Текст книги "Яблочный бизнес мадам попаданки (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 18

Гуннар разбирался с бумагами три дня. Он сидел за столом в дальней комнате – той, что мы до сих пор использовали под склад, потому что она была сухая и с крепкой дверью, – и раскладывал листы по всей столешнице: старые грамоты, купчие, списки, планы, какие-то книги в кожаных переплётах, которые он доставал из саквояжа одну за другой, как достают что-то драгоценное. Я заходила к нему утром и вечером – приносила воду в глиняной чашке, хлеб, иногда сыр, – и видела, как он сидит, сгорбившись над бумагами, водя пальцем по строчкам, шевеля губами. Он не жаловался на глаза – хотя глаза у него были немолодые, с красными прожилками, – он вообще не жаловался. Только один раз, на второй день, сказал, не поднимая головы:

– Тут больше, чем я думал. Отец вашей Сальмы запустил не только усадьбу. Он запустил всё.

На третий день он позвал меня – и Сальму, и Марту. Разложил на столе карту – старую, нарисованную от руки, на куске холста, с пометками на полях, с пятнами, с потёртыми сгибами. Тыкал пальцем в квадратики, кружки, крестики – сухим, узловатым пальцем, – и в его голосе была та особая, спокойная уверенность, которая приходит к человеку, разобравшемуся в деле.

– Вот, – сказал он. – Четыре деревни. Небольшие. По двенадцать – пятнадцать дворов каждая. Вот эта – Гнилые Ключи, вы её знаете. Вот эта – Верхние Ключи, там я жил. Вот эта – Заречье, за ручьём. И вот эта – Сосновка, дальше всех, у самого леса. Все четыре приписаны к усадьбе. Не к барону. К усадьбе. По дарственной, которая у вас в руках, – земля и всё, что на ней, включая деревни, принадлежит владельцу холма. То есть вам.

Я смотрела на карту – на квадратики, кружки, крестики, на тонкие линии дорог, на синюю нитку ручья, – и не понимала. Не понимала, что это значит. Не понимала, как это может быть.

– Мне? – переспросила я. – Но я не владелица. Я просто… я просто живу здесь. Дом стоял заброшенный.

– Дом стоял заброшенный, – согласился Гуннар. – Но земля не была ничьей. Она была вашей – по праву наследования от прежних владельцев, которые умерли без наследников. Вы заняли усадьбу, вы её восстановили, вы на ней живёте. По закону это называется «владение по давности и по труду». Плюс дарственная, которая подтверждает, что земля не баронская. Я всё проверил. Вы – хозяйка. Настоящая. Со всеми правами.

Марта хмыкнула – коротко, недоверчиво. Сальма молчала.

– И что с деревнями? – спросила я.

– А вот что, – сказал Гуннар. Он развернул другой лист – список, исписанный мелким, ровным почерком, с цифрами, с пометками на полях, с крестиками и галочками. – Оброк. Каждая деревня должна была платить усадьбе: зерном, скотом, деньгами, работой. По моим подсчётам – двадцать пять – тридцать монет серебром в год с каждой. Плюс продукты: мука, крупа, масло, сыр, яйца. Плюс барщина – работа на усадебных полях. Это по бумагам. А теперь – по факту.

Он отложил список и посмотрел на меня – прямо, внимательно, как смотрят на человека, которому собираются сказать правду, которую он, может быть, не хочет слышать.

– Я объехал все четыре. Верхом, за два дня. Говорил со старостами. Ни один из них не платил усадьбе ни гроша. Лет двадцать. Может, больше. Они платили барону – потому что барон приезжал и говорил, что земля его. Они верили. Или делали вид, что верят. Старосты – народ хитрый. Они знали, что усадьба брошена, что хозяина нет, что барон сильнее. Они выбрали барона. А теперь, когда барона нет, они думают, что можно не платить никому.

– И что они сказали, когда ты приехал? – спросила Сальма. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и в её голосе не было ни гнева, ни удивления – только желание знать.

– Сказали, что знать не знают никакой новой хозяйки, – ответил Гуннар ровно. – Сказали, что платили барону, а больше никому не должны. Сказали, что если хозяйка хочет оброк – пусть приедет сама и докажет, что она хозяйка. Один староста, из Сосновки, предложил мне «не совать нос не в своё дело». Другой, из Заречья, сказал, что барон был «настоящий хозяин», а не «какая-то пришлая баба». Я не стал с ними спорить. Я не староста и не судья. Я управляющий. Я приехал посмотреть и записать. Вот – записал.

Он положил передо мной ещё один лист – список деревень, старост, сумм, которые они задолжали за двадцать лет. Цифры были большие. Очень большие. Я смотрела на них – на столбики, на итоги, подчёркнутые дважды, – и понимала, что если бы эти деньги приходили в усадьбу, хотя бы часть, хотя бы последние пять лет, нам не пришлось бы искать клад под яблоней. Не пришлось бы есть пустую кашу. Не пришлось бы бояться зимы. Не пришлось бы считать каждый медяк, каждую горсть крупы, каждый день до осени. Я смотрела на эти цифры и чувствовала, как во мне поднимается что-то – не жадность, не злость, а что-то холодное, твёрдое, как камень в фундаменте.

– Они обманывают, – сказала я.

– Обманывают, – согласился Гуннар. – И будут обманывать дальше, пока вы не приедете и не покажете им бумаги. Не мне – вам. Хозяйке. Они должны увидеть вас. Услышать ваш голос. Понять, что вы не барон и не пришлая баба, а человек, который останется здесь и будет спрашивать. Тогда они начнут платить. Не сразу. Но начнут.

– И когда ехать? – спросила я.

– Чем раньше, тем лучше, – сказал Гуннар. – Поедем вдвоём. Вы и я. С бумагами. С дарственной. С клятвой. Покажем им, что у холма есть хозяйка. Настоящая.

Я кивнула. Потом спросила – потому что мысль эта не давала мне покоя с той минуты, как он упомянул деревни:

– А ты сказал им про яблоки?

Гуннар помолчал. Потом покачал головой – медленно, тяжело, как качают головой, когда слышат что-то, чего не ожидали, или когда видят то, чего не хотели бы видеть.

– Сказал, – произнёс он. – Не им. Себе. Когда ехал обратно. Я смотрел на их поля – на тощие, серые, выжатые, – на их сады, на их скот, на их дома с прохудившимися крышами – и думал: вот эти люди двадцать лет не платили хозяину, который их защищал. А теперь пришла женщина, которая своими руками вытащила брошенный сад, вылечила деревья, отбила их от вредителей, накормила землю и вырастила урожай, какого здесь не видели двадцать лет. Я смотрел на это и качал головой. Не от злости. От того, что люди не понимают, где их счастье. Они могли бы жить под рукой хозяйки, которая работает. А они выбрали барона, который брал. И остались ни с чем.

Он замолчал. Марта сказала – сухо, деловито, как всегда, – и в её голосе была та спокойная уверенность, которая берётся не из книг, а из жизни:

– Мы поедем с тобой. Я и Валентина. Сальма останется – её в деревнях могут не принять, там помнят, чья она дочь. Гвен – тоже. Мужики не любят орчих: боятся, а страх – плохой помощник в разговоре. А гномка и человечка с бумагами – это другое дело. Это уважают. Гномов здесь уважают: они считают, они работают, они не врут. А человека с бумагами – тем более.

– Хорошо, – сказал Гуннар. – Так и сделаем.

Я сложила список – аккуратно, по сгибам, как складывала письмо Сальмы, – и убрала его в папку, в кожаную, тяжёлую, пахнущую старой кожей и пылью. Посмотрела на карту – четыре деревни, четыре кружка на старом холсте, четыре точки, соединённые тонкими линиями дорог, как артерии, как жилы. Четыре места, где нас обманывали двадцать лет. Четыре места, которые однажды станут нашими – не по бумаге, не по дарственной, не по печати, а по-настоящему: по работе, по урожаю, по хлебу, который мы разделим. Я смотрела на карту и думала о том, что ещё месяц назад я не знала, что эти деревни существуют. Ещё месяц назад я считала, что наш холм – это всё, что у нас есть. А теперь оказалось, что у нас есть не только холм, но и земля – большая, живая, – и люди, которые на ней живут, и долги, которые они нам должны, и будущее, которое, может быть, станет больше, чем мы могли себе представить.

Глава 19

На следующий день после разговора мы поехали. Я не стала ждать осени – потому что поняла: если тянуть, старосты успеют сговориться, придумать отговорки, может, даже найти себе защитника. Надо было приехать сейчас, пока они не ждут, пока страда, пока они думают, что хозяйка – это что-то далёкое и необязательное. Марта согласилась сразу – коротко кивнула и пошла собираться. Гуннар – не сразу, но согласился. Он сказал: «Это риск. Но риск правильный». И мы поехали втроём: я, Марта и Гуннар. Верхом – на гнедой кобыле и на вороном мерине, которых Бертран оседлал для нас: подтянул подпруги, проверил уздечки, погладил лошадей по мордам, что-то шепнул им. Марта ехала на телеге – потому что не любила верховую езду и потому что в телеге лежали бумаги: папка, дарственная, списки, карта, чернильница с пером, на случай если придётся что-то записывать. Мы выехали затемно, чтобы к полудню быть на месте.

Первая деревня на пути – Гнилые Ключи. Та самая, где мы нанимали мужиков на забор. Та самая, где староста подвозил Марту с продуктами. Та самая, с которой мы ударили по рукам: яблоки осенью, по корзине с дерева. Я знала этого старосту – знала его лицо, обветренное, коричневое, с глубокими морщинами; знала его голос, низкий, медленный, с паузами; знала его манеру говорить и смотреть в сторону, будто он всегда думает о чём-то своём. Я думала, что с ним будет легче. Я ошибалась.

Мы приехали к полудню – солнце стояло высоко, жарко, и в воздухе висела пыль. Деревня жила обычной жизнью: куры в пыли, бабы у колодца с вёдрами, мужики в поле – я видела их с дороги, согнутые спины, взмахи кос. Староста был дома – сидел на завалинке, чинил упряжь: ремни, пряжки, кожаные ремешки. Увидел нас – и не встал. Посмотрел на меня, на Марту, на Гуннара – долго, внимательно, без приветствия. Узнал Гуннара – я видела, как у него дёрнулась щека. Но не встал.

– Хозяйка, – сказал он. – Приехали.

– Приехала, – сказала я. – Поговорить надо.

– Ну, говорите.

Я спешилась – неловко, потому что верхом ездила ещё плохо, – и почувствовала, как ноги коснулись земли, твёрдой, пыльной, тёплой. Марта осталась на телеге – она так и сидела на козлах, прямая, неподвижная, как изваяние, – и я знала, что она слушает каждое слово. Гуннар сошёл с лошади и встал рядом со мной – не позади, не впереди, а именно рядом, плечом к плечу. Как равный. В руке у него была папка с бумагами – та самая, кожаная, с медными застёжками, – и он держал её так, чтобы староста видел: это не просто бумаги, это доказательство. Староста покосился на папку – коротко, быстро, – и отложил упряжь. Медленно. Нехотя.

– Что это? – спросил он.

– Бумаги, – сказал Гуннар. Голос у него был ровный, спокойный, без нажима. – Дарственная на землю. С печатью. Двести лет. Тут сказано, что холм, сад, усадьба и все четыре деревни, включая Гнилые Ключи, – принадлежат владельцу усадьбы. Не барону. Владельцу. Сейчас владелец – мадам Ольтова. Она здесь, перед вами. Я – её управляющий. Мы приехали говорить об оброке.

Староста молчал. Он смотрел на Гуннара – долго, тяжело, исподлобья. Потом сказал:

– Мы платили барону. Двадцать лет.

– Вы платили барону, – согласился Гуннар. – Потому что барон говорил, что земля его. Барон врал. Вот доказательство. – Он открыл папку – застёжки щёлкнули – и вынул дарственную. Показал старосте, развернув так, чтобы тот видел и печать, и подпись. – Видите печать? Видите подпись? Барон эту бумагу прятал. Он знал, что она есть. Он хотел её уничтожить. Не успел.

Староста смотрел на бумагу – но не читал. Он смотрел на печать: большую, восковую, тёмно-красную, с гербом. И молчал.

– Дальше, – сказал Гуннар, убирая дарственную в папку. – Отдельно. Договор, который вы заключили с мадам Ольтовой. О заборе. Помните? Мужики работали, хозяйка обещала по корзине яблок с каждого дерева. Осенью. Так?

– Так, – сказал староста.

– Этот договор несправедливый, – сказал Гуннар ровно. Голос у него был спокойный, без нажима, без угрозы – просто слова, расставленные по порядку, как камни в кладке. – Не для вас – для хозяйки. За работу над забором она отдаёт урожай, который сама вырастила. Она лечила сад – вырезала язвы, прижигала личинки, поила землю. Она кормила землю. Она не спала ночами, чтобы эти яблоки были. А вы получаете их за то, что привели пятерых мужиков на три дня. Это не плата. Это грабёж. Любой судья, если бы до него дошло, наказал бы вас. Не потому, что вы злой. Потому что так нельзя.

Староста побагровел – тёмно, густо, до корней волос. Открыл рот. Закрыл. Гуннар не дал ему сказать – просто продолжил, ровно, как будто читал по бумаге:

– Я не обвиняю вас. Я говорю, как есть. Договор отменяется. Хозяйка ничего вам не должна за забор. Мужики получат своё – она заплатит им. Не яблоками – деньгами, когда продаст урожай. Справедливо. Вам – ничего. И оброк вы начнёте платить. Не с сегодняшнего дня. С осени. Как все. Зерном, скотом, работой – что сможете. Не двадцать лет долга – я не требую. Только с этого года. Это честно.

Староста молчал долго – так долго, что я слышала, как где-то за спиной курица скребёт лапами в пыли, как скрипит колодезный журавль, как переговариваются бабы у колодца. Потом посмотрел на меня – прямо, впервые за весь разговор, – и спросил:

– Это вы так решили? Или он?

– Я, – сказала я. Голос у меня не дрогнул – я сама удивилась, как ровно он прозвучал. – Гуннар говорит от моего имени. Но решаю я. И я решила: договор отменяется. Оброк – с осени. Долги за прошлое – прощаю. Один раз. Потому что вы работали на заборе и потому что я не барон. Но если осенью не заплатите – приеду снова. С бумагами. И с судьёй.

Староста опустил глаза – на свои руки, на упряжь, на землю. Потом встал – впервые за весь разговор, – тяжело, опираясь на колено. Взял шапку, которая лежала рядом на завалинке, – простую, войлочную, с пятнами пота, – и надел её. Медленно. Как надевают шапку перед тем, как сказать что-то важное. Как надевают шапку, когда хотят, чтобы тебя слушали серьёзно.

– Ладно, – сказал он. – Понял. Осенью – заплатим. Забор – ваш. Яблоки – ваши. Мужикам скажу.

– Скажи, – кивнула я. – И ещё одно. Передай в другие деревни – Верхние Ключи, Заречье, Сосновку. Хозяйка приехала. Хозяйка настоящая. С бумагами. Осенью она объедет всех. Пусть готовятся.

– Передам, – сказал староста.

Мы уехали. Я села на лошадь – неловко, с чужой помощью, – Гуннар на свою, Марта осталась на телеге. Мы ехали молча, пока деревня не скрылась за поворотом – пока не исчезли дома, куры, бабы у колодца, – и только тогда Марта сказала, не поворачивая головы:

– Ты его не сломала. Ты его повернула. Это лучше.

– Я ничего не делала, – сказала я. – Говорил Гуннар.

– Говорил Гуннар, – согласилась Марта. – Но слушали тебя. Ты стояла рядом. Ты смотрела ему в глаза. Он понял, что ты не уйдёшь.

Гуннар молчал. Он ехал впереди – на вороном мерине, которого Бертран оседлал для него, – и я видела его спину: прямую, спокойную, сухую. Он знал своё дело. Он говорил так, как говорят люди, которые двадцать лет разбирались с бумагами и с людьми, – без гнева, без страха, без лишних слов. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, заплатит ли староста осенью, не передумает ли, не сговорится ли с другими. Я не знала, что скажут в Верхних Ключах, в Заречье, в Сосновке. Но я знала одно: договор отменён. Забор – наш. Яблоки – наши. И хозяйка приехала. Настоящая.

Глава 20

В остальные деревни мы поехали в тот же день, потому что Гуннар заявил:

– Пока слух не разошёлся, надо быть впереди него.

И мы поехали. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка. Три деревни за один день – верхом, по пыльным дорогам, под июньским солнцем, которое жарило так, что рубаха прилипала к спине, а в горле пересыхало. Марта осталась в Гнилых Ключах – молвила, что будет ждать нас у старосты, потому что телега не поспеет за лошадьми. Мы с Гуннаром поехали вдвоём.

Верхние Ключи встретили нас настороженно. Деревня была побольше Гнилых Ключей – дворов пятнадцать, крепкие избы, хорошие огороды, – и в воздухе висел запах дыма, навоза и свежескошенной травы. Староста – сухой, жилистый мужик лет шестидесяти, с седой бородой и глазами, которые смотрели куда угодно, только не на меня, – вышел навстречу сам. Он знал Гуннара. Я видела это по тому, как он кивнул ему – коротко, без удивления, как кивают человеку, которого давно ждали.

– Гуннар, – произнес он. – Вернулся.

– Вернулся, – согласился Гуннар. – Не к тебе. К хозяйке.

Он показал бумаги. Староста читал долго – в отличие от первого, он умел читать, – водил пальцем по строчкам, хмурился, всматривался в печать, будто искал в ней подвох. Потом поднял глаза на меня. Посмотрел внимательно – с ног до головы, не как на бабу, а как на человека, с которым придётся иметь дело.

– Барон говорил, что земля его, – промолвил он.

– Барон врал, – отрезал Гуннар. – И барона больше нет. Есть хозяйка. Она здесь.

– Вижу, – бросил староста. Помолчал. Потом спросил у меня: – Вы останетесь? Или как барон – приедете, возьмёте и уедете?

– Останусь, – сказала я. – Я здесь с зимы. Я не уехала, когда было тяжело. И не уеду, когда будет легче.

– Слышал, – кивнул староста. – Про сад слышал. Про забор слышал. Мужики из Гнилых Ключей рассказывали. Говорят, яблоки у вас будут – таких здесь не видели.

– Будут, – сказала я. – Осенью. Если доживём.

Староста посмотрел на меня ещё раз – долгим, испытующим взглядом. Потом изрёк:

– Ладно. Оброк – с осени. Как все. Долги за прошлое – не прошу. Но если обманете – я не барон, я в суд пойду. У меня брат в городе, писец. Он бумаги знает.

– Идите, – сказала я. – Я не боюсь суда. У меня бумаги настоящие.

Староста кивнул. Мы уехали.

Заречье стояло за ручьём – маленькая деревня, дворов двенадцать, покосившиеся плетни, дети босиком, гоняющие кур по пыльной улице. Староста – молодой мужик, лет тридцати, с хитрыми глазами и быстрой речью – встретил нас у околицы. Он сразу начал говорить, не дожидаясь вопросов: про то, что барон был «настоящий хозяин», что «пришлая баба» ничего не докажет, что «мы тут все свои, а вы кто». Слова сыпались из него торопливо, как горох из прохудившегося мешка, и в каждом слове была не злоба, а страх – страх, который прячется за наглостью. Гуннар слушал молча, не перебивая, – стоял, сложив руки на груди, и смотрел на него спокойно, как смотрят на человека, который сам себя загоняет в угол. Потом открыл папку и вынул дарственную. Молодой староста замолчал на полуслове. Посмотрел на печать. Побледнел – не бледностью испуга, а бледностью человека, который только что понял, что играет не в ту игру.

– Это подделка, – выпалил он.

– Это печать короны, – отчеканил Гуннар ровно. – Ты можешь проверить. Поезжай в город, покажи писцу. Я подожду. Но пока ты ездишь, хозяйка объедет остальные деревни. И когда ты вернёшься, ты останешься один. Без оброка. Без защиты. Без ничего.

Молодой староста молчал. Долго. Потом спросил – тихо, уже без наглости, без вызова:

– Чего вы хотите?

– Того, что положено, – сказала я. – Оброк с осени. Работу – когда попрошу. И чтобы больше не говорили «пришлая баба». Меня зовут Валентина Ольтова. Я хозяйка этого холма. И я останусь здесь дольше, чем ты.

Староста опустил глаза – на землю, на пыль, на свои босые ноги. Потом кивнул – коротко, нехотя, как кивают, когда соглашаются не потому, что убедили, а потому, что нечего возразить. Мы уехали.

Сосновка была последней – дальняя деревня у самого леса, дворов пятнадцать, крепкие избы, хороший скот, тёмная стена сосен за околицей. Староста – крупный мужик с красным лицом и громким голосом – встретил нас у околицы. Он был пьян. Слегка, но достаточно, чтобы говорить громко и не думать. Он бросил Гуннару:

– Ты кто такой? Убирайся.

Он бросил мне:

– Баба, иди домой.

Он бросил:

– Мы барону платили, а тебе не будем.

Гуннар не повысил голос. Он просто открыл папку – медленно, спокойно, – и показал бумаги.

Потом изрек – тихо, так, что слышали только мы втроём:

– Ты пьян. Это твоё дело. Но завтра ты проспишься и вспомнишь, что я тебе сказал. Хозяйка – настоящая. Бумаги – настоящие. Оброк – с осени. Если не заплатишь – приедем снова. С судьёй. С солдатами. Барон мёртв, а корона жива. И короне всё равно, пьёшь ты или нет. Ей важно, чтобы земля платила налог. А земля – её. Через хозяйку. Понял?

Староста молчал – стоял, покачиваясь, с красным лицом и мутными глазами, – и в этом молчании было что-то жалкое, как у пьяницы, которого поймали за руку. Потом махнул рукой – «уходите» – и пошёл в избу, тяжело, грузно, спотыкаясь о ступени. Мы уехали.

К вечеру мы вернулись в Гнилые Ключи, где нас ждала Марта. Она сидела на телеге – прямо, неподвижно, – ела хлеб и смотрела на дорогу. Увидела нас – встала.

– Ну? – спросила она.

– Все четыре, – промолвил Гуннар. – Говорил. Показывал бумаги. Один – согласился сразу. Второй – после проверки. Третий – побледнел и кивнул. Четвёртый – пьяный, но завтра проспится и вспомнит.

– Заплатят? – спросила Марта.

– Заплатят, – ответил Гуннар. – Не сразу. Но заплатят. Они поняли, что хозяйка не барон. Она не уедет. Она придёт снова.

Марта посмотрела на меня – долгим, внимательным взглядом. Я сидела на лошади – усталая, в пыли, с прямыми плечами, с руками, которые держали поводья так, будто держали что-то большее. Она кивнула:

– Хорошо. Значит, осенью поедем снова. С корзинами. Считать, кто сколько принёс.

– Поедем, – согласилась я.

Мы вернулись домой к ночи. Усадьба встретила нас тишиной – той особой, тёплой тишиной, которая бывает только в доме, где все живы и все дома. Светом в окнах – жёлтым, дрожащим, свечным. Запахом хлеба – Ирма пекла, – и этот запах тянулся из открытой двери, густой, сытный, живой. Девушки-эльфийки спали – я видела их через приоткрытую дверь дальней комнаты: три фигуры на тюфяках, три светлые головы, три дыхания. Сальма сидела у окна с шитьём – подняла голову, кивнула, вернулась к работе. Бертран чинил упряжь под навесом – в темноте, при тусклом свете фонаря, – и не поднял глаз, но я знала, что он слышал, как мы подъехали. Гвен вышла на крыльцо – встретить. Широкая, тяжёлая, зелёная, она стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела на нас – на меня, на Гуннара, на Марту, – и в её взгляде было что-то, чего я не видела раньше: не тревога, не вопрос, а тихое, спокойное удовлетворение.

– Ну? – спросила она.

– Все четыре объехали, – сказала я. – Оброк – с осени.

Гвен хмыкнула – коротко, довольно, – и в этом хмыканье было больше, чем в иных словах: одобрение, облегчение, что-то похожее на гордость.

– А барон?

– Барона нет, – сказала я. – Есть хозяйка. Настоящая.

Я спешилась – неловко, устало, – отдала поводья Бертрану, который уже стоял рядом, молчаливый, как тень, и пошла в дом. Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло от пыли, но внутри было что-то – тёплое, ровное, – чего я не чувствовала уже давно. Сад шумел за спиной – ровно, тихо, как дышит большое живое существо. Яблоки наливались – тяжёлые, полные, скорые. И где-то за холмом, за пустошью, за ручьём стояли четыре деревни, в которых теперь знали: у них есть хозяйка. Не барон. Не пришлая баба. Хозяйка. Настоящая. И осенью она вернётся.