Текст книги "В координатах мифа"

Автор книги: Нари Ади-Карана

Тишина

 
Я в тишину уйду, как в океан
с приливами, несущими покой,
и выдумаю свой меридиан,
пересекающий теченья под водой.
 
 
Там буду плавать вдоль земной оси,
нырять вдали от посторонних глаз,
качаться на волнах, по дну скользить,
как самый настоящий водолаз.
 
 
Все то, что беспокоит и гнетет,
пройдя сквозь кожу, смоется легко.
Прибой баюкать будет, как дите,
и уносить от мыслей далеко.
 

Тысячи лиц

 
Тысячи лиц день бросает в лицо,
Взгляды пустые среди пустоты —
Кольца поменьше в большое кольцо.
Страх опускаться и страх высоты.
Но в переходах не выискать вход,
Выберешь выход, и выбора нет —
Только наверх, только солнце спасет —
Яркий закат и неяркий рассвет.
 

Маленький ежик

 
Можно прожить без мечты и дороги,
Если боишься идти.
Маленький ежик стоял на пороге —
Вот и начало пути.
 
 
Лисы и совы, туманы и грозы —
В мире препятствий не счесть,
Но над дорогой мелькают стрекозы,
Карта и яблоко есть.
 
 
Ежик на гору взобраться мечтает,
Чтобы найти в вышине
Домик, в котором звезда обитает —
Та, что он видел в окне.
 
 
Он ей рассказывал сказки ночами,
Он посвящал ей стихи.
Вот узелок небольшой за плечами,
Ждут вдоль дорог лопухи.
 
 
Самый счастливый на всем белом свете,
Выбравший путь непростой,
Слушая сердце, сквозь ливни и ветер
Ежик идет за мечтой.
 

«Слышишь?..»

 
слышишь?
где-то плачется дождь…
 
 
спишь?
или рассвета ждешь?
 
 
луч
лунный вползет в окно.
 
 
ночь
словно из снов полотно.
 
 
мысль
ветер срывает в даль.
 
 
смысл
будто в песок вода.
 

Бело-черное

 
И падал снег на злые города,
Переворачивая мир как в негативе,
Неровные следы вели туда,
Где исчезали тени на картине,
И только белый цвет по нервам бил.
Лишь черный кот спасал от наважденья —
Один в краю разлившихся белил,
Был смыслом гениального творенья.
 

«Человек качался на луне…»

 
Человек качался на луне,
Как на желтом маятнике неба.
Забывая обо всем во сне,
Он нырял под звездопадный невод.
И смеялся весело, когда
До созвездий доставал руками.
А внизу мерцали города,
До краев заполненные снами.
 

Не стучусь

 
Не стучусь в закрытые двери,
Не иду туда, где не ждут,
Не устала в лучшее верить,
Не люблю без ламп темноту.
Не стремлюсь легко и без цели,
Не ценю ни обух, ни плеть,
Не сменю глубины на мели —
Не хочу о чем-то жалеть.
 

Где-то

 
Мажет белым по синему лето
Над пейзажем зеленого цвета,
И над цвета асфальта дорогой
И гуляющей пегой коровой.
 
 
Я иду в середине картины
В желтом платье, с цветами в корзине,
Между прошлым и будущим где-то,
И мне вслед улыбается лето.
 

Про йети

 
Где-то там, на далекой планете,
Где пять солнц и зеленый закат,
Проживают суровые йети,
Они шишки и камни едят.
 
 
На земле засыпают холодной,
Просыпаются утром в снегу,
Умываются жижей болотной,
А потом добывают еду.
 
 
Но родился один – не суровый,
Очень нежный, пушистый, смешной,
Был не серый, какой-то лиловый,
Романтичный и с доброй душой.
 
 
Вечерами сидел над обрывом,
Где какие-то знаки чертил
На камнях, и казался красивым
Ему в небе рисунок светил.
 
 
Что же делать с ним? Йети не знали.
Не такой, как другие, чужой.
Головами сурово качали
И считали ошибкой большой.
 
 
А лиловому все было нужно
Рассмотреть, отыскать и понять,
Когда спать уходили все дружно,
Оставался один – рисовать.
 
 
Но таким ощущал одиноким
Он себя под огромной луной,
Что рассказывал звездам далеким,
Как всю жизнь представляет иной.
 
 
В ней гуляют лиловые йети,
Обожают они рисовать,
И сидеть на камнях на рассвете,
И о чем-нибудь вместе мечтать.
 
 
Только звезды его понимали
В этом сером суровом краю,
Как могли – в темноте утешали.
Уходил он в пещеру свою.
 
 
И частенько на каменном поле
Шевелилась лиловая тень —
Размышляя о собственной доле,
Грустно йети бродил целый день.
 
 
Что-то странное вдруг промелькнуло
У далекой холодной реки,
Фиолетовым цветом качнулась
Тень вторая. Всему вопреки
 
 
Оказалось, что есть и другие
В сером мире цветные друзья,
И они, как и он, «не такие»…
Расставаться отныне нельзя!
 
 
…Где-то там, на далекой планете,
Где пять солнц и зеленый закат,
Непривычно-лиловые йети
На камнях до рассвета сидят.
 

В окне

 
Метался снег под светом фонаря,
Окно вмещало лишь фрагменты крыш.
Вечернюю картину января
Накрыла неожиданная тишь.
 
 
Причудливые тени на домах
Переходили в неба темноту,
Пустынно было в маленьких дворах,
Снежинки только жили на свету.
 
 
В привычной повседневной суете,
Вне времени, как будто в полусне,
Рассказывал земле о красоте
Слетающий с небес бесстрашный снег.
 

Весеннее утро

 
Светило солнце, согревая утро,
Весны капризы путали прогноз,
И запахи цветочные как будто
Шальные сны разбуженных стрекоз
Кружили в воздухе, манили в дали
Пустынных улиц, сонных площадей,
Где над асфальтом бабочки летали
И радовал беспечный смех детей.
Все было так непросто, непонятно,
Казалось, что текут секунды вспять.
Менялся мир, и золотые пятна —
Кусочки солнца, можно было взять
Руками, протянув ладони к небу.
Горячий кофе в уличном кафе
Согрел немного там, где быль и небыль
Слились случайно рифмами в строфе.
По тем местам вот так же кто-то бродит.
Сейчас другое небо надо мной.
Но в жизни у всего, что происходит,
Есть привкус той весенней мостовой.
 

Поверхность
Андрей Большов. г. Обнинск, Калужская обл

От автора:

Родился в 1972 году в городе Обнинске Калужской области. По профессии музейщик. Главные увлечения – путешествия и поэзия.

Здесь представлено несколько стихотворений из сборника «Поверхность», опубликованного в Интернете. Оговорюсь, что никогда не считал себя поэтом в высоком смысле, и не претендую, пишу иногда, от случая к случаю. Тем не менее поэзия, как своеобразный камертон, с юности звучала в моей жизни, наиболее полно отвечая волнениям и порывам лучших, ярких дней и оставаясь опорой и стрелкой направления в трудностях и исканиях. Последнее время у меня все настойчивей возникает чувство, что если я так и не подведу хоть какой-то итог этим живым движениям души, то в конечном счете солгу. Имеется в виду самому себе. Это чувство и явилось главным основанием предложенной публикации.

Спасибо всем!

© Большов Андрей, 2016

Одиночество

 
Мне не осталось ничего,
Чтоб одиночество усилить,
Оно бежит моих усилий,
И собирает торжество,
 
 
Где, поручаясь красоте
Твоей, я жизнь беру другую,
И ей тревожусь и люблю я,
К иной склоняясь пустоте.
 

Язычник

 
У галки глаз зеленоватый,
И отраженье на снегу,
Согласно тусклому зрачку,
Души колючей, крючковатой.
 
 
Чего еще в твои глазницы
Вода и хвоя соберет?
В затоне темном птицы, птицы —
Недолгий взмаховый полет.
 
 
И там, отступник-наблюдатель,
(Пока боюсь тебя спугнуть),
И я стою, птицегадатель,
И мне грозит покатый путь
 
 
В век двадцать первый, в обращенье
Законов, зим, имен, людей,
И вот над городом в крещенье
Тринадцать белых голубей
 
 
Взлетели справа по стремнине
И держат выше, все туда,
Где неба огненно и сине
Прозрачна льдистая слюда.
 
 
Так, опершись на подлокотник
Искать в стеклянно-голубом,
Опять присел на подоконник
Неловкий галочий фантом,
 
 
Качнулся, юркнул тусклым взглядом —
Дразнить весной, накликать бед,
Слова и снег вплетая рядом
В четырехпалый частый след.
 

Слуги тишины

 
Дао, которое может быть выражено
Словами, не есть постоянное Дао…
 

Лао Цзы

 
Я наблюдал, как теплые вагоны
Бросают в воздух клочья злого дыма,
В любые дни, трудны и незнакомы —
Я наблюдал бегущие картины —
Нас жизнь гнетет, счастливит, хороводит,
И точно так же опытность приходит.
 
 
Меня влекла стремительная дико
Воронка вожделений, слов, попыток —
Настойчива, тревожна, многолика,
Желаема, губительно открыта.
Мы ждем ее удушья и восхода,
Но месяцы теснят один другого…
 
 
Опять весна внезапно наступает,
Теряется и всходит постепенно.
Я это наблюдал, но временами
Я находил чего-то неизменным —
Тончайшим, чутким и неуловимым,
Но твердым вместе с тем неумолимо,
 
 
Чем обладает наше восприятие,
В чем смысл и радость скрыты и хранимы,
И нашим чувством, словом и понятием
Оно одно и было бы ловимо,
Но наши чувства, вежливы и сжаты,
Теряются в толпе рукопожатий.
 
 
Закон и зов – настойчивый, кромешный,
Для глаза и сознанья трудноватый —
Запечатлен на внутреннем и внешнем
Движенья Духа проблеск смутноватый —
В ближайшем скован, в дальнем – выше, легче…
В нем след Творца, оставленный на вещи.
 
 
Его стерег один китайский старец,
«Дао» ему мелодии играло,
Светило, колдовало, содрогалось,
Водило кругом, больно задевало,
Но растворялось дымкой над горами,
Когда он находил его словами…
 
 
Он узнавал – оно невыразимо,
Чтоб оставаться в чем-то постоянным,
Непонятым, тугим, неисказимым,
Нам поддаваясь скрытно и невнятно.
Так в час открытья чувствуешь притворно,
Что тишина как будто бы покорна.
 
 
Так, прикрываясь мягкостью ранимой,
Уводит нас гармонии начало.
И мы идем, звучаний пилигримы,
И черный космос слушаем ночами.
Дорог и лет пустынны перегоны.
Взлетает дым, взметают снег вагоны.
 

Слова

 
Слова, не собранные смыслом,
И смысл, теряющий слова,
И жизнь, как ласточка, повисла
Над мыслью и пока жива,
 
 
Летит, и рыхлый снег не тает,
И крылья чувствуют края,
Как будто знает, что сгорает,
И обнажается земля.
 
 
А в ней все теплое, простое
Глубоким сковано огнем,
Дыханье неба искровое
В дыханье сдержанном твоем,
 
 
И я пойму, что одиноко,
И зря так бережно люблю,
И мне останется забота
Растить поэзию свою.
 

Давнее

 
В прихожей гуще, туже толкотня —
Протиснувшись, сапог не застегнуть.
Скатиться вниз – перила загремят,
Последнюю курнув, еще шагнуть
 
 
В ночной провал с беззубым ветерком,
Где минус пять мигает на табло.
И постоять на холоде пустом,
Прогорклый март вдыхая тяжело.
 
 
Дурной хмелек, нелепое житье,
Окаменевшей площади озноб.
В квадратных окнах тесное жилье,
Где деловито маленькое зло.
 
 
Речной долины низкий котлован,
Невидимая тяжесть между льдин…
Глубокий, рыхлый вылезет туман,
И половодье двинется за ним.
 
 
Щербатые по полю огоньки,
Озябший, вялый, стонущий покой.
Остановился город у реки
Раздробленной асфальтовой плитой.
 
 
Среди пробивших трещины лесков
Искрит метеовышки головня,
В развалы толстобрюхих облаков
Ночные смены трубами дымят.
 
 
Поблекших звезд открылась кутерьма,
Проталин черных вытянув следы,
Здесь, как гробы, завалены дома
Сыпучими горстями темноты.
 
 
Отходит хмель, повымерзнув всерьез.
Тропинка лесом к улицам ведет.
Теплеет, как и передал прогноз.
В долине мглистой скоро рассветет.
 
 
До дому час усталого пути,
Поспоришь с заедающим замком
И будешь спать до сумерек почти,
Потом по новой – в гости вечерком.
 

Лето 90…

 
Мы бродили по воде майского асфальта.
Синеватые, в глубине шевелились водоросли.
Голый проселок невдалеке и вовсе переливался,
как песчано-каменистое дно неширокой чистой реки.
Тучные облака тумана отдавали ночную влагу
прибрежной траве.
 
 
На подоконнике с ногами
Сидишь, и небо за окном
Тускнеет в деревянной раме,
Пестрит в проеме угловом
Потрескиваньем старой пленки,
Шероховатое панно —
В заре вечерней профиль тонкий,
Мое любимое кино.
 
 
Рос рассвет, и в душный полдень
Перебраться не замедлил,
Постепенно, впрочем… Помню,
Что, рассвета не заметив,
 
 
У реки в тени под дубом
Вновь проснулся на траве я.
Ты сказала: «С добрым утром!
Двинем в город за портвейном?»
 
 
– За портвейном? – За портвейном!
– Не хватает двух рублей нам.
– Не такая уж и жуть,
Столько можно и стрельнуть.
Волосы в траве, шнурки
Все развязаны… С реки
По дорожке, где осины,
Полчаса до магазина.
Мягких листьев сочный цвет,
Разговора будто нет,
Пыль с колес и труд шагов,
Никаких ненужных слов.
Точно судорогой вдруг
По лицу скользнет испуг,
Гадкая болезнь твоя
Прогрессирующая…
 
 
Бродим сутки или трое?
Если хочется согреться,
Обернись речной водою,
Чтоб остановилось сердце,
 
 
Осознав, но не поверив…
Ключевой студеной раной
Нас омоет низкий берег
С первым солнцем и туманом.
 
 
Если нужен мелкий рубль,
Заберем его со взломом,
Где дома бетонной грудью
Над зеленым частоколом…
 
 
Неожиданное счастье,
Половину дня наполнив,
Костенеет, замещаясь
Пустотой, тревогой, болью,
 
 
Шумом поезда, дорогой…
Комнатушка у вокзала,
Стол, кушетка, чай холодный.
Все равно, что ты сказала.
 
 
Тяжело ложится сумрак,
Дрожь неловкая по телу…
Ничего нельзя придумать,
Ничего тут не поделать.
 
 
Ветер пыль шальную крутит.
Сахар в лужице растаял.
До зимы тебя не будет.
Я устал… Я уезжаю…
 
 
Покачнулся потолок,
Смотрят тени из углов,
Из-под шкафа недалече
Смотрит мертвый человечек…
В стены, в пол – кто там стучится?
Сквозь стекло большая птица
Входит, в голову клюет…
Вместо глаз пунцовый лед.
 
 
Гадкая болезнь твоя
Прогрессирующая…
 

Сны

М. К.

 
Сны твои – движенье вод,
Теплый пасмурный восход,
Голос ветра и травы,
Обращение на «Вы»,
Летний дождь, высокий свод.
 
 
Брызги вспененной реки,
Зелень с дикими цветами,
Берега да островки…
Небо близкое и память —
Блики вспененной реки.
 
 
Свет текущий изнутри
Сквозь лицо, живот, ладони,
Приближенье, вздох зари —
Рвется парус… лодка тонет,
Пыль луны. И хоть умри.
 
 
И другой далекий свет —
Чей, откуда? – Я не знаю,
Судьбы, время, ход планет
В нем живут… и воскресают.
…В круге вод далекий свет…
 

Встреча

 
Ветерок апреля
Полыхнул по жилкам
Помолчал у двери,
Он когда-то жил там.
 
 
Две заслонки, пепел,
Старый мох на крыше,
Из калитки этой
Он когда-то вышел.
 
 
Вдаль текла тропинка,
Суетились птицы,
Соком утра зыбким
Наливались листья.
 
 
Но казалось в тот раз
Выпал день напрасный,
Зря он видел образ
Дальний и прекрасный:
 
 
Лоб высокий, локон,
Отдых у колодца,
Полдень глаз зеленых,
Чаек, блики, сосны…
 
 
В камерах предсердий
Стылой непогодой
По размытой тверди
Потянулись годы.
 
 
Снег лежал, как пудра,
Вяло тлел окурок,
Наступало утро,
Приближался сумрак,
 
 
И опять в истоме
Облака горели,
Шли по аксиоме
Рядом параллели.
 
 
Вышел срок, и сдулись
Хляби грозовые,
В перекрестках улиц
Сходятся прямые.
 
 
Днем февральским серым
В городе огромном
Давний образ светлый
Стал лицом знакомым.
 

Вечер

 
Вечер, влажная прохлада,
Тихий свет из темноты.
Разговора нет. Не надо
Долгих слов и тем, но ты,
Но ты тем… Но ты беззвучье
Нот и тем укрыв в листы,
Нотой темноты зовущей,
Но ты нота темноты.
 

Бертрамка

Дорогой Ане, лучшей моей попутчице:)

 
Полдень в дремавшей дубовой листве
Вспыхнет попутно внезапному ветру,
Малый огонь разойдется в золе,
Тень увеличится по сантиметру,
Вновь отделив от великой звезды
Тьмы перешеек, чтоб с мерой обратной
В ночь возвратиться, поставив мосты,
Выложив улицы вкрадчивым камнем,
Полупрозрачным от прожитых лет,
Всполохом лунным рассеянных в выси…
Век восемнадцатый, газовый свет
От фонарей отразится на листьях.
 
 
Утро. Деревня. Визжит порося,
Ходит телок да толкутся ягнята.
Лязгнули петли – соседский пацан
Вышел смотреть, как играют котята.
Луж подсыхает вчерашний кисель,
В воздухе теплом искрятся пылинки,
Слышится гуд – толстый увалень шмель
Тельцем мохнатым сгибает травинки.
К верху – от дамбы идут колеи
Верным путем, хоть и долгим, объездным,
Скрыв перелесками поле, да и
С ним экипаж, тоже в город – проездом.
 
 
После дождя посвежело, легко
Кони бегут, быстро сохнет дорога.
Двор постоялый, обед, молоко.
Снова колеса скрипят вдоль отрога.
Смех из окошка, веселый мотив
Вдруг зазвучит, снова смехом прервется.
Тихих предместий покой захватив,
К старой столице карета несется.
Вот городские ворота, гербы
Знатных фамилий, соборная площадь,
Шпили и своды, раскат мостовых
В стрельчатых арках великих из зодчих.
 
 
Мост королевский с распятьем, дворец,
Улиц изломанных вспять переходы,
Стены домов в красноватой листве
С темными жилками, черные воды
Плавной реки где-то ниже, огни
По берегам да рыбацкие лодки,
Парк на горе, и усадьба под ним,
В теплой тени на пологом пригорке.
Затемно там, у железных ворот,
Остановилась карета устало,
Сонный привратник очнулся, и вот
Пламя свечей колыхнулось по залам.
 
 
Теплой гостиной мерцающий свет,
Стол и уют дружелюбных хозяев,
Ужин, вино, тут и ожил кларнет,
Скрипка и флейта опять зазвучали.
Говор неспешный, фагот, клавесин —
Звуки и тени в ночной анфиладе
Замерших комнат. Он вышел, за ним
Вышли и все – постоять на прохладе.
Вынесли свечи. Недолгий подъем,
Стол и скамейка из цельного камня…
Под новолунием со скрипкой вдвоем
В темени чуткой обрывками пламя.
 
 
Век двадцать первый, «Airbus», перелет.
Теплый сентябрь. По буграм и оврагам
Берегом Влатвы в погожий денек
Красными крышами греется Прага.
Следом и ночь, и патлатая мгла
Над фонарями окружно повиснет.
Так и идут, до заката, до тла,
Толстые стены сквозь теплые жизни.
Ветра порыв, от разорванных туч
Пятна рябят по холмистым равнинам.
Старые стены лишь камень и глина?…
Нотный стол, скамейка, рассыпающийся луч.
 

После пожара в музейном комплексе Большие Лядины

 
Когда-нибудь ты оборвешься, жизнь,
Затертая в покрытии напольном…
Откройся же с зарею в мире дольнем,
В ее сиянье новой окажись!
 
 
Как ветхий мост, земли худая плоть.
Хрустят секунды, пусто на манеже…
С издевкой отвергая злую новь
И прячась от нее, бежим за ней же?
 
 
Смиренья круг – всегда тяжелый круг —
Со скрипом повернется без возврата,
Но новый день, как жернов, сильных рук
Попросит и покатится на брата.
 
 
В пустыне тлеет хмурая заря,
На скалах сумрачных, по ледяным громадам,
Где в снежной пыли облака парят —
За дальностью неразличимо взгляду…
 
 
У нас все то же солнце, только дым
Над съежившимися повис домами,
Он так давно болеет городами,
И близок он, и глазу различим.
 
 
За дверью стук. Уже взорвалась разность?
Стук топоров в громоотвод кручин —
Мир скорчило в глухом паскудном спазме
И вытошнило в общий магазин.
 
 
Мы топчем землю, как больную грудь.
Еще недавно церковь с колокольней
Лесному краю были мир и путь
И канули пожарищем безвольным.
 
 
Сухой гортанью хоть и побожись
Во граде суетном на торжище престольном…
Куда, каким теплом вернется жизнь,
Затертая в покрытии напольном?
 

«Лучшее – тишине…»

 
Лучшее – тишине,
Близкое – облакам,
Хрупкое – в каждом дне,
Теплое – городам.
Выйти на лед без глаз,
И удержать весну,
Дышишь легко, на раз
Рыбой прильнув ко дну
И прижавшись к камням.
Не торопись, ложись,
Словно в твою беду,
Видишь, я вышел в жизнь.
Только чего же я,
Нет никакой беды,
Шепотом поезда
Сглаживают следы.
Есть череда миров
И успокоенный свет,
Есть суета дворов
И голоса планет,
И огоньки под водой.
Вялой листве – былье.
Так хочется, чтобы Бог
Всегда-всегда был с тобой.
Жизнь огромна, и в ней
Я ведь легко отдам
Лучшее – тишине,
Теплое – городам.
 

«Здесь все напоминает о тебе…»

 
Здесь все напоминает о тебе —
Река, и лес, темнеющий в просветах,
Короткий дождь, шумевший по реке,
Подсохший берег, середина лета,
Деревня за холмом невдалеке,
Ангар, набитый прошлогодним сеном,
Куда бежим от ливня налегке,
Успев купить для ужина консервов,
Гремящий сток по жестяной трубе…
Сырые ветви в линиях руки
Грунтовок синих сходятся полями
Ладоней с опускающимся небом,
В котором бьют сквозь скалы родники
Прохладным тихим травяным побегом,
И дымный горизонт проникнут тайной,
И в лужах снова быстрые круги
Закатной степи, яркой и бескрайней,
И путь лежит изгибами реки.
О сколько счастья кроется в ходьбе!
Здесь все напоминает о тебе —
Прохлада стен и светлая поверхность
Уютного протертого стола,
Окошко теплое с прозрачной занавеской,
Склоненная так мило голова
На две секунды ближе к монитору,
Два бутерброда, оолонг, халва,
И скромность, и какая-то безмерность
Происходящего, замершая у входа
В простую кухоньку, как в вечность, где вода
Живым ручьем струится по полянам
Больших цветов, теней и сочных трав,
Плодов, созревших в солнечных туманах
По островками меж вековых дубрав
В песке и зелени, – да просто из-под крана;
Гудки охрипшей трубки в проводах,
Билеты прошлогодние в карманах
Забытой сумки или пиджака,
И типовой застройки панорама —
Кирпичных Выемок, вечерней Битцы, где
Весенний парк напомнит о тебе…
И гулкий стук по трещинам пустыни,
Сбегающим куда-то в глубину
Сокрытого от взора, где и ныне
Тот тихий свет, искрящий на ходу
Огульной, с виду мертвой полной ночи,
Теряющей последнюю луну
В разбитом бурей черном ветхом коче,
Глотающем тяжелую волну
Сквозь низкий борт в уже спокойном море —
Тот ровный свет… И вот, светает вскоре.
Где этот край, что это за земля?
Вот малый плач предел ее нашел —
Ни шума поезда, ни голоса, ни дня,
В пустые створки кто бы ни прошел,
Ни гама птичьего, ни колоса, ни слова,
Ни потерявшегося корабля.
Лишь новизна созвездия простого,
Да тихий свет созвучней стал душе
В ночном движении воздуха лесного,
В предутренне мерцающем ковше
В размытой мгле. В тепле, в живой судьбе
Все так напоминает о тебе.
 

К Прощеному воскресенью

 
Слова уже лишние, лишние все,
Это я знаю – молчу.
Но есть еще искорки на росе
И поворот к ручью,
 
 
Движенье крыльев и голоса
Веселых утренних птиц,
Дорожка к дому и на вокзал
Возле дачных границ,
 
 
Гул проводов, переходов плеск,
Переливы аллей
Праздничных парков, и вдруг в костре
Потрескивание углей.
 
 
Брусчатку площади, гул метро,
Чехарду мостовой,
Чугунные люки, куда текло,
Турникет проходной,
 
 
Голых домов дождевой налет,
Их огни по ночам,
Дворнягу, ступающую на лед,
Весь застывший причал —
 
 
Всех их я тихо хочу попросить,
Чтоб до тебя донесли
Неслышное слово одно – прости —
С черных ветвей, с земли.
 
 
Слово от тихих твоих шагов,
И от приятных ветров,
Слово от падающих снегов,
И от бегущих вод.
 
 
Слово от темной пустой глубины,
Которую ищет свет,
Слово с другой стороны луны,
Слово, которого нет.
 
 
Слово от тайны, от всей смурной
Непонятной души —
Не говори, не ходи со мной —
Просто дыши.
 
 
Как же подолгу горят облака
В первые дни весны.
Вагоны гремят и скользят назад
По стеклу, до стены,
 
 
Серыми каплями на простор
Талый и ледяной
Катят и стынут, но как же тепло
Рядом с твоей рукой…
 
 
Вот просквозил ветерок, и потух
Где-то над тем ручьем,
Будет легко, все одно из двух,
И шагнул за лучом.