Текст книги "Яблочный бизнес мадам попаданки (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 32

Телега появилась на дороге через день после того, как мы вернулись из Сосновки, – и за день до того, как Гуннар должен был ехать в Вельден за покупками. Я была в саду – обходила яблони, проверяла, не пошли ли морозы, не надо ли укрыть корни, – когда услышала скрип колёс. Не наш. Чужой. Опять чужой. Я выпрямилась и посмотрела на дорогу. Гвен, работавшая поодаль, тоже выпрямилась. Бертран вышел из-под навеса.

Телега остановилась у калитки. Она была старая – рассохшаяся, с треснувшим бортом, с колесом, которое держалось на честном слове. Запряжена была тощей, усталой лошадью, серой, с обвисшей гривой. А на телеге сидели трое. Парни. Молодые – лет двадцати, двадцати двух, двадцати пяти. Худые, в бедной, латаной одежде, с руками, которые знали работу. Оборотни – я видела это сразу: по глазам. Жёлтым, как у рыси, но другим – узким, волчьим. Зрачки вытянулись, когда они посмотрели на меня. Волки. Трое. Братья, наверное – похожие друг на друга, как бывают похожи сёстры и братья, выросшие в одном доме.

Старший спрыгнул первым. Он был выше остальных, с широкими плечами и обветренным лицом. Остальные остались на телеге – не из робости, а потому что так было надо: старший говорит, младшие ждут. Он подошёл к калитке и остановился. Не стал стучать. Снял шапку – старую, выцветшую, – и сказал:

– Мадам. Простите, что без приглашения. Меня зовут Хельге. Это мои братья – Свен и Андерс. Мы видели вас на ярмарке. В Вельдене. Вы продавали яблоки. И шарлотки. Мы пробовали шарлотку. Она была… – он запнулся, подбирая слово, – … настоящая. Мы подумали: хозяйка, которая продаёт такое, – добрая. Мы пришли просить. Не милостыню – работу. Мы охотники. Хорошие. Мы умеем ставить силки, ловить рыбу, выделывать кожи. Мы умеем чинить. Всё чинить – телеги, заборы, крыши, упряжь. И умеем делать новое – из дерева, из кожи, из железа. Мы не бездельники. Мы будем работать. Если вы позволите.

Я смотрела на них. Трое оборотней. Худые, бедно одетые. Глаза жёлтые. Волки. Я уже знала одного волка – Бертрана. Он был молчалив, надёжен, работал как машина и уходил в лес по ночам. Я знала, что оборотни в этом мире – не чудовища. Они – люди. Иногда – лучше людей. Иногда – хуже. Но они – люди. И эти трое стояли у моего забора и смотрели на меня так, как смотрят те, кому некуда идти.

– Охотники, – задумчиво произнесла я. – Чинить умеете. А что ещё?

– Всё, – ответил Хельге. – Мы выросли в лесу. Мы умеем жить в лесу. Мы умеем жить без денег. Мы умеем жить без еды. Мы умеем ждать. Но мы устали ждать. Мы хотим жить с людьми. Работать. Есть. Спать. Как все.

– У нас тесно, – сообщила я. – Двенадцать человек. Дом старый. Места мало.

– Мы не займём много, – уверил Хельге. – Мы можем спать в сарае. В конюшне. Где угодно. Мы привыкли.

– Еды мало, – добавила я. – До зимы – надо растянуть. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать ртов – это много.

– Мы будем есть мало, – сказал Хельге. – И мы будем приносить еду. Мы охотники. Мы будем ходить в лес. Мы будем приносить дичь. Мы не станем обузой. Мы станем помощью.

Я молчала. Я смотрела на них – на Хельге, на Свена, на Андерса. На их руки – большие, в мозолях, с обрезанными ногтями. На их одежду – латаную, но чистую. На их глаза – жёлтые, голодные, но не злые. Я думала о том, что мы только что собрали оброк. Что у нас есть мука, крупа, соль, масло, мёд, варенье, яблоки, овощи. Что мы собираемся купить ещё. Что зима будет долгая, но мы – готовы. И что три оборотня-охотника, которые умеют чинить всё, – это не обуза. Это – приобретение. Это – руки. Это – лес. Это – защита.

– Гвен, – попросила я. – Позови Марту.

Гвен ушла. Марта вышла через минуту – вытерла руки о передник, оглядела парней с ног до головы. Потом посмотрела на меня. Потом снова на них. Потом вздохнула:

– Ещё трое.

– Ещё трое, – подтвердила я. – Охотники. Чинят всё. Говорят, будут есть мало.

– Все так говорят, – проворчала Марта. – А потом едят как волки.

Хельге не обиделся. Он сказал:

– Мы – волки. Мы едим как волки. Но мы приносим как волки. Проверьте. Дайте нам неделю. Мы пойдём в лес. Мы принесём столько, что хватит на всех. Если не принесём – уйдём. Сами.

Марта посмотрела на него долго. Потом на меня. Потом ответила:

– Ладно. Неделя. Сарай – ваш. Еда – с общего стола. Работа – с первого дня. Не понравится – скажу. Понял?

– Понял, – кивнул Хельге.

Он обернулся к братьям. Они спрыгнули с телеги – Свен, средний, широкоплечий, как Хельге, но молчаливее; Андерс, младший, тонкий, быстрый, с глазами, которые смотрели на всё сразу. Они выгрузили из телеги всё, что у них было: два топора, пилу, молоток, мешок с гвоздями, свёрток с инструментами, какие-то кожи, верёвки. Всё – рабочее, крепкое, не новое, но ухоженное. Бертран подошёл, посмотрел на инструменты, взял один топор, повертел в руках. Потом кивнул Хельге. Молча. Один оборотень – другому. Хельге кивнул в ответ. Тоже молча. Они поняли друг друга без слов.

Вечером мы сели за стол – пятнадцать человек. Стол был длинный, но не настолько. Кто-то сидел на скамье, кто-то на табурете, кто-то стоял. Еды было мало – похлёбка, хлеб, немного сыра. Но все ели. Хельге, Свен и Андерс сидели с краю, ели медленно, как люди, которые привыкли экономить. Они не жаловались. Они не просили добавки. Они просто ели – и смотрели на нас. На Марту. На Гвен. На Бертрана. На меня. И я видела в их глазах то, что видела в глазах Сальмы, Ивара, эльфиек. Надежду. Осторожную, недоверчивую, но – надежду.

После ужина Хельге подошёл ко мне и сообщил:

– Завтра мы уйдём в лес. С Бертраном. Или без. Принесём дичь. Много. Вы увидите.

– Идите, – согласилась я. – Но сначала – клятва. Как все. У нас так.

– Хорошо, – сказал он. – Я принесу. Мы все принесём. Завтра. Перед уходом.

Он ушёл в сарай – к братьям. Я осталась на крыльце. Сад шумел. Яблони стояли голые. Где-то за холмом садилось солнце. Я думала о том, что нас теперь пятнадцать. Пятнадцать ртов. Пятнадцать работников. Пятнадцать человек в доме, где когда-то жило четверо. Я не знала, выдержим ли мы. Я не знала, хватит ли еды. Я не знала, что скажут в деревнях, когда увидят, что у хозяйки холма целый двор оборотней, эльфов, орков, гномов. Но я знала одно: мы не откажем. Потому что отказ – это не про нас. Мы – те, кто открывает дверь. Мы – те, кто даёт место. Мы – те, кто выживает вместе. И три волка, которые умеют чинить всё и охотиться лучше всех, – это не обуза. Это – подарок. Лес, который нас не бросит. Руки, которые нас починят. Глаза, которые нас защитят.

Глава 33

Хельге, Свен и Андерс ушли в лес на рассвете – вместе с Бертраном. Они не стали ждать недели, о которой говорила Марта. Они ушли на следующее утро, взяв с собой силки, ножи, топоры и мешки. Бертран шёл впереди – молча, как всегда, – и трое волков шли за ним, тоже молча. Четыре оборотня. Четыре молчаливых фигуры, которые растворились в сером предрассветном лесу.

Они вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с добычей. Много добычи. Два оленя – небольшие, но настоящие, с рогами, с мясом, с кожей. Шесть зайцев. Десяток птиц – куропатки, какие-то лесные куры, крупные, тяжёлые. И мешок рыбы – Бертран знал запруду, где рыба стояла густо, и они наловили её руками, в мутной воде, по колено, по пояс. Всё это они вывалили во дворе – на траву, на чистую холстину, – и Хельге сказал:

– Вот. Мы обещали. Проверьте.

Марта вышла, посмотрела на добычу. Потом на Хельге. Потом на Бертрана. Бертран кивнул – чуть-чуть, едва заметно. Марта распорядила:

– Хорошо. Верю. Еду – в холодную. Шкуры – в сарай. Рыбу – в соль. Живо.

Мы разделали добычу в тот же вечер – все, кто умел. Астрид и Сигрид свежевали птицу, Мариэль и Фелина – зайцев. Бертран и Хельге снимали шкуры с оленей – чисто, аккуратно, без разрезов. Свен и Андерс чистили рыбу. Ивар помогал – он не мог резать, но мог солить, укладывать, заворачивать. Тирра носила воду. Сальма записывала – сколько чего, куда, на сколько хватит. Я стояла и смотрела. Мяса было столько, что хватило бы на две недели, может, больше. Если засолить, закоптить, завялить – дотянем до весны. Лес нас не бросил. Волки нас не обманули.

На следующее утро Гуннар уехал в Вельден – за покупками. Он взял нашу телегу, вороного мерина, список – длинный, в две страницы, – и мешочек с деньгами. Уехал затемно, чтобы к вечеру вернуться. Мы проводили его – Марта, я, Гвен. Гвен сказала:

– Сахар не забудь. И корицу. Если есть.

– Не забуду, – сказал Гуннар. – Всё будет.

Он уехал. А через час, когда солнце поднялось и стало тепло – по-осеннему, мягко, – Бертран и трое волков пошли в лес за дровами. Инструмент у них был – топоры, пилы, клинья, верёвки. Телега была – наша, рассохшаяся, но ещё крепкая. Лошадь была – гнедая кобыла, старая, но выносливая.

Я осталась дома. Работы было много – перебрать припасы, подготовить кладовую к зиме, утеплить окна, заделать щели. Но я то и дело выходила на крыльцо и смотрела на дорогу, которая вела в лес. Я ждала. Не тревожно – спокойно. Я знала, что они вернутся. С дровами. С добычей. С чем-нибудь ещё. Лес был их домом. Они знали его лучше, чем я – свой сад.

Они вернулись к вечеру – раньше, чем я думала. Телега была полна. Дрова – сухие, колотые, берёзовые и сосновые, – лежали ровно, плотно, как умеют укладывать только те, кто делал это сотни раз. Поверх дров – ещё добыча: две птицы, связка рыбы, мешок грибов, какие-то коренья, которые Ирма потом узнала и сообщила: «Это редкое. Это на зиму – от простуды». Бертран правил лошадью. Хельге, Свен и Андерс сидели на дровах, усталые, довольные, с глазами, которые уже не были голодными. Они смотрели на дом, на свет в окнах, на нас – и я видела, что они уже не гости. Они – свои. Или почти свои. Ещё неделя, ещё дрова, ещё добыча – и они станут своими совсем.

Телегу разгрузили быстро. Дрова – в поленницу, которая и без того была большой, а теперь стала огромной. Птицу и рыбу – в холодную. Грибы – Ирме. Коренья – Ирме. Шкуры – в сарай. Всё – по местам. Всё – учтено.

Гуннар вернулся к ночи. Телега была полна – мешки, узлы, банки, коробки. Мука, сахар, соль, масло, спирт, бинты, иглы, нитки, корица – да, он нашёл корицу, – ваниль, банки, бумага, книга, печать с гербом, мыло, свечи, тёплая одежда – для всех, по размеру, – котёл, противни, формы для шарлоток, саженцы – маленькие, в горшках, – удобрение, инструменты для сада, луки, стрелы. Всё, что было в списке. И сладости – петушки, пряники, леденцы – для Тирры, для всех, для зимы.

Он вылез из телеги, потянулся, посмотрел на нас – на меня, на Марту, на Гвен, на Бертрана, на волков, которые стояли рядом, – и сказал:

– Всё купил. Всё, что было в списке. И ещё – вот.

Он достал из-за пазухи маленький мешочек. Протянул мне. Я открыла. Внутри были семена – яблоневые, вишнёвые, сливовые. Настоящие. Для сада. Для будущего.

– Это – на весну, – сказал Гуннар. – Ты просила. Для новых деревьев. Я нашёл. У одного купца. Он сказал: «Таких яблок, как у вас, я не видел. Если посадите ещё – привезите на ярмарку». Я сказал: «Привезём».

Я держала мешочек в руках и не могла говорить. Семена. Для новых деревьев. Для нового сада. Для будущего. Я посмотрела на своих – на пятнадцать человек, которые стояли во дворе, у телег, у поленницы, у дома. На Марту. На Гвен. На Бертрана. На Сальму. На Ирму. На Ивара. На Астрид и Сигрид. На Фелину, Мариэль и Тирру. На Хельге, Свена и Андерса. На Гуннара. Пятнадцать. Пятнадцать человек, которые пришли ко мне – кто с котомкой, кто с саквояжем, кто с обожжёнными руками, кто с пустым желудком, кто с топором, кто с силками, – и остались. Потому что я не закрыла дверь. Потому что мы не закрываем дверь. Потому что мы – те, кто открывает.

– Завтра, – сказала я, – будем утеплять дом.

Глава 34

К сараю мы вернулись через день после того, как Гуннар привёз покупки. Точнее – не к сараю, а к тому, что в нём ночевали Хельге, Свен и Андерс. Я зашла туда утром – проведать, как они устроились, – и увидела, что они спят на соломе, укрывшись собственными куртками, в углу, где из щелей дует. Сарай был старый, с дырявой крышей, с земляным полом, с воротами, которые не закрывались плотно. Летом в нём было можно жить. Осенью – терпимо. Зимой – нельзя. Я это поняла сразу, как только вдохнула холодный воздух, который стоял в сарае, хотя на улице было ещё не так холодно.

Я вернулась в дом и сказала Марте:

– Они не выживут в сарае.

Марта посмотрела на меня. Потом на окно – туда, где за двором стоял сарай. И кивнула:

– Не выживут. Ты права. Надо пристройку.

– Пристройку?

– Пристройку к дому. Сбоку. Где старая кладовая. Там стена крепкая, фундамент есть. Можно надстроить. Или пристроить. Комнату. Одну. Или две. Чтобы волки жили под крышей. Как люди.

Я задумалась. Дом был старый, но крепкий. Стена сбоку – та, что выходила на восток, – была толще остальных, сложена из камня, не из дерева. Фундамент под ней был глубокий – я видела его, когда мы копали подпол. Если пристроить комнату к этой стене – она встанет как влитая. И будет тёплой. Камень держит тепло. Камень не пропускает ветер.

– Надо строить, – согласилась я. – Пока есть время. До снега.

– До снега – месяц, – сообщила Марта. – Может, меньше. Успеем?

– Успеем, – сказала я. – Нас пятнадцать. Инструмент есть. Лес есть. Дерево есть – от старых яблонь осталось. Камень есть – на пустоши, за ручьём. Глина есть – у ручья. Солома есть – сена два стога. Всё есть. Надо только начать.

Марта кивнула

– Скажи всем. Вечером. За столом. Пусть решают.

Вечером, когда все сели за стол – пятнадцать человек, – я встала и сказала:

– Надо строить пристройку. Для волков. В сарае зимой не выжить. Комната. Одна. Может, две. К восточной стене. Из камня и дерева. С печкой. До снега. Все – за?

Все согласились.

На следующее утро мы начали. Гуннар начертил план – на земле, палкой, – и все увидели, как это будет. Комната – три на четыре шага. Каменная стена – снаружи. Деревянная – внутри. Крыша – из досок, с соломой, с глиной. Печка – маленькая, в углу, из камня. Пол – земляной, утрамбованный, с соломой. Окно – одно, маленькое, с деревянной рамой, со ставнем. Дверь – своя, отдельная, с улицы. Чтобы волки могли входить и выходить, не тревожа дом.

Работали все. Пятнадцать человек. Бертран и Хельге – на камне. Они ходили на пустошь, за ручьём, где лежали плоские камни, и носили их на телеге – тяжёлые, серые, холодные. Свен и Андерс – на дереве. Они валили старые яблони, которые мы не тронули, – сухие, крепкие, – и пилили их на доски и брёвна. Гвен и Марта – на глине. Они ходили к ручью, копали глину, месили её с соломой – для раствора, для печки, для стен. Ивар и Гуннар – на растворе. Они клали камни, скрепляли глиной, ровняли. Астрид и Сигрид – на еде. Они готовили на всех – суп, кашу, хлеб, – и выносили во двор, и все ели стоя, на ходу, потому что было некогда. Фелина, Мариэль и Тирра – на подносе. Они носили камни, доски, воду, глину. Сальма – на счёте. Она записывала, сколько чего ушло, сколько осталось, сколько ещё надо. Я – на всём. Я ходила между ними, помогала там, где не хватало рук, и смотрела, как растёт стена.

За три дня стена встала. Каменная, толстая, крепкая. За четыре – каркас. За пять – крыша. За шесть – печка. За семь – окно, дверь, пол. За восемь – всё было готово. Комната. Тёплая. Светлая. С печкой, с окном, с дверью. С тремя тюфяками, набитыми соломой, с тремя одеялами, с полкой для инструментов, с гвоздём для одежды. Волки стояли в дверях и смотрели. Хельге молчал. Свен молчал. Андерс улыбался. Потом Хельге сказал:

– Это… – он запнулся. – Это дом. Настоящий. Для нас.

– Для вас, – сказала я. – Теперь вы – под крышей. Как люди.

– Как люди, – повторил Хельге. – Спасибо.

Он не сказал больше ничего. Но в ту ночь они впервые спали в комнате, а не в сарае. Утром я вышла на крыльцо и увидела, что из трубы пристройки идёт дым. Тонкий, серый, ровный. Они затопили печку. Они грелись. Они жили.

Глава 35

Заболела я внезапно – за два дня до первых заморозков. Утром встала, почувствовала, что горло дерёт, голова тяжёлая, а к вечеру меня уже трясло. Ивар посмотрел меня, пощупал лоб, послушал дыхание и вынес вердикт:

– Простуда. Сильная. Лежать. Не вставать. Пить. Париться. Ждать.

Ирма принесла травы – горькие, пахучие, – и заварила в большом чайнике. Ивар растёр мне грудь какой-то мазью, от которой пахло мятой и ещё чем-то острым, и велел дышать паром над горячей водой с кореньями. Меня уложили в постель, укутали двумя одеялами, поставили рядом чашку с отваром и велели:

– Лежи. Без тебя справимся.

Я не хотела лежать. Я хотела встать, пойти, работать – потому что до заморозков оставалось два-три дня, потому что надо было утеплить окна, потому что надо было собрать вторую часть оброка с деревень, потому что зима была на пороге, и я не могла позволить себе болеть. Но тело не слушалось. Голова кружилась, ноги не держали, и я лежала – беспомощная, злая на себя, – и слушала, как в доме ходят, говорят, работают без меня.

На следующее утро Гуннар собрал две телеги. Он зашёл ко мне перед выездом – я лежала, укутанная, с чашкой в руках, – и объявил:

– Мы едем в Гнилые Ключи и Сосновку. За второй частью. Я, Хельге, Свен и Андерс. Бертран остаётся – с лошадьми, с домом. Марта – за старшую. Ты – лежи. Не вставай. Мы вернёмся к вечеру.

– Кто правит? – прохрипела я.

– Я. И Хельге. Две телеги – два кучера. Остальные – охрана. Всё будет хорошо. Лежи.

Он ушёл. Я слышала, как во дворе запрягают лошадей, как скрипят телеги, как переговариваются голоса. Потом всё стихло – они уехали. Я осталась в доме с Ирмой, Иваром, Мартой, Гвен, Сальмой и эльфийками. Бертран был во дворе – чинил что-то. Тирра сидела рядом со мной и меняла мне компрессы. Астрид и Сигрид варили бульон. Мариэль и Фелина утепляли окна – сами, без меня, как умели.

День тянулся долго. Я то спала, то просыпалась, то пила отвар, то снова спала. Ирма меняла травы, Ивар проверял дыхание, Тирра поправляла одеяло. Я слышала, как в доме идёт жизнь – тихая, размеренная, без меня, – и понимала, что они справляются. Что дом стоит не на мне одной. Что я – не единственная, кто может работать. Что они – не дети, которых надо вести за руку.

К вечеру вернулся Гуннар. Я услышала скрип телег, голоса во дворе, шаги на крыльце. Дверь открылась, и в комнату вошёл Гуннар – усталый, но довольный. За ним – Хельге, Свен и Андерс, все трое с мешками в руках.

– Привезли, – сообщил Гуннар. – Всё. Гнилые Ключи – полностью. Сосновка – полностью. Не пришлось даже спорить. Старосты сами вынесли. Увидели волков – и вынесли.

– Волков? – переспросила я.

– Да, – подтвердил Хельге. – Мы стояли и смотрели. Молча. Староста Гнилых Ключей буркнул: «Не надо ничего говорить. Вот мешки. Всё там». Староста Сосновки заявил: «Я слово дал. Держу». Оба заплатили. До последнего зерна.

– А Верхние? Заречье? – поинтересовалась я.

– Верхние и Заречье – в прошлый раз заплатили, – напомнил Гуннар. – Полностью. Ты помнишь? Осталось только эти две. Теперь всё. Оброк собран. Со всех четырёх. Полностью. До снега.

Он поставил мешок на пол. Развязал. Внутри было зерно – чистое, сухое, тяжёлое. И ещё один мешочек – с медью. И ещё один – с серебром. Сосновка расщедрилась. Заплатила серебром.

– Всё, – подытожил Гуннар. – Теперь зима не страшна. Зерно есть. Деньги есть. Дрова есть. Еда есть. Одежда есть. Дом есть. Люди есть.

Я лежала и смотрела на него. На Хельге. На Свена. На Андерса. На мешки с зерном. На мешочки с деньгами. И думала: они сделали это без меня. Они поехали, договорились, собрали, привезли. Я лежала больная, а они работали. Они справились. Они – не просто люди, которых я приютила. Они – хозяева. Такие же, как я. Может, больше, чем я. Потому что они сделали то, что я не смогла бы сделать сама.

– Спасибо, – с трудом выговорила я. Голос был слабый, но я выговорила. – Всем. Вы – молодцы.

– Лежи, – велела Марта, входя в комнату. – Не разговаривай. Пей отвар. Спи. Завтра будет лучше.

Я выпила отвар. Закрыла глаза. И уснула – спокойно, глубоко, впервые за два дня. За окном шумел ветер. Первый снег ещё не выпал, но был близко. Я знала: к утру он ляжет. И я знала: мы – готовы. Потому что оброк собран. Потому что дом утеплён. Потому что дрова в поленнице. Потому что еда в кладовой. Потому что люди – рядом. Потому что мы – вместе. И даже если я заболею – они справятся. Потому что они – не просто мои люди. Они – моя семья.