица – Берново в окружении сосенок стоит скульптурная фигура скорбящего солдата. Могильный холм в ограде выложен плитами белого камня с фамилиями павших воинов: Горобца Степана Христофоровича и еще нескольких десятков человек. Большинство дат – год 1942-й.

На фотографии – парень в буденовке, черные ромбики петлиц на воротнике шинели. За могилой при-сматривают, летом сажают цветы.

В этих местах в 1942 году не было боев. В братской могиле села Братково лежат умершие в медсанбатах. Здесь, в ближних тылах Калининского фронта, в течение полутора лет работали медсанбаты, принимавшие потоки раненых с недалекой передовой. Был медсанбат и в деревне Избихино в наскоро подготовленном коровнике. Умерших от ран хоронили поблизости, но в пятидесятых годах останки павших перезахоронили в братских могилах в придорожных и других видных местах.

Находясь в командировке в Кировограде, я забрел в краеведческий музей. Оставалось порядочно времени до отлета домой, и я, не торопясь, переходил от стенда к стенду, бегло озирая небогатые экспонаты...

Перебирая портреты на стенде Героев, уроженцев здешних мест, я увидел знакомую фотографию и не сразу сообразил, где я ее видел. Буденовка, черные ромбики петлиц. Тверское село Братково как-то не вязалось в памяти с украинским городом Кировоградом. Разобравшись наконец, я сказал дежурной старушке, показывая на портрет: “Я знаю, где его могила”. Она встрепенулась, попросила обождать и привела научную сотрудницу. Та пригласила меня в рабочую комнату и сказала: “На Горобца у нас мало чего есть”. Попросила помочь.

На обороте листка отрывного календаря от 19 червеня 1973 года она набросала, что требуется: фотография надгробья, желательно с надписью, адреса родных и близких, а также лиц, посещающих могилу. Там же, на листочке календаря, стоит и адрес музея: УССР, Кировоград, ул. Ленина, д. 40, Коляда Эмилия Александровна, зав. отделом советского периода.

К розыску фактического материала я подключил жителя деревни Избихино Черногорского Василия Михайловича, бывалого старика, прошедшего огонь, воды и медные трубы, а также места не столь отдаленные и немецкий плен. Брат Василия Михаил сделал фото, а сам Василий вскоре прислал письмо:

“Борис, посылаю сведения о Горобце С. Х. Дал мне их учитель Андреев, а в остальных местах только и есть, что никто не забыт, а помнить не обязательно.

Приезжал на могилу Литовченко Федор Иванович – водитель танка, адрес: Днепропетровск, ул. Цимлянская, д. 31; генерал-майор Витрук Андрей Авксентьевич, бывший начальник политотдела 21-й отдельной танковой бригады, адрес: Москва, И-41, проспект Мира, дом 68, кв. 106; однополчанин Волков Сергей Ильич, Горьковская обл., Галинский р-н, п/о Кокино, с. Батенёво. Есть разговоры, что Литовченко Горобцу родственник. Отец Горобца Христофор тоже приезжал, но он уже умер.

Борис, я считаю, нелишним было бы зайти в Москве к генералу Витруку. С моей стороны – сделал все, что мог.

12.06.74.

Приезжайте, ждем.

Василий”.

Добытые данные я отправил в Кировоград, Витруку же написал открытку. Эмилию Александровну попросил поблагодарить стариков письменно. Ответов я не получил, а поиск сам собой захватил и повел дальше.

Итак, Горобец Степан Христофорович – старший сержант в начале описываемых событий и младший лейтенант в их конце, командир танка Т-34 с бортовым номером 03. Танк был в составе отдельного танкового батальона капитана М. П. Агибалова, Героя Советского Союза. Батальон входил в 21-ю танковую бригаду. Командир бригады – полковник А. Л. Лесовой, военком – полковник А. А. Витрук. Экипаж танка: командир Горобец С. X., механик-водитель Литовченко Ф. И., башнер Коломиец Г. В., стрелок-радист Пастушин И. И.

21-я танковая бригада прибыла и выгрузилась на станции Решетниково в полосе 16-й армии Западного фронта 14 октября 1941 года. Выгрузились благополучно, погода была нелетная.

Прибытию бригады предшествовали следующие события: немцы, всеми силами нацеленные на Москву, неожиданным маневром повернули на север и к исходу 14 октября заняли Калинин. Потеря города и открывшиеся направления для дальнейшего продвижения немцев толкали к срочным мерам. 17 октября приказом Ставки был создан Калининский фронт, командующим назначен И. С. Конев, ранее командовавший Западным фронтом. Экстренные меры командования сводились к тому, чтобы не дать немцам развить успех. Следовало отбить город, пока они не выстроили оборону. 17—18 октября наши войска, какие были под рукой, начали наступление с разных направлений. Действия 21-й танковой бригады в этих условиях были определены в приказе командующего 16-й армией К. К. Рокосcовского от 15 октября 1941 года. В задачу бригады входило – перехватить коммуникации Калининской группировки немцев, наступать на город с юга и совместно с 5-й стрелковой дивизией отбить южную часть города в районе вокзала. Задача, как потом окажется, ставилась не по силам.

16 октября 1941 года бригада пошла в рейд от Завидова – Решетникова, имея в своем составе двадцать семь танков Т-34 и восемь танков Т-60. По другим источникам, было тридцать девять танков. Оборону немцев на южном участке держали пехотная и танковая дивизии. По Волоколамскому (Волоколамск – Калинин) и Тургиновскому шоссе шли резервы немцев к Калинину. Бригада следовала южным берегом Иваньковского водохранилища через Козлово, Синцово на Тургиново, форсируя реки Ламу и Шошу.  17-го утром бригада разделилась на три группы, которые действовали  в   направлении населенных пунктов Панигино, Пушкино, Покровское. Общее руководство было возложено на командира первой группы, Героя Советского Союза майора М. А. Лукина.

От Тургинова танки пошли с боями: громили на марше подтягивающиеся   к Калинину фашистские резервы, преодолевали сопротивление немецких опорных пунктов. После первых боев танковые группы накрыла вражеская авиация.  С приближением к городу давление возрастало и с воздуха и на земле, немцы успели выставить заслон.

У села Трояново погиб Лукин, у села Напрудное убит капитан М. П. Агибалов, командир второй группы. Третья группа – И. И. Маковского – была остановлена у села Володино, сам Маковский тяжело ранен. Восемь танков Т-60 прорвались к вокзалу, где все вместе с экипажами и погибли. Оставшиеся боевые машины группы Лукина и группы Агибалова вышли к аэродрому Мамулино, и после боя те, что уцелели, под командованием комиссара Закалюкина соединились со своими.

Потери бригады в этом рейде – одиннадцать танков Т-34 и  восемь танков Т-60, убито восемьдесят девять танкистов и бойцов десанта. Потери немцев в танках, автомашинах, самолетах, орудиях и живой силе значительно больше (в разных источниках цифры немецких потерь существенно разнятся). Братская могила погибших находится у села Аксинькино, здесь похоронен и Герой Советского Союза капитан М. П. Агибалов. Имя командира полка 21-й танковой бригады, Героя Советского Союза майора М. А. Лукина стоит на мраморной плите братской могилы на площади Ленина в Твери. Тело его перевезено из Троянова.

Танк Горобца действовал в составе группы Агибалова. Известно, что он оторвался от основной группы и ушел в сторону Калинина по Волоколамскому шоссе. Возможно, это произошло во время бомбежки. Когда уже был виден город, они взяли от Волоколамского шоссе влево и оказались у деревни Мигалово. Здесь был аэродром, и немцы уже успели его освоить.

Действия экипажа 03-го в городе стали известны со слов Литовченко и Пастушина после войны; упомянуты они и в разных других источниках. На аэродроме в Мигалове расстреляли два самолета и зажгли цистерну с горючим. Отсюда проскочили в город на проспект 50 лет Октября, затем на проспект Ленина, проспект Калинина, оказались во дворе “Пролетарки”. Здесь где-то наткнулись на колонну мотопехоты.

“Федя, давай прямо на них!” – прозвучала команда Горобца в шлемофоне Литовченко.

Раздавили несколько машин с пехотой, уцелевших проводили до центра под пулеметным огнем. У моста через реку Тьмаку зажгли машину с боеприпасами. Вышли на Советскую, влепили два снаряда из пушки в здание комендатуры и подбили стоящий около танк.

Их расстреливали в упор из орудий, забрасывали гранатами. Они горели, заклинило пушку. Вышли на Московское шоссе. Здесь немцы перегородили дорогу своим танком.

“Иду на таран! Башня!” – успел крикнуть Литовченко. Развернули башню. От удара заглох мотор. Федор Литовченко потерял сознание. Очнулся. Запустил мотор. А по броне уже стучали немцы. Выскочили и на этот раз. На окраине города раздавили батарею. Здесь их встретили артогнем: сзади – немцы, спереди – свои. И вновь уцелели, добрались до наших. Вылезли – обгорелые, закопченные, оглохшие.

– Откуда вы?! – крикнули им.

– С того света! – отозвался Горобец.

К своим вышли у села Власьево, на участок обороны нашей 5-й стрелковой дивизии.

Итог подводит наградной лист на младшего лейтенанта Горобца Степана Христофоровича, командира танка 1-го отдельного танкового батальона 21-й танковой бригады:

“...17.10.41 провел свой танк через весь Калинин, уничтожая живую силу и технику противника, и вывел танк к своим частям.

...7.02.42 после восстановления танка получил боевой приказ выйти для действия в район с. Петелино... 8.02.42 в атаке там же погиб геройской смертью. Село Петелино в результате действий Горобца было занято нашими войсками.

5.05.42 присвоено звание Героя Советского Союза посмертно”.

Как видно, звание Героя присвоено по совокупности двух эпизодов – за калининский рейд и за бой в с. Петелино. Остальные члены экипажа были ранены в с. Петелино, но все они остались живы и воевали до Победы.

Села Петелино на картах нет, возможно, оно не уцелело.

Но есть село Тимонцево, а на старой дореволюционной карте село Петелино стоит на речке Кокше, левом притоке Волги, как раз напротив Тимонцева на левом берегу. Речка же Кокша впадает в Волгу примерно в полутора-двух километрах ниже устья реки Сишки, правого притока Волги. Село Петелино стояло, таким образом, на левом берегу Кокши в двух километрах от ее устья, то есть от Волги.

От села Петелино, места гибели Горобца, до села Братково, где его могила, по прямой – сорок пять километров.

Не совсем ясно, как тело С. Х. Горобца оказалось в братской могиле села Братково. Сведения о том, что он убит в бою за село Петелино достоверны. Тело было вывезено из зоны боевых действий и похоронено в тылу фронта, в селе Бели, у старой школы, похоронено с воинскими почестями, в отдельной могиле, в гробу. Гроб с останками позднее был перезахоронен в братской могиле села Братково.

Сергей Викулов • Неприлично жить запечно... (Наш современник N5 2003)

Сергей ВИКУЛОВ

Неприлично жить запечно...

(О поэте фронтового поколения Викторе Гончарове)

Врачи, смотрите,

Раны у меня...

Вот это тоже пуля.

Разрывная.

Я был убит.

Мне бы не жить ни дня,

Но я живу, хирургов прославляя.

В. Гончаров

В Москве довольно продолжительное время мы жили с ним по соседству. И, конечно, встречались. Правда, чаще случайно – во дворе, на улице, – реже в редакции “Нашего современника”. Раза два-три он приносил свои стихи в журнал, и я без малейшего напряжения печатал их... И это, пожалуй, все, что я знал о нем в то время. По-настоящему же “открыл” его как интереснейшего художника и Человека когда, увы, его уже не стало.

Речь о Викторе Михайловиче Гончарове* – поэте из поколения фронтовиков, поколения, оставившего блистательный след в истории русской поэзии второй половины ХХ века. Каждому из этого поколения пришлось пройти небывало жестокое испытание огнем и мечом, прежде чем взяться за перо и сложить свою песню.

И это не просто слова!

...В 1938 году восемнадцатилетним, только что окончившим десятилетку в Краснодаре Виктор был призван в армию и направлен в пехотное училище, находившееся в этом же городе. Ни капельки не посетовав на судьбу (пехота, дескать!), он, плечом к плечу с такими, как сам, молодцами уверенно встал в строй и начал грызть суворовскую науку побеждать: призывников со средним, как у него, образованием военкоматы прямым ходом, почти всех подряд отправляли в военные училища. Молодой Красной армии позарез нужен был свой, рабоче-крестьянский, офицерский корпус, и к началу войны он был создан...

На фронт будущий поэт попал двадцатилетним в звании лейтенанта, в должности командира стрелкового взвода. Кому-кому, а уж “матушке-пехоте” и на этой войне доставалось, что называется, по полной... Это знал каждый, кому довелось побывать в серьезных переделках, – наступая ли, обороняясь – все равно.

Сам поэт об этом поведал так:

Огонь, разрыв, осколков свист.

Я рад пехотной доле:

Я в землю врыт, а вот танкист

Горит в открытом поле.

Горит танкист, горит, горит,

Как звездочка сияет.

А полк в земле, а полк лежит,

А полк не наступает.

А я по уши в землю врыт,

Я – жалкая пехота.

Горит танкист, танкист горит,

И вдруг как гаркнет кто-то:

“За мной, за Родину, вперед!

За отчий край, друзья!”

И вот уже пехота прет,

Пехота во весь рост встает,

Пехота падает и мрет

И все-таки идет вперед —

Остановить нельзя!

Уцелеть в таких атаках выпадало только тем, кто “родился в рубашке”. И неудивительно, что за каких-нибудь два военных года лейтенант Гончаров был трижды ранен. В третий раз особенно тяжело. Пуля, пробившая ему грудь навылет, “плохо” сделала свое дело: прошла в сантиметре от сердца. На протяжении всей жизни он вспоминал о том мгновении, когда маятник его жизни, слабея на каждом взмахе, готов был остановиться.

Вот тут-то пуля меня и нашла...

Не больно совсем,

Как будто груди не стало.

Легко и мутно,

И безразлично,

Устало как-то, устало...

Потрясающее свидетельство умирающего на поле боя солдата: “Не больно совсем, как будто груди не стало”... Придумать такое нельзя, такое надо пережить... А дальше... пробитый пулей солдат не столько чувствует, сколько фиксирует затухающим сознанием: “Жизнь / через гимнастерку, / через пальцы мои / из меня вытекает”. О том, как “вытекает жизнь”, довелось рассказать немногим. Только тем, кто выжил... Солдаты похоронной команды, подбиравшие убитых и раненых после того боя, переговаривались, наклонившись над лейтенантом (и он, как сквозь сон, слышал): “Ну, с этим все... этот уже не встанет”. Слышал... и даже чувствовал (приведу жестокий, на наш взгляд, но для окопного солдата вполне нормальный эпизод):

...Как с меня угрюмые солдаты

Неосторожно сняли сапоги.

Но я друзей не оскорбил упреком.

Мне все равно. Мне не топтать дорог.

А им – вперед. А им в бою жестоком

Не обойтись без кирзовых сапог.

Врачи медсанбата каким-то чудом вернули сознание смертельно раненному командиру. Первыми словами, которые он услышал, очнувшись, были: “Лежи спокойно. Все хорошо. Я буду с тобой”.

Догадался: это медсестра. “Светлая, светлая”... Из того кошмара в сознании отпечаталось только это...

Через годы и годы, вспоминая о ней, поэт нашел и другие, психологически более проникновенные и потому волнующие слова. В книге “Лады” (о ней разговор впереди) этому воспоминанию посвящено стихотворение-лад “На войне тоже любили”. Не могу не привести здесь хотя бы небольшой отрывок из него:

“На меня это: “буду с тобой” / подействовало так, / Что мне захотелось / Остаться среди живых. / Я был тогда еще мальчиком, / И мне ни разу и никто / Не говорил: / “Я буду с тобой”.../ Желание жить / Возвращалось ко мне / С бешеной скоростью. / К вечеру я даже заговорил, / Правда, мне мешала кровь: / Она стояла у самого горла. / И то, что я пытался сказать, / Не всегда можно было / Легко понять. / Но она не запрещала мне / Выдавливать из себя слова. / И только иногда / Вытирала влажной салфеткой / Мои кровавые губы. / Я рассказал ей, / Что я родом из Краснодара, / Что зовут меня Виктором, / И признался, что мне / Совсем не хотелось жить, / Пока я не увидел ее...”.

Выжил лейтенант Гончаров после этого ранения. Выжил! И хоть на костылях, но вернулся в родной дом – первым и последним из трех мужчин, ушедших из этого дома на войну. На отца и брата к тому времени мать получила уже похоронки. Нетрудно представить, что испытывала она, обнимая его, хоть и искалеченного, но живого:

Ей война, как сдачу, возвратила

Пулями пробитого меня.

Возвратила... И он, привыкая к этому чуду, продолжал жить, радоваться свету белому, но уже не как “батькин” сын, а как “дитя скальпеля”, потому что знал: спасли его, дали ему вторую жизнь не знавшие на фронте отдыха золотые руки военных хирургов. Чувство благодарности им он пронес через всю жизнь. В стихотворении, взятом эпиграфом к этой статье, оно прозвучало с особой силой: “Я был убит. / Мне бы не жить ни дня, / Но я живу, хирургов прославляя”.

Другой бы на его месте каждому  встречному и поперечному рассказывал о том, как он “был убит”, рубаху задирал, показывая рубцы и шрамы, он – нет... Он всем, кто заглядывал к нему, показывал и озвучивал свои творения. Сознательно выбираю это высокое слово, потому что оно наиболее точно определяет то, что выходило из-под его пера и из-под его резца !

Далеко не все знали, что у него кроме Поэзии была еще и вторая любовь – Скульптура ; что он был участником более пятнадцати художественных выставок, в том числе персональных (московских и европейских). Об этой второй любви считаю нужным сказать во весь голос, потому что многое из того, что сделано им в Поэзии, вышло из нее.

При словах “скульптура”, “скульптор” мы сразу представляем себе мрамор, бронзу... и что там еще?.. гипс, глину... Ничего этого не было в представшей передо мной впервые его “мастерской”, потому что таковою для него в то лето была сама Природа в излюбленном им интерьере: берег моря, силуэты гор, синий купол неба... Крым! Именно в этой “мастерской” я впервые увидел его... Увидел в работе, в минуту вдохновения, а точнее – творческого азарта... Увидел и восхитился им!

А что же было под рукой у него вместо мрамора? Камни! Обыкновенные камни... Впрочем, это для нас, бесталанных, “обыкновенные”... Для него – если прибегнуть к сравнению из поэтического ряда – они были как бы задуманными, но еще не написанными стихотворениями, а если выразить это языком скульптора – были материалом, заготовками для будущих скульптурных работ, заготовками, созданными самой Природой.

В “общении” с камнем, в “контакте” с ним талант Виктора Гончарова неожиданно засверкал еще одной яркой гранью. Кажется, он понял это и сам. И всем, кто считал такое “общение”, по меньшей мере, странным, по-дружески объяснял:

Я камень в руки брать люблю,

Подолгу с ним шептаться.

Потом я так его рублю,

Что не могу расстаться.

Берег Черного моря, особенно в окрестностях Коктебеля, где при советской власти круглогодично функционировал прекрасно обустроенный Всесоюзный Дом творчества писателей, был достаточно щедр на нужный Виктору “материал”. Дело было за малым – уметь увидеть в бесконечных россыпях обкатанных, отшлифованных прибоем больших и малых камней те, в которых, как говорил он, “есть душа”, скрыт невидимый неискушенному взгляду замысел, образ: “Камушки, камни мои, / Песчаник, базальт, гранит – / Каждый свое хранит”.

“Охотой” за камнями в Коктебеле занимались и другие писатели, и особенно увлеченно Леонид Мартынов и Мариэтта Шагинян. Но они искали просто красивые камни – для домашней коллекции. Виктор же искал только “одушевленные”! Кстати, этим он занимался везде, куда бы ни забросила его судьба, даже на берегах дикой сибирячки Лены, даже в Индии – посчастливилось кое-что найти и там...

Но с не меньшим любопытством присматривался он и к другим материалам, особенно к дереву. В дереве, говорил он, Природа просто неистощима на выдумки. Разгадать их – такой страстью он одержим был постоянно:

“Я люблю читать / То, что написано / Внутри дерева. / То, что оно скрывает от всех. / То, что оно открывает / Одному мне”.

Чтобы представить, что он “прочитал”, например, в высохшей и отполированной дождями и солнцем коряге, достаточно взглянуть на скульптуру, названную им “Лебединая песня”. Описать ее я даже не буду и пытаться, на нее можно только смотреть, смотреть и удивляться!

Поэзия и скульптура – эти два тончайших рода искусства, требующие не только таланта, вдохновения, но и упорства, слились в его душе в единое целое, в монолит, прекрасно дополняя друг друга. Особенно это проявилось, когда он начал писать “лады” – так назвал он свои оригинальные с точки зрения техники стихосложения произведения.

А что послужило толчком к их созданию? Скульптура – вторая его любовь.

Однажды ему подумалось: а ведь за каждой новой его работой, вчера еще бывшей просто камнем или обломком дерева, таится занимательнейшая история ее создания – от замысла, нет, даже раньше – от первого взгляда на “материал” и до воплощения его в образ, в произведение искусства.

Но как изложить ее, историю эту? Написать стихотворение? Нет, рамки стихотворения узки для его замысла: рифма, размер, ритм, как тесная одежда тело, будут сковывать движения души... Вспомнилось кстати: “Слово о полку Игореве” тоже не зарифмовано, но кто посмеет утверждать, что это не поэзия?

Значит, главное в поэзии все-таки не рифма, не размер, не ритм, а содержание. А применительно к его замыслу еще и сюжет, и характеры, и психологизм... И внутренняя мелодия повествования, какая присутствует в былинах, например, и даже в сказках – смотря кто рассказывает... Музыка поставленных в лучшем порядке слов...

А все вместе – Лад .

Так он определил жанр задуманных им творений. (“Лад, – по Ушакову, – способ, манера, образец. “Роман на старый лад”. Пушкин.)

Первой пришла на память история, связанная с находкой, привезенной им из Сибири.

Камень,

Который я подобрал на берегу Лены,

Это искусство веков,

А не моих рук умение.

Серый,

С очень выраженными слоями,

Этот камень

Был положен Природой так,

Что мимо него пройти

Было невозможно.

Холодный

Холодом вечности,

С дырочкой у самого края,

Он удивил меня тем,

Что на нем просматривалось

Изображение женщины...

Это из лада “Лена”. В другом – снова о камне, и снова, как о живом существе:

Медленно, медленно снималась

Крепко прикипевшая

К телу моего камня рубашка.

И вдруг в комнату прорвалось солнце.

Лучи его упали

На обнаженные части камня,

Он весь заполыхал,

Задышал,

Ожил...

                           (Лад “Живой камень”)

Что это – стихи? Да. Хотя и нет в них рифмы, не соблюден размер... Зато есть присущая поэзии художественная выразительность: камень “холодный холодом вечности”, или: “прикипевшая к телу моего камня рубашка”... Не последнее дело для поэзии и оригинальная мысль, и глубокое чувство...

Тридцать прекрасных произведений, написанных поэтом в этой “манере”, составили совершенно оригинальную его книгу “Лады”, доставившую ему не меньше радости, чем солидный том “Избранного”, в который вошли традиционно исполненные стихи и поэмы. Ими он как бы напоминал читателям, с чего начинал, и вместе с тем заявлял, что и сегодня то “начало” им не забыто и он с одинаковым вдохновением работает и пером, и резцом-зубилом и умеет отшлифовывать, доводить до совершенства как поэтическую строку, так и камень.

Терпение, с каким он преодолевал сопротивление “материала” (а материал-то какой – камень!), подчеркивало главные черты его характера – упорство, одержимость, презрение к слабакам и хитрованам, утратившим чувство чести и достоинства. Именно такой вот характер и обусловленная им жажда поиска новых средств самовыражения принесли успех его стихотворению-балладе, едва ли не первому, написанному свободным стихом. Остановлюсь на нем подробней.

...Однажды (а было это в начале шестидесятых) случай свел его за одним столом с поэтом-сверстником, который во время войны “сделал все, чтобы жить поближе к тылу”.

И, видимо, своего добился...

...Потом он сочинил

Три томика стихов

О том, как он обижен

Тем, что не попал на фронт.

О том, что за своих друзей,

Погибших там,

Он будет мстить всю жизнь.

За столом “обиженный” читал стихотворение как раз из этого трехтомника, поражая слушающих не только артистичностью, хорошо отрепетированной на многочисленных “встречах с читателями”, но и яркими деталями костюма:

“Как змейка, / Галстук на нем / Откуда-то из Перу... / Кольцо на пальце / С острова Мадагаскар...”

Красной нитью через все стихотворение мысль: за погибших на фронте он “должен долюбить и додышать”... Слушая “жизнелюба”, поэт-фронтовик Гончаров с трудом сдерживает себя:

А если б я погиб —

Он жил бы за меня?

...Мне стало страшно.

А что, подумал я,

Что, если бы такая мысль

Явилась мне тогда, в бою?

Мне было б страшно

Оставить Родину

На этого, со змейкой!

Прошло не так уж много времени, и мы увидели, что страхи поэта были не зряшными...

С точки зрения поэтического ремесла самому поэту стихотворение показалось неплохой моделью, которую он должен иметь в виду при осуществлении новых замыслов. Так и случилось. Помня о той модели, он и создал книгу “Лады”. В той же “манере”, тем же “способом” написал потом и поэму “Художник”, лучшую, на мой взгляд, из созданных им.

...Тридцатые годы. Россия, как развороченный муравейник, вся в движении. Среди прочих событий, совпадавших по времени с “великим переломом”, выделяются революционным натиском действия воинствующих безбожников. У них свой устав, свой журнал, который так и называется – “Воинствующий безбожник”, и свой в доску “вождь” Емельян, как они считают, из крестьян, да и фамилия им говорила о том же: Ярославский!*