Текст книги "В координатах мифа"

Автор книги: Нари Ади-Карана

Жизнь, картина маслом

 
Белоснежный, голубой,
розовый, вишневый,
Ярко-рыжий, золотой,
синий, бирюзовый,
Хаки, бледно-ледяной,
красно-помидорный,
Бурый, пепельный, седой,
черный… черный… черный…
 

Спектральное

 
Каждый охотник желает знать,
где сидит фазан.
Каждый чиновник желает жрать
устриц и пармезан.
Каждый дурак, поднявший крик,
может сойти за вождя.
Каждый живущий верить привык
в радугу после дождя.
 

Лучший день в году
Александр Емельяненко. г. Москва

Об авторе:

Родился в 1975 году в Бугульме, детство прошло в Челябинске, живет в Москве. Окончил физический факультет МГУ. Доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник.

Поэтические книги «Песнь соловья» (2001) и «Уровень жизни» (2015.)

Стихи публиковались в различных журналах и сборниках.

Староста литературной студии «Луч» (руководитель – Игорь Волгин.)

© Емельяненко Александр., 2016

«Пока мне тридцать девять лет…»

 
Когда мужчине сорок лет,
или распад, или расцвет —
мужчина сам решает.
 

Евгений Евтушенко

 
Пока мне тридцать девять лет
(Хоть это трижды по тринадцать),
Еще не действует запрет
На этот звук, на этот вкус, на этот цвет
И на бессонницу моих галлюцинаций.
 
 
Пока мне тридцать девять лет
(Пока не наступила полночь),
Я отпихну подальше мягкий плед,
Я распахну окно. И парочка планет
Мне скажет: «Спи! И не мешай нам, сволочь!»
 
 
Пока мне тридцать девять лет
(А почему, никто не знает),
Мой кризис притворился, что его здесь нет.
А я нарочно не включаю свет.
И кто кого из нас динамит?
 
 
Пока мне тридцать девять лет…
Перегорел ночник. Остался верхний, яркий.
А из калитки мне кричит «привет»
Мой сорок первый, – вероломен, как рассвет
(но счастливы коровы и доярки.)
 
 
Пока мне тридцать девять лет,
Еще есть те, кому я всем обязан.
Уже есть те, кто вырос из штиблет,
Кто есть не будет в садике омлет.
И я поэтому беспечен и развязан.
 

«Молния, – ты, а не я, нарушаешь запреты…»

 
Молния, – ты, а не я, нарушаешь запреты.
Ты на секунду смыкаешь ненужное с нужным,
То, что пока еще сухо, светло и согрето,
С тем, что ушло побежденным, нагим, безоружным.
 
 
Через непрошибаемую атмосферу,
Строгую и серьезную, как Мельпомена,
Ты отменяешь долги, разрываешь оферту,
Меткая, как предательство и как измена.
 
 
Слушай, подруга, я вовсе чудить не пытаюсь.
Душно. В траве притаились цикады.
Я – травоядный, я только травою питаюсь.
Можно разок разрядить мне свои киловатты?
 
 
После меня все останется так же, как прежде,
Непрошибаемо, правильно и безнадежно.
Пленные выйдут с оружием в новой одежде,
И распластается морось в темнице таежной.
 
 
Молния, – я, а не ты, не хочу нарушений.
Дуги смыканий мечу в недоступных широтах,
Где ни припомнить, ни выдумать бед и крушений,
Только таблички висят на дверях и воротах.
 

День бухгалтера

 
Сегодня – лучший день в году,
Когда бухгалтер в доску пьяный
Рифмует цифры на ходу
И ждет, пока я подойду,
И не уходит, окаянный.
 
 
Ничто не может быть светлей,
Чем мысли у двери главбуха:
Семнадцать тысяч пять рублей —
Билет туда, где потеплей,
Где пирамиды тополей…
А в мире голод и разруха.
 
 
Я ехал на перекладных,
Свою осанку искривляя.
А он все съел из накладных,
И грантов ждет очередных
Он от меня, от негодяя.
 
 
Я смету с ходу напишу,
И договор с обоснованьем,
И перед ним еще спляшу!
Но что я не переношу —
Их размноженье почкованьем.
 
 
Как государству Ватикан
Не задает никто вопросов,
Так на бухгалтера декан
На помощь нашим матюкам
Не бросит полк единороссов.
 
 
Но есть один лишь день в году,
Когда ликует справедливость!
Ему все дарят ерунду,
Имея, как всегда, в виду
Его, его неприхотливость.
 

Имя дочери

 
В кроватку мир глядит через окно.
А за окном – кружат над парком птицы.
Так имя дочери какое-то одно
Услышать бы. Ведь кто-то обратится.
 
 
Ведь кто-то принесет его с полей
И выкрикнет раскатисто и громко.
И долго будет в воздухе аллей
Звенеть оно. И повторяться робко.
 
 
Ведь кто-то обязательно весной
Приносит исключительно на крыльях
Все то, что пишут с буквы прописной,
Царапают на кафелях, акрилах.
 
 
Мы им насыплем хлеба и пшена.
Пусть птицы принесут нам это слово,
Которое б узнала тишина,
Но распознать затишье не смогло бы.
 
 
Когда-нибудь листвой зашелестят
Ветра полей и парка городского.
И паспорта заменят, и сместят
Начальников собеса и месткома.
 
 
Так в самые глухие времена
Что делают мыслители ночами?
Придумывают детям имена,
Чтоб дети им на имя отвечали.
 

«Снегопад, снегопад, снегопад…»

 
Снегопад, снегопад, снегопад.
Никаких маршруток, никаких.
Человек предан и распят
На крестах улиц городских.
 
 
На беду, на беду, на беду
Не бодрит морозец, не бодрит.
Николай встанет на виду
И таких чудес наговорит,
 
 
Что у нас отданы долги,
И теперь рождаемость растет.
Не текут краны и мозги, —
Завинтил кто-то и рассек.
 
 
И когда вставшая Москва
Выключит моторы – и в дурдом,
Наколю с вечера дрова,
И пойдет по миру Газпром.
 
 
Зазвенев, побежит со всех ног
Ручейком в сторону весны
Твой трамвай, твой фонтан, твой звонок,
Твой мотив радиоволны.
 

Детский роман

 
Глядеть опять – помрешь от скуки —
На телескопов зеркала:
Чета работников науки
На отдых сына привезла.
 
 
Кичились мачты на причале,
И громче всех паром кричал,
Когда сынишка был в начале
Сто раз изученных начал.
 
 
В тот день соседей подселяли, —
Мамашу с девочкой, на грех.
Какой-то инструмент в футляре
Они несли с собой наверх.
 
 
Хоть маме с папой степень светит
За много важных очень дел, —
Случайны всякие соседи,
Как солитоны на воде.
 
 
Хоть в этом мире все предвзято,
И все пошито на заказ, —
Растут морские поросята
И постигают все без нас.
 
 
Они увидятся, конечно.
Она сыграет на альте.
Он угостит ее черешней.
Заварят кофе на плите.
 
 
Когда болиды пролетают,
И мама с папой спят уже,
Их сын ступени отсчитает
На ненаучном этаже.
 
 
Он подойдет к ее порогу
Положит рядышком конверт.
На этом все. И, слава богу!
Какой, помилуйте, ответ?
 
 
Черешню обозвали кислой.
И кофе был не высший сорт.
И наши юные артисты
Не доиграли эпизод.
 
 
А эпизод второй настанет
Под шорох листьев, в октябре,
Когда он с трепетом достанет
За полкой спрятанный секрет.
 
 
Развяжет лоскуты обмотки,
Разложит снова на столе
Некачественные три фотки,
Что все жалели о рубле.
 
 
И был здесь адрес. Только кто-то
В блокноте выдрал те листы,
Огородив своей заботой
Все необъятные мечты.
 
 
Так эпизод последний, третий,
Заменят маршем на трубе.
А вы бы дали вашим детям
Принадлежать самим себе?
 

«Хочется свидеться…»

 
Хочется свидеться.
Стоит задуматься над возрастами,
Стоит из сил или графика выбиться —
Хочется свидеться, в этом еще Мироздании.
 
 
Хочется свидеться здесь,
Не только пока мы дышим,
Но и можем на верхнюю полку влезть,
Смотрим в ночь и тишину слышим.
 
 
Время лежит напротив, сопит медленно.
Скорость, с которой оно летит, высока.
В той далекой системе, с копейками медными,
Есть по-прежнему речка, и над ней облака.
 
 
И за горизонтом, едва заметное,
Наше тихое время мчится от этих грез.
Рваное. Беспризорное. Безбилетное.
Захлебнувшееся от слез.
 

«Вот опять подморозило…»

 
Вот опять подморозило,
Вновь потянуло дымком от разваленных труб.
Все стабильно в природе, как в омуте тихом.
Но подуло вдруг с озера,
На котором пыхтит лесоруб.
И летят его щепки на крыши кремлям и барвихам.
 
 
Не спеши, мой герой,
Ничего не дается с лихвой и сполна.
Пусть упавшие щепки – легки и пушисты.
Ты еще поменяешь свой строй,
И тебя не прогонит страна,
А не геи, масоны, братва и фашисты.
 
 
Были зимы студенее,
Чем городская, сидящая дома, зима.
И хватали шпионов английских по первому стуку.
На распахнутом дерне
Белела военной зимы бахрома
И ровняла могилы и пашни на скорую руку.
 
 
У тебя под ногтями —
Развал обретенной тобою страны.
И страна без труда заползает под черные ногти —
Целиком и частями,
Опилками, хвоей сосны.
И вздыхает начальник тюрьмы на излюбленной ноте.
 
 
На морозе, ветру ль,
Проредив обихоженный лес
И в кабине знакомясь с уютом, теплом и комфортом,
Ты однажды возьмешься за руль
И отправишься в дальний, но внутренний рейс,
По дороге сигналя в кюветы «мигалкам» и «фордам».
 

Чебаркульский метеорит

 
А ведь ты мог лететь и дальше,
Чебаркульский метеорит:
И нигде тебя нет в продаже,
И никто не обматерит.
 
 
Я бы мчался до института.
Ты летел бы к своим мирам.
А теперь мы с тобой как будто
Роли путаем по утрам.
 
 
Прогремевший по крышам детства,
Непредвиденный, как любовь,
Напугал аппарат полпредства,
Озарил сотни тысяч лбов.
 
 
Не дождутся миры иные, —
Ты – в глубинах моих озер.
А к мирам полетит отныне
Неоправданный фантазер.
 
 
Мне почудилось на мгновенье,
Что фантазий моих сундук
Осознал свое назначенье
Под твой грохот, твой главный звук.
 
 
Все, что важным казалось раньше, —
Словно пара твоих витков.
Люди, головы не пораньте!
Отойдите от косяков!
 
 
Поменяемся же местами,
Хоть на считанные часы!..
А тебя из глубин достали
И поставили на весы.
 

Берлин

 
Когда солнце пальнет холостыми по окнам Рейхстага
И промчится экспресс, словно копия детской игрушки,
Я качну этот мир, неокрепший усатый салага,
И меня продирает озноб от ступней до макушки.
 
 
Когда мне прямо в лоб устремятся копыта квадриги
И стена-голограмма мелькнет за воротами сразу,
Я отдам побежденному немцу остатки ковриги,
И вернувшийся мир мне ответит как «скорость на массу».
 
 
Когда я, чтобы дочке купить за границей подарки,
Обегу все берлинские универмаги,
Для меня потускнеют, как в хронике, башни и арки,
И привидятся мне черно-белые флаги.
 

«Ни строчки и ни слова не писать!..»

 
Ни строчки и ни слова не писать!
Перун, живя с Поэзией бок о бок,
Не может знать то, что не должен знать.
Нет больше оговорок и уловок.
 
 
Поэзия, ты будешь вечно с ним!
Театр твой – театр военных действий.
Свою фуражку носит он, как нимб, —
В Донецке, Мариуполе, Одессе.
 
 
Поэзия, я так тебя люблю,
Что, может быть, не выдержу молчанья.
Вот я уже на встречке и рулю:
Успеть, успеть до вашего венчанья!
 
 
Но если вдруг убитая строка
Собой прикроет тех, кого прикроет, —
Пусть так и сделает. И после сорока
Меня все это, может быть, устроит.
 

Эмигрантам

 
Эмигранты второй волны,
Эмигранты волны четвертой,
Обреченные ваши челны
Уплывают куда-то к черту!
 
 
Вам не страшен ни этот шторм,
Ни далеких племен напевы.
Вы несетесь во весь опор!
Я не вижу вас больше, где вы?
 
 
Эмигранты различных волн,
Вас нашли и согрели готы.
Ветераны холодных войн
Получили права и льготы.
 
 
Капитаны попутных рек,
Вас несет, как и всех, теченье.
Отряхните с подошвы снег!
В чем же ваше предназначенье?
 
 
Или, может быть, от меня
Вы храните большую тайну?
Я и впрямь бы штурвал отнял,
Да не годен я в капитаны.
 
 
Мне, наверное, не туда,
Как и вам сейчас не оттуда.
А вокруг нас одна вода —
Не бежит никуда, зануда.
 
 
В этом море смешалось все:
Обеспеченность и сиротство.
Но одно мы в себе несем:
Есть один незабвенный остров!
 
 
Там разобранный эшафот —
Место будущей танцплощадки.
Там не отдан последний форт,
И ростки – посреди брусчатки!
 

Бабушке

 
Полустанок с названием «Станция».
Не последний, даст бог, разговор.
Что стряслось бы со мною, останься я,
Отложив суматоху и вздор?
 
 
Словно конь очумелый и загнанный
Пробирается к речке и пьет,
Я ищу объездными зигзагами
Просторечное слово твое.
 
 
А зима неминуемо близится.
Оторвав календарный листок,
Ты глядишь, как котенок оближется
И залезет на теплый платок:
 
 
Оренбургский, а может, воронежский, —
Атрибут настоящей зимы.
Непослушные спицы уронишь ты
И гадаешь, не едем ли мы?
 
 
Молодыми кленовыми розгами
Хлещет душу совместный портрет:
«Как же быть, что же делать мне, Господи,
Чтоб не слышать, как кашляет дед!?»
 
 
И достав из-под шкапа Евангелие,
Ты читаешь, ловя между строк:
«Мы заштопаем старые валенки,
Мы не пустим ее на порог!»…
 
 
Пять минут, и состав мой отправится.
Застилает пурга горизонт.
Ты меня, озорная красавица,
Провожаешь, как будто на фронт.
 
 
Полустанок с названием «Станция».
Не последний, даст бог, разговор.
Что стряслось бы со мною, останься я,
Отложив суматоху и вздор?
 

«Два белых корабля в тумане млечном…»

 
Два белых корабля в тумане млечном
Себе тихонько плыли, как могли.
Они мешали думать мне о вечном
И закрывали горизонт Земли.
 
 
Два белых корабля, еще реальных,
И потому без горести большой
Они меня как будто потеряли
В стране безвестной, доброй, но чужой.
 
 
Гудели трубы, трапы поднимались.
Из-за спины глядели сотни глаз.
И мне казалось, что не мы прощались,
А те, кто видел, но не выдал нас.
 
 
К ним отрицая всякую причастность,
Я от причала убежал на мыс.
Я час смятенья принимал за счастье
И часть сомнений принимал за мысль.
 

Окна Интернета

 
Проходят направления осей
Сквозь карты необъятных географий.
Но лица просветленные друзей
Глядят из Интернета с фотографий.
 
 
Заглянешь в приоткрытое окно —
Так много светлых окон в Интернете:
И счастья, и любви – полным-полно.
Нет горя, нет страданья на планете.
 
 
И станет ясно: с другом не пройти
Ни часть пути, ни долю этой части,
Когда, земным законам вопреки,
В глаза твои посмотрит он с участьем.
 
 
И так непонимающе звенит
Звонок его второго телефона,
Что первый, не колеблясь, упразднит
Все правила и знаки светофора.
 
 
Ты выбежишь, земной смущая шар,
Наперерез машинам и трамваям,
Которые увозят и спешат
Навстречу бесконечным расставаньям.
 

Эллис Айленд

Отдайте мне своих усталых,

бедных и страждущих,

отдайте мне угнетенных, мечтающих о свободе,

пошлите ко мне всех лишенных родины,

всех потерпевших крушение.

Эмма Лазарус, надпись на Статуе Свободы

 
Я потому не выглядел жестоким,
Что не порвал у шхуны паруса.
Я покидаю город Токио
И направляюсь в небеса,
 
 
В которых солнце не померкнет
И не закатится совсем.
А море ждет меня в Америке,
В одной прибрежной полосе.
 
 
С утра гудят паромы с баржами,
Атлантику преодолев.
«Я не из бедных, я из страждущих!» —
Кричу я клеркам, обнаглев.
 
 
«Не пустят!» – волны зароптали.
«Не пустят!» – вторил им причал.
Но Эллис Айленд
Не знал подробности, детали
И промолчал.
 
 
Я потому не выглядел растерянным,
Когда двух вывели на плес,
При мне раздели и проверили
И утопили в море слез,
 
 
Что, несмотря на бутафорию,
Себя я вижу на земле,
Где из Нью-Йорка в Калифорнию
Скачу в залатанном седле,
 
 
Где по дороге поезд медленный
Давно ограбил и сбежал.
То гильотинами, то петлями
Азарт резвился. И визжал.
 
 
Вот так, мой бдительный дневальный!
Готовь еще один настил!
Но Эллис Айленд
Не оценил мой дух скандальный
И пропустил.
 

Восточное

 
В этом море есть остров, хранящий сокровища.
В этом солнце есть пятна, которых нам не сосчитать.
И, наверное, в жизни нам важен лишь плотник и кровельщик,
Чтобы строить плоты и сгоревшие крыши латать.
 
 
Я ни тот ни другой, и, наверное, нет бесполезнее.
Но плыву я по морю и солнце прикрою рукой.
Все, что я отыскал, – это длинное тонкое лезвие,
Чтобы резать и резать наш сон и покой.
 
 
От сегодня до завтра – отель и гостиница.
От вчера до сегодня – общага, отель.
Я пират, я прожженный, законченный Стивенсон,
Несмотря на прогноз: минус тридцать, метель.
 
 
Я гляжу на листву – ни метели, ни минуса.
И девчонка из бара поет на чужом языке.
Я невинен, как прежде. Нет, я теперь innocent.
Я достигну нирваны, а попросту, буду в тоске.
 
 
И ни шторм, ни тромбоновый выгнутый вычурный раструб
Не сыграют на нервах и не растеряют талант.
Мой прощальный мотив зазвучит, запоет, словно «здравствуй».
Только здравствуй, мой милый, мой дивный Тайланд!
 
 
Нет ухода от нас. Нет прихода за нами.
И нет счета оставшимся солнечным дням.
Только кони несутся. И где-то цунами
Развевает загривки и мчится, подобно коням.
 

«Две невидимки в «Одноклассниках» столкнулись…»

 
Две невидимки в «Одноклассниках» столкнулись,
Расшибли лбы и сели где-то рядом.
Проблемы перпендикулярных улиц?
Вперед, вперед по кочкам и корягам!
 
 
Опять придется продлевать аккаунт,
Пока не заживут ушибы.
За это время в Лету канут
И те, кто умерли, и те, кто живы.
 
 
Ах, если сразу все до мелочей продумать,
То без аварий можно двигаться по кругу,
Надолго запасти продуктов,
И порознь заходить друг к другу.
 
 
И в этом круге нет конца и нет начала,
И середины нет, откуда
Мы все видны, когда ночами
Мир одеялами укутан,
 
 
Где наши души – инфракрасные бинокли,
Где подорожники срывают на тропинке
И разъезжаются на север, на восток ли
Две невидимки, две невидимки.
 

Когда уходишь ты

 
Есть девушки наивнее, чем ты.
Они, как в детстве, заплетают косы,
Таинственно боятся темноты
И задают серьезные вопросы, —
Есть девушки наивнее, чем ты.
 
 
Есть чувства неизведанней любви.
Они меня, конечно, не коснутся.
Я для тебя – случайный визави,
С которым – ни сойтись, ни разминуться, —
Есть чувства неизведанней любви.
 
 
Есть нечто безнадежнее мечты,
И звук тревожней, чем гудок вокзальный,
Но, как ни бейся и ни жги мосты, —
Нет пустоты бездонней и печальней,
Чем пустота, когда уходишь ты!
 

«На электрички мне смотреть неинтересно…»

 
На электрички мне смотреть неинтересно, —
На тепловозы я смотрел бы целый день,
Когда старается заряженное ретро,
А не проносится, как бешеный олень.
 
 
Я так хотел бы, чтоб с восходом, а не в десять,
Меня будили петухи и комары,
И чтобы выжили в Америке индейцы,
И чтобы ножны были вместо кобуры.
 
 
Но безвозвратная, как жизнь, одноколейка
Тому и рада, что назад дороги нет.
И я проследую по ней без сожаленья
И без сомнения, что это рудимент.
 
 
И все же важно, чтобы медные монеты
Всегда чеканились. Но чтобы на углах
В киосках были лотерейные билеты
Для достиженья благ.
 

Небо
Юлия Ловыгина. г. Челябинск

От автора:

 
Мне утро однажды расскажет о чем-то забытом,
О влажной скамейке во дворике старого дома,
Где солнечный зайчик дрожал на ладони раскрытой
И мир представлялся таким же, как он, невесомым.
 

© Ловыгина Юлия., 2016

На крыши опустились облака

 
На крыши опустились облака,
И небо льнет к земле, забыв о звездах.
Приходит вечер в дом издалека,
Приносит куль воспоминаний пестрых.
И мысли не боятся простоты,
И с дерева слетевший лист осенний
Покажется не знаком пустоты,
А важной частью плана по спасенью.
 

Когда прокапают минуты

 
Когда прокапаны минуты
и в кровь вливается реальность,
мир обретает почему-то
иную суть, другую крайность.
Так кубик, падая на ровность
и замерев на тонкой грани,
нам демонстрирует готовность
и осчастливить, и изранить.
Но через миг уже все точки
расставлены без оправданий,
оставив прошлого кусочки
как ящики для подаяний.
 

Город

 
ломаная-переломанная,
сросшаяся – не видно трещин,
по улицам незнакомым
бредет уставшая женщина.
не чувствуя сырость и холод,
не видя ни смысла, ни цели,
идет сквозь огромный город,
в котором не окна – щели,
в котором не двери – бреши,
в котором упасть – погибнуть,
а выживет – сумасшедший,
которому корку кинут.
никто не спасет из встречных.
дойдет до тепла – жить будет.
на улицах бесконечных
следы не дошедших судеб.
 

Виражи

 
подожди удержи виражи этажи
за ветрами спеши на любовь ворожи
разрезай рассекай раздвигай эту жизнь
улетай уносись над лесами кружи
замирай уползай за границы за край
если нужно держи если можешь спасай
отдавай отнимай отпускай отрывай
раздражай расцветай из разломов вставай
замани уведи увлеки укради
не вини не проси не жалей не суди
освети отрази отогрей среди льдин
разбуди этот мир и себя разбуди
 

Дождь

 
Бирюза проникает сквозь серые низкие тучи.
Оказалось, что птицы тревожились в небе к дождю,
И мелодию ливня нагревшийся воздух разучит,
Убавляя звучащий в рассветном тумане ноктюрн.
 
 
Замедляя шаги, на мосту остановится кто-то,
Выпадая из общего ритма мелькания ног,
И услышит, как плачет вверху саксофон небосвода,
Растворяя слезами нависший над городом смог.
 

Небо

 
А небо, как жираф, все в пятнах облаков,
О чем-то думает, укачивая солнце,
Негромко напевает песнь степных ветров
И ждет, когда луна над озером проснется.
 
 
А небо, как река, течет куда-то вдаль.
За горизонт летят, чтоб возвратиться, птицы.
Уставшие от суматохи города
Затихнут до утра, им птицы станут сниться.
 
 
А небо, как судьба, все в тайных письменах,
В нем зашифрованы былины и молитвы.
И перемешаны эпохи, времена,
Стихи и музыка в подлунности разлиты.
 
 
И небо, как ладонь, протянется к тебе,
Когда посмотришь вверх и помолчишь о чем-то.
Простор, покой, любовь и высота небес
Способны сделать из бродяги звездочета.
 

Из дождя

 
Я сегодня опять состою из дождя,
Из прохладной прозрачности капель летящих,
Отражений, по водным потокам скользящих,
Открывающих смысл наступившего дня.
Я ловлю зазевавшийся солнечный луч,
На цвета распадаясь, он радужно гнется,
Через миг бесконечного неба коснется,
Выпуская проснувшийся свет из-за туч.
 

Кот

 
В стране, где жизнь идет наоборот:
Зимой – дожди, а летом – гололед,
 
 
Жил говорящий по-английски кот,
Ходил по крышам задом наперед.
 
 
С конца читать газету начинал,
А умывался лишь по вечерам,
 
 
Стихи смешные кошкам сочинял,
Играл на саксофоне по утрам.
 
 
При галстуке и с маленьким зонтом
Гулял по парку, напевая блюз,
 
 
И поиграть с неправильным котом
Мечтал на праздник каждый карапуз.
 
 
Он иногда приходит к нам во сне,
Приносит сладкий сыр и теплый снег,
 
 
Подмигивая весело луне,
Мурлычет сказку о своей стране.
 

Городской смог

 
Я знаю, как город болеет от плотного смога,
Как небо становится серым, а солнце – скупым.
Застанет врасплох принесенная ветром тревога,
Окутает, словно откашлянный трубами дым.
Покажется в сизом тумане – потеряно что-то.
Быть может, мечта, а быть может – затертый медяк.
Я что-то ищу за ближайшим крутым поворотом,
И город, не любящий смог, понимает меня.