Текст книги "Яблочный бизнес мадам попаданки (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

Глава 24

Еды хватило ровно на пять дней – как и сказала Астрид. Рагу съели за три, пироги – за два, и на шестой день в кладовой осталась только крупа на дне мешка, соль и несколько сушёных трав. Марта пересчитала всё и сказала коротко: «Всё. Нет ничего». Мы сели за стол с пустыми мисками и стали думать.

Ирма ушла к ручью рано утром – ещё до того, как мы собрались. Она вернулась к полудню с ивовой корзиной, в которой лежала мелкая серебристая рыба – штук двадцать, не больше, но настоящая, – и пучком кореньев, перепачканных землёй. Она вывалила всё на стол и сказала:

– Ручей не оскудел. Рыба есть. Коренья есть. Хватит на похлёбку.

Гвен ушла в лес после неё – и вернулась с мешком грибов. Не тех, что мы собирали раньше, – маленьких, неприметных, – а крупных, мясистых, с толстыми ножками и тёмными шляпками. Она высыпала их на стол и сказала:

– Лес щедрый. Я говорила. Эти грибы – сытные. Из них можно сварить похлёбку, которая держит дольше, чем мясо.

Мариэль и Астрид взялись за готовку. Рыбу почистили, выпотрошили, сложили в чугунок. Коренья порезали. Грибы перебрали, промыли, нарезали крупными кусками. Всё это залили водой – из последних запасов, потому что колодец снова мелел, – и поставили на огонь. Похлёбка варилась долго, к вечеру, и когда её сняли с огня, она была густая, тёмная, наваристая. Не рагу, но и не пустая вода. Мы ели её два дня – по половине миски на человека, – и она держала. Не сытость, но тепло. Не сила, но жизнь.

На третий день мы снова сели считать. Похлёбка кончилась. Крупа кончилась. Рыба кончилась. В кладовой остались только соль, травы и несколько сушёных яблок, которые Марта берегла «на самый край». Мы не знали, что делать. Яблоки в саду ещё не поспели – им нужно было ещё дней десять, может, больше. А есть было нечего. Я смотрела на своих – на двенадцать человек, которые сидели за столом с пустыми мисками, – и думала: неужели мы дожили до этого только для того, чтобы умереть за десять дней до урожая?

А потом пришли Бертран и Гвен. Они ушли в лес утром – вдвоём, что бывало редко, – и вернулись к вечеру. Усталые, грязные, с исцарапанными руками. Но с мешками. С двумя большими мешками, которые они несли на плечах.

– Нашли, – сказала Гвен, сбрасывая мешок на землю. – Поляну. За ручьём, за вторым холмом. Там гартины.

Я не знала, что это такое. А вот Марта знала. Она подошла, развязала мешок, запустила руку внутрь и вытащила что-то круглое, тёмно-красное, с плотной кожурой, похожее одновременно на картошку и на свёклу. Она понюхала, потом разрезала ножом. Внутри мякоть была светло-жёлтая, сладковатая на вид, плотная.

– Гартины, – сказала Марта. – Съедобные. Сытные. Сладковатые. Их можно варить, жарить, сушить. Если их много – хватит надолго.

– Много, – сказал Бертран. – Вся поляна. Мы собрали два мешка. Там ещё столько же. Может, больше.

Мы перебрали гартины тут же, на крыльце. Их было действительно много – два полных мешка, крупных, тяжёлых, чистых. Астрид и Сигрид взялись за готовку. Они почистили гартины, порезали, сварили из них кашу – густую, сладковатую, сытную. Каша получилась странная на вкус, но не противная. Наоборот – она насыщала. После первой миски я почувствовала, как в животе разливается тепло, которого я не чувствовала уже давно. После второй – поняла, что наелась. По-настоящему наелась. Впервые за много дней.

Каши хватило на пять дней. Пять дней сытости. Пять дней без голода. А пока мы ели кашу, Гвен и Тирра ходили в лес за ягодами. Ягоды поспели – те самые, которые мы видели ещё в дорлисе зелёными, – и их было много. Малина, ежевика, какие-то мелкие синие ягоды, названия которых я не знала. Они приносили корзину за корзиной, и Астрид с Сигрид варили из них компот. Сахар у нас оставался – немного, последние горсти, которые Марта хранила «на праздник». И вот праздник настал. Компот получился сладкий, тёмно-красный, с ягодами, которые лопались на языке. Мы пили его вечером, сидя на крыльце, и смотрели, как садится солнце.

– Это не еда, – сказала Марта, глядя в свою чашку. – Это праздник. Но праздник – тоже еда. Для души.

Я кивнула. Я думала о том, что мы снова выжили. Что мы снова нашли выход. Что лес нас не бросил. Что земля нас не бросила. Что сад ждёт. Ещё несколько дней. Может, неделя. И тогда – яблоки.

Я сидела на крыльце, пила компот и смотрела на сад. Яблоки наливались. Они были уже почти жёлтые, с розовым боком, тяжёлые, готовые упасть. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И мы будем собирать. Первый урожай.

Глава 25

Сбор урожая начался в конце остира, когда яблоки налились так, что ветки гнулись до земли, а под деревьями уже лежали первые паданцы – жёлто-розовые, тяжёлые, сладко пахнущие. Марта вышла в сад первой, ещё до рассвета, обошла деревья, потрогала плоды, попробовала один на зуб и сказала коротко:

– Пора.

И мы начали. Все двенадцать – от Марты до младшей Тирры, от Бертрана до Ивара, от Гвен до Сигрид. Никто не остался в доме. Даже Ирма, которая обычно работала с травами, вышла в сад с корзиной. Даже Сальма, которая в это утро была бледнее обычного – я видела, как она смотрит на деревья, на плоды, на нас, – и я знала, что она думает о том, что этот сад мог бы быть не нашим. Что если бы всё сложилось иначе, эти яблоки собирали бы другие люди. Но она вышла. Взяла корзину. И работала.

Мы собирали всё. Каждое яблоко. Даже мелкие – те, что не доросли, что остались твёрдыми и зелёными с одного бока. Марта сказала: «Мелкие – на компот. Кислые – на уксус. Битые – на варенье. Ничего не выбрасывать. В этом году каждое яблоко – золото». И мы не выбрасывали. Мы подбирали паданцы – те, что упали сами, – и складывали их отдельно, в мешки. Мы снимали плоды с ветвей – руками, осторожно, чтобы не повредить, – и складывали в корзины. Мы подставляли лестницы – старые, скрипучие, которые Бертран починил накануне, – и забирались наверх, в самую гущу листвы, где висели самые крупные, самые спелые, самые сладкие яблоки. Гвен, высокая и сильная, доставала до верхних веток без лестницы – просто вытягивалась во весь рост, и её зелёные руки мелькали среди листьев, как что-то живое. Бертран работал молча, как всегда, – но быстрее всех. Он снимал яблоки с самых высоких деревьев, куда никто не мог добраться, и складывал их в корзину, которую держала Тирра. Она смотрела на него снизу вверх – с восхищением, которое не могла скрыть. Он не замечал. Или делал вид, что не замечает.

Астрид и Сигрид работали в паре – они собирали паданцы, потому что знали, что для варенья и компота годится и то, что упало. Они перебирали их тут же, на земле: хорошие – в один мешок, битые – в другой, гнилые – в третий, для уксуса. Их руки двигались быстро, привычно, как у людей, которые делали это всю жизнь. Ивар помогал носить корзины – он не мог собирать, потому что у него была больная спина, о которой он не говорил, но я видела, как он морщится, когда наклоняется. Он носил. Это тоже была работа. Фелина и Мариэль стояли у крыльца и принимали корзины – пересчитывали, записывали, складывали в кладовую. Фелина вела счёт в книге, которую дал ей Гуннар: сколько корзин с первого дерева, сколько со второго, сколько паданцев, сколько битых. Каждое яблоко было учтено. Каждое.

Сальма работала рядом со мной. Мы собирали с одной яблони – старой, той самой, что цвела гуще всех, – и я видела, как она берёт плоды. Осторожно. Как будто они хрупкие. Как будто они чужие. Я не стала ничего говорить. Я просто собирала рядом. И через некоторое время она сказала тихо, не глядя на меня:

– Я не думала, что это будет так.

– Что? – спросила я.

– Урожай. Я думала, что яблоки – это просто яблоки. Но их так много. И они такие… – она запнулась, подбирая слово, – … настоящие. Я не знала, что можно так радоваться яблокам.

– Можно, – сказала я. – Если ты их вырастила.

Она кивнула. И продолжила собирать. И я видела, что она улыбается – чуть-чуть, уголками губ, но улыбается.

Мы работали весь день. С рассвета до заката. К вечеру корзины стояли рядами у крыльца, и кладовая была полна. Мешки с яблоками – большие, тяжёлые, – стояли вдоль стен. Корзины с паданцами – отдельно, для компота. Ящики с битыми – для варенья и уксуса. Яблоки были везде: в кладовой, в сенях, на крыльце, под навесом. Дом пах яблоками. Сад пах яблоками. Я сама пахла яблоками – мои руки, мои волосы, моя одежда. Я не могла надышаться.

Вечером мы сели за стол – впервые за много дней не с пустыми мисками. Астрид и Сигрид сварили кашу из гартинов, добавили в неё несколько мелких яблок, и получилось сладко, сытно, празднично. Мы ели и молчали. Не потому, что не было слов, – потому что слова были не нужны. Мы сделали это. Мы собрали урожай. Мы выжили. Мы дожили.

После ужина Гуннар подошёл ко мне с книгой в руках – той самой, толстой, куда он записывал всё. Он открыл её на последней странице и сказал:

– Я посчитал. Предварительно. Яблок – больше, чем я думал. Значительно больше. Если продать в городе на ярмарке – хватит на всё: на зиму, на оброк, на бумаги для Сальмы, на одежду, на инструменты. Даже останется. На следующий год. На семена. На всё.

– Сколько? – спросила я.

Он назвал цифру. Я не поверила. Он повторил. Я посмотрела на Марту. Марта кивнула – медленно, как человек, который слышит то, о чём мечтал всю жизнь, и боится поверить.

– Значит, – сказала я, – мы не просто выжили. Мы заработали.

– Заработали, – сказал Гуннар. – Впервые за двадцать лет этот холм приносит доход. Ваш холм. Ваш доход.

Я сидела за столом, смотрела на своих – на двенадцать человек, которые ели кашу с яблоками, – и думала о том, что ещё год назад я была никем. Офисным клерком. Одинокой женщиной в панельной девятиэтажке. Человеком, который не знал, что такое – своё. А теперь у меня был холм. Сад. Дом. Урожай. Люди. Двенадцать человек, которые пришли ко мне, потому что им некуда было идти, и остались, потому что я не закрыла дверь. И яблоки. Много яблок. Настолько много, что хватит на всех. На зиму. На продажу. На жизнь.

Я взяла одно яблоко из корзины, стоявшей на столе. Крупное, жёлто-розовое, тяжёлое. Откусила. Сладкое. Сочное. Настоящее. Я закрыла глаза и подумала: вот оно. То, ради чего мы работали. То, ради чего мы лечили деревья, кормили землю, носили воду, обирали гусениц, подвязывали ветки, стояли на коленях в грязи. Вот оно. Настоящее. Наше.

Я открыла глаза и улыбнулась. За окном шумел сад – пустой, лёгкий, освобождённый от тяжести. Яблони стояли голые, но не мёртвые. Они стояли отдохнувшие. Они сделали своё дело. Теперь – наша очередь.

Глава 26

Гуннар уехал в деревню на следующее утро – взял нашу телегу, запряг вороного мерина и погрузил корзину яблок. Лучших. Тех, что покрупнее, поровнее, с розовым боком. Марта отобрала их сама, перебрала одно к одному и сказала:

– Эти – на продажу. Эти – на обмен. Эти – не трогать.

В корзину для обмена пошло двадцать яблок – крупных, спелых, таких, каких в деревне не видели двадцать лет. Гуннар сказал, что мука, яйца и сахар в Гнилых Ключах есть у старосты – он держит лавку, – и что он договорится.

Он вернулся к вечеру – с мешком муки и небольшим мешочком сахара и яйцами. Сахар был серый, крупный, нерафинированный, но настоящий. Я держала его в руках и не могла поверить. Сахар. В этом мире. У нас. Двадцать яблок – мешок муки и сахар. Гуннар сказал:

– Староста сначала не хотел. Говорил, что яблоки у него свои. Я дал ему попробовать. Он замолчал. Потом сказал: «Таких яблок я не видел. Бери муку. Бери сахар. Бери яйца. Ещё привози». Завтра повезу ещё.

– Завтра, – сказала я. – И послезавтра. Пока он не наестся.

Гуннар кивнул. Он понял. Он всегда понимал.

Утром Астрид и Сигрид взялись за пироги. Мука была, сахар был, яблоки были. Они замесили тесто – настоящее, с маслом, с сахаром, – и начали печь. Пироги с яблоками, большие, круглые, с золотистой корочкой. Запах стоял такой, что все сходились на кухню – просто постоять, просто понюхать. Гвен пришла первой, встала в дверях и сказала: «Я не буду мешать. Я просто посмотрю». Бертран не пришёл, но я видела, как он прошёл мимо окна два раза – медленно, как будто случайно. Ивар заглянул, сказал: «Пахнет, как в детстве», – и ушёл. Сальма стояла дольше всех. Смотрела, как Астрид раскатывает тесто, как Сигрид выкладывает яблоки, как пироги отправляются в печь. И на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше.

А я учила их шарлотке. Потому что шарлотка – это то, что я умела. То, что осталось от Земли. То, что я принесла с собой через все эти миры. Простой пирог: яблоки, мука, сахар, яйца. Я не знала, есть ли здесь разрыхлитель, – его не было. Я не знала, есть ли ваниль, – её тоже не было. Но я знала пропорции. Я знала, как взбивать. Я знала, как выкладывать яблоки, как заливать тестом, как ставить в печь. И я показала им.

– Это называется шарлотка, – сказала я. – У нас так пекут. Просто. Быстро. Вкусно.

Астрид смотрела внимательно. Сигрид запоминала. Они не спрашивали, откуда я знаю. Они не спрашивали, что такое «у нас». Они просто смотрели – и повторяли. Первая шарлотка вышла кривой – тесто осело, яблоки вылезли по краям. Вторая – лучше. Третья – почти такая, как надо. Мы ели её горячей, прямо из печи, и Астрид сказала:

– Это лучше, чем пироги. Это быстрее. Это можно продавать.

– Можно, – сказала я. – На ярмарке. Как что-то новое. Как что-то, чего здесь нет.

Параллельно варили варенье. Марта достала из кладовой старые банки – те, что остались от прежних хозяев, – и вымыла их. Ирма принесла травы – мяту, что-то пряное, что-то кислое. Астрид и Сигрид чистили яблоки, резали, засыпали сахаром, ставили на огонь. Варенье варилось долго – на медленном огне, с помешиванием, – и дом наполнялся запахом, от которого кружилась голова. Яблочное варенье. С корицей – если корицу можно было чем-то заменить. С мятой. С чем-то ещё, что Ирма добавляла тайком и не говорила, что это. Получалось густое, тёмное, сладкое. Мы пробовали его с хлебом, с лепёшками, просто с ложки. И не могли остановиться.

К вечеру кладовая наполнилась банками. Варенье стояло рядами – большие банки, маленькие, глиняные горшки, жестяные крынки. Всё, что нашлось в доме. Всё, что можно было закрыть. Марта пересчитала и сказала:

– Тридцать две банки. Хватит и на ярмарку, и на зиму. Даже останется.

К ярмарке готовили всё. Яблоки – в мешках, переложенные соломой. Варенье – в банках, залитых воском. Пироги – Астрид и Сигрид пекли каждый день, и каждый день их становилось больше. Шарлотки – я пекла сама, вместе с ними, и учила их, и они учились. Компот – из мелких яблок, из ягод, из того, что осталось. Всё, что можно было продать, – готовилось. Всё, что можно было сохранить, – сохранялось. Всё, что можно было превратить в деньги, – превращалось.

Гуннар ездил в деревню каждый день – то с корзиной яблок, то с банкой варенья, – и возвращался с мукой, сахаром, солью, маслом. Староста брал всё. Яблоки – с руками. Варенье – с поклоном. Он уже не торговался. Он просто говорил: «Ещё привози». И Гуннар привозил.

За неделю до ярмарки мы собрались все – двенадцать человек – и Гуннар разложил на столе список. Что везём, сколько, по какой цене. Яблоки – тридцать мешков. Варенье – тридцать две банки. Пироги – сколько успеем испечь. Шарлотки – сколько успеем. Компот – в бочках, в банках, в чём придётся. Гуннар считал, писал, вычёркивал, писал снова. Потом поднял глаза и сказал:

– Это будет хорошая ярмарка. Лучшая, какая была в этом городе за много лет. Потому что таких яблок там не видели. Потому что такого варенья там не пробовали. Потому что шарлотки там нет вообще.

– А если не купят? – спросила Гвен.

– Купят, – сказал Гуннар. – Я знаю людей. Они берут то, что лучше. А это – лучше.

Я сидела и смотрела на своих. Двенадцать человек, которые ещё год назад не знали друг друга. Двенадцать человек, которые пришли ко мне – кто с котомкой, кто с саквояжем, кто с обожжёнными руками, кто с пустым желудком, – и остались. Двенадцать человек, которые работали, ели, спали, ссорились, мирились, ждали, надеялись. И вот – ярмарка. Первая. Наша. Настоящая.

– Завтра, – сказала я. – Готовим телеги. Послезавтра – едем.

– Да, – согласился Гуннар. – Я всё подготовлю.

Я вышла на крыльцо. Сад стоял голый – яблони без яблок, ветки без листьев, земля под ними тёмная, жирная, отдохнувшая. Но я знала: весной они снова зацветут. Снова дадут плоды. Снова нальются соком. И мы снова будем собирать. Только теперь у нас будет опыт. Теперь у нас будет знание. Теперь у нас будет – деньги. Я стояла и смотрела на сад, и думала о том, что через два дня мы поедем в город. Впервые. За всё время. Я увижу, как выглядит этот мир за пределами холма, пустоши, деревни. Я увижу город. С рынком, с людьми, с ярмаркой. Я продам яблоки, которые вырастила. Я куплю то, что нужно. Я вернусь. И буду ждать весны.

Я улыбнулась. Сад молчал. Где-то за холмом садилось солнце. Завтра – готовить. Послезавтра – ехать. А сегодня – спать. Впервые за долгое время – спать сытыми. С вареньем. С пирогами. С шарлоткой. С будущим.

Глава 27

На ярмарку мы выехали затемно – ещё до того, как небо начало сереть. Гуннар запряг вороного мерина в нашу телегу, нагрузил её доверху: мешки с яблоками, переложенные соломой, банки с вареньем, залитые воском, корзины с пирогами, завёрнутые в чистые холстины, и шарлотки – те самые, которые я пекла вместе с Астрид и Сигрид. Шарлотки лежали сверху, прикрытые тряпицей, чтобы не остыли слишком быстро. Марта сидела на козлах рядом с Гуннаром, Гвен устроилась сзади, между мешками, а я – на краю телеги, свесив ноги. Бертран остался дома – за старшего, как всегда. Сальма, Ирма, эльфийки, Ивар все вышли нас проводить. Сальма сказала тихо: «Удачи». Ирма – ничего, просто кивнула. Астрид и Сигрид смотрели на шарлотки так, как смотрят на детей, которых отправляют в первый класс.

Дорога до города заняла полдня. Сначала – через пустошь, по той самой дороге, которая вела к тракту, потом – по тракту, широкому, наезженному, с колеями от чужих телег. Мы ехали молча. Гуннар правил уверенно, как человек, который знает дорогу. Марта считала что-то про себя – я видела, как шевелятся её губы. Гвен смотрела по сторонам, на поля, на перелески, на чужие деревни, которые мелькали за поворотами. Я смотрела вперёд – на дорогу, на горизонт, на небо, которое становилось всё светлее.

Город показался к полудню. Сначала – дымка на горизонте, потом – стены, серые, каменные, с башнями по углам. Потом – ворота, открытые, с охраной, которая лениво посмотрела на нашу телегу и махнула рукой: проезжай. Я никогда не видела этого города. Я не знала, как он называется. Гуннар сказал: «Вельден». Я запомнила. Вельден. Город, где мы продадим наш урожай.

Ярмарка шумела. Она занимала всю центральную площадь – большую, вымощенную камнем, окружённую домами с черепичными крышами, с фонтаном посередине. Ряды, лотки, палатки, навесы. Люди – сотни людей, – которые ходили, смотрели, торговались, ели, пили, смеялись. Запахи – жареного мяса, специй, дыма, пота, лошадей. Звуки – голоса, крики, смех, звон монет, скрип колёс. Я стояла на краю площади и не могла двинуться с места. Я не видела столько людей с того дня, как попала в этот мир. Я не слышала такого шума. Я не чувствовала такого – живого, бурлящего, настоящего.

– Не стой, – сказала Марта. – Место занимать надо. Пока не разобрали.

Мы нашли свободное место в торговом ряду – не в первом, но и не в последнем. Гуннар заплатил за место – несколько медяков, – и мы начали разгружаться. Мешки с яблоками – на землю, чтобы видно было. Банки с вареньем – на телегу, на виду. Пироги и шарлотки – на чистой холстине, на прилавке, который Гуннар соорудил из ящиков. И я впервые увидела, как выглядят наши яблоки среди чужих. Они были крупнее. Ярче. Слаще – я знала это по запаху. Они выделялись. Они были другие. Люди начали останавливаться почти сразу.

Первым подошёл мужчина в добротном кафтане – купец, я поняла это по тому, как он одет, как держится, как смотрит. Он взял одно яблоко, повертел в руках, понюхал. Потом откусил. Прожевал. Замер. Посмотрел на нас – на меня, на Марту, на Гвен, на Гуннара. Потом сказал:

– Сколько?

Гуннар назвал цену. Купец не торговался. Он купил десять мешков сразу – сказал, что отвезёт в столицу, что там таких яблок не видели. Он заплатил серебром. Настоящим. Я держала монеты в руках и не могла поверить. Первая продажа. Первые деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Дальше пошло быстрее. Люди шли и шли. Яблоки брали мешками, корзинами, поштучно. Варенье – банками. Одна женщина, попробовав варенье, вернулась и купила ещё три банки – «для дочери, для свекрови, для себя». Другая – купила пять. Третья – десять. Варенье уходило быстрее, чем мы успевали заворачивать банки в холстину. Пироги – тоже. Их брали горячими, прямо с прилавка, и ели тут же, на площади, обжигаясь и улыбаясь. А потом пришла очередь шарлоток.

Я не знала, как их воспримут. Я не знала, поймут ли. Но я поставила одну на прилавок – круглую, золотистую, с яблоками, которые виднелись сквозь тонкое тесто, – и разрезала её на куски. Первый кусок я протянула женщине, которая стояла ближе всех. Она взяла, откусила, прожевала – и замерла. Потом посмотрела на меня и спросила:

– Что это?

– Шарлотка, – сказала я. – Яблочный пирог. Так пекут у нас.

– У вас? – переспросила она. – Где – у вас?

– Далеко, – сказала я. – Очень далеко.

Она не стала спрашивать. Она купила две шарлотки – целые, не разрезанные. Потом вернулась и купила ещё три. Потом пришла её соседка. Потом – ещё одна женщина. Потом – мужчина в шляпе, который сказал, что он пекарь и хочет знать рецепт. Я не сказала рецепт. Я сказала: «Приходите к нам. Будет ещё». Он пришёл. И привёл с собой ещё трёх пекарей.

К вечеру у нас не осталось ничего. Ни яблок, ни варенья, ни пирогов, ни шарлоток. Всё продано. Всё. Гуннар сидел на пустой телеге и пересчитывал деньги – серебро, медь, немного золота. Он считал долго, внимательно, раскладывая монеты по кучкам. Потом поднял глаза и сказал:

– Больше, чем я рассчитывал. Намного больше. Хватит на всё: на зиму, на оброк, на бумаги, на одежду, на инструменты. И останется. На следующий год. На семена. На всё.

– Сколько? – спросила Гвен.

Он назвал цифру. Гвен присвистнула – тихо, но я услышала. Марта кивнула – медленно, как человек, который боится поверить. Я сидела на краю телеги и смотрела на площадь, на людей, на город, на небо, которое становилось вечерним, розовым.

– Надо ночевать, – сказала Марта. – В темноте не поедем. С деньгами – тем более.

– Я знаю место, – сказал Гуннар. – Постоялый двор у восточных ворот. «Три дуба». Там чисто. Хозяин – честный. Я останавливался у него, когда служил у барона.

– Сколько стоит? – спросила я.

– Немного. За четверых – медяк с человека. Плюс лошадь. Плюс еда, если захотим. У нас есть. Заплатим.

Мы поехали к восточным воротам. Постоялый двор стоял на краю города – старый, крепкий, с тёмными стенами и высокой крышей. Во дворе горел фонарь, у коновязи стояли чужие лошади. Хозяин – грузный мужчина с красным лицом и добродушными глазами – вышел навстречу, увидел Гуннара, узнал, кивнул:

– Гуннар. Давно не видел. Проездом?

– Проездом, – ответил Гуннар. – Четверо. Одна лошадь. Одна ночь. Еда – своя, но если есть горячее – возьмём.

– Есть, – сказал хозяин. – Похлёбка. Хлеб. Пиво. Для дам – вино. Недорого.

– Дамы не пьют вино, – сообщила Марта. – Дамы пьют чай.

– Чай есть, – пожал плечами хозяин. – Как раз завезли. Дорогой, но есть.

– Возьмём, – решила я. – Четыре чая.

Мы вошли. Внутри было тепло – впервые за весь день я почувствовала, как согреваются руки, – и пахло дымом, похлёбкой, хлебом. Народу было немного: несколько купцов за столом у окна, пара мужиков у печи, служанка с подносом. Мы сели за стол в углу – я, Марта, Гвен, Гуннар. Хозяин принёс похлёбку, хлеб, чайник, четыре чашки. Мы ели молча, потому что устали. Устали так, как устают люди, которые сделали большое дело. Похлёбка была густая, с мясом, с кореньями. Хлеб – мягкий, свежий. Чай – горячий, тёмный, душистый. Я держала чашку в руках и не могла надышаться.

– Завтра, – сказала Марта, – поедем с утра. Как светать начнёт. Чтобы к вечеру дома быть.

– С покупками, – сказал Гуннар. – Мука, сахар, соль, масло. Ткань – на одеяла. Инструменты – Бертран просил. Гвозди, верёвка, смола. И ещё – бумага. Для Сальмы. И чернила. И перья. И воск. Для писем. И для печатей.

– И сладости, – сказала Гвен. – Детям. Младшей. Тирре. Она никогда не пробовала сахарных петушков.

– Купим, – сказала я. – Всем. По петушку.

Мы сидели долго – пили чай, говорили мало, слушали, как за окном шумит город. Потом хозяин показал нам комнату – небольшую, с двумя кроватями, с тюфяками на полу, с одеялами. Мы легли – я и Марта на кроватях, Гвен и Гуннар на тюфяках, – и я лежала в темноте и слушала, как дышат мои люди. За окном шумел город. Где-то играла музыка. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела телега. Я думала о том, что завтра мы поедем домой. Что дома нас ждут. Что мы везём деньги. Что мы победили. И что шарлотка, которую я испекла по рецепту из другого мира, теперь будет продаваться на ярмарке в Вельдене. Каждую неделю. Потому что пекари, которые приходили, просили ещё. И придут снова.

Я закрыла глаза. Гуннар похрапывал. Гвен ворочалась. Марта дышала тихо, ровно. Я думала о доме – о саде, о яблонях, о заборе, о крыше, о двенадцати людях, которые ждут. И о том, что завтра я куплю им сладостей. И одеяла. И бумагу для Сальмы. И всё, что нужно. Потому что у нас есть деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Утром мы встали рано, позавтракали тем, что осталось от похлёбки, расплатились с хозяином – медью, щедро, – и поехали по городу, за покупками. Мука, сахар, соль, масло. Ткань. Инструменты. Бумага, чернила, перья, воск. Сладости – сахарные петушки, леденцы, пряники. Всё, что просили. Всё, что нужно. Телега, которая утром была пустой, к полудню была полна. Мы выехали из Вельдена через восточные ворота – я, Марта, Гвен и Гуннар, – и я обернулась, чтобы посмотреть на город. Он стоял за нами – серый, каменный, с башнями, с дымом над крышами. Я знала, что вернусь сюда. Через неделю. С новым урожаем. С новыми шарлотками. С новым вареньем. Потому что ярмарка – каждую неделю. Потому что пекари ждут. Потому что город – теперь наш город. Потому что мы – теперь не просто выжившие. Мы – торговцы. Хозяева. Люди с землёй, с домом, с деньгами, с будущим.

Дорога домой была длинной, но лёгкой. Телега катилась ровно, лошадь шла бодро, солнце светило в спину. Мы ехали и молчали – каждый думал о своём. Я думала о том, как встретят нас дома. Как Сальма выбежит на крыльцо. Как Ирма скажет: «Ну?» Как Бертран кивнёт. Как Тирра запрыгает от радости, увидев петушка. Как Астрид и Сигрид спросят: «Продали?» И как я скажу: «Продали. Всё. И ещё привезли».