Текст книги "Яблочный бизнес мадам попаданки (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 13 страниц)

Глава 36

Я выздоравливала медленно – день за днём, чашка за чашкой, отвар за отваром. Ивар приходил утром и вечером, щупал лоб, слушал дыхание и всякий раз повторял одно и то же:

– Лучше. Но не вставай. Ещё день. Может, два.

Ирма меняла травы – то горькие, то кислые, то такие, от которых кружилась голова и хотелось спать. Тирра носила компрессы, меняла их, когда остывали, и сидела рядом, пока я не засыпала. Астрид и Сигрид варили бульон – куриный, с кореньями, – и приносили в чашке, тёплый, пахучий. Я пила его и чувствовала, как тепло расходится по телу, как возвращаются силы – по чуть-чуть, по капле.

Дом за это время утеплили. Я не видела, как это делалось, – лежала, – но слышала. Стук молотков, скрип досок, шорох соломы. Марта и Гвен законопатили окна – заложили щели мхом, заклеили полосками ткани, смазанной глиной. Бертран и Хельге утеплили дверь – обили её войлоком, приладили вторую доску, чтобы не дуло. Волки чинили крышу – там, где она ещё протекала, – и я слышала, как они ходят наверху, как перекликаются, как стучат молотками. Свен и Андерс обкладывали фундамент соломой, чтобы холод не шёл снизу. Фелина и Мариэль вешали на стены тряпицы – для тепла и для уюта. Ивара я видела редко – он всё время был занят: то у Тирры, то у меня, то ещё у кого-то. Но каждый раз, когда он заходил, я спрашивала:

– Как там? Успеют?

– Успеют, – отвечал он. – До снега – успеют.

И успели. В тот день, когда я впервые встала – сама, без чужой руки, – я подошла к окну и увидела, что за стеклом бело. Снег. Первый снег. Он лёг ночью – тихо, густо, – и теперь лежал на саду, на заборе, на крыше пристройки, на поленнице. Яблони стояли чёрные, голые, но под ними – белое, чистое, светлое. Сад спал. Дом – согрелся. В окнах было тепло. Из труб шёл дым – из нашей, из пристройки. Волки затопили печку.

Я стояла у окна и смотрела на снег. Ноги ещё дрожали, голова была лёгкая, но я стояла. Сама. Впервые за неделю. За спиной послышались шаги – Марта. Она подошла, встала рядом, посмотрела на снег. Потом сказала:

– Зима.

– Зима, – согласилась я.

– Дом утеплён. Дрова в поленнице. Еда в кладовой. Оброк собран. Налог заплачен. Урожай продан. Все – под крышей. Пятнадцать человек. Все – сыты. Все – живы.

– Все – живы, – повторила я.

Марта помолчала. Потом добавила:

– Ты встала. Значит, всё. Значит, зима – не страшна.

Я обернулась и посмотрела на дом. На стол, за которым мы ели. На печку, которая топилась. На людей, которые ходили, работали, говорили. На Сальму, которая читала книгу у окна. На Гвен, которая точила нож. На Бертрана, который сидел у печи. На Хельге, который зашёл в дом – стряхнуть снег с плеч. На Астрид и Сигрид, которые что-то месили на кухне. На Фелину, Мариэль и Тирру, которые вешали травы сушиться. На Ивара, который проверял свои инструменты. На Ирму, которая перебирала банки. На Гуннара, который что-то писал в книге. На Свена и Андерса, которые вошли следом за Хельге, с дровами в руках.

Пятнадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И – своих. Я смотрела на них и думала: вот оно. То, ради чего мы работали. То, ради чего мы лечили деревья, ставили забор, собирали урожай, продавали яблоки, платили налог, собирали оброк, строили пристройку. Вот оно. Тепло. Свет. Хлеб. Снег за окном. Дом, полный людей.

Я улыбнулась. Марта посмотрела на меня и кивнула – коротко, по-своему. Потом сказала:

– Иди за стол. Бульон горячий. Хватит стоять.

Я пошла за стол. Села. Мне налили бульон. Я взяла чашку в руки и почувствовала, как тепло разливается по пальцам. За окном шёл снег. В доме было тепло. Все были рядом. И я подумала: зима. Первая зима, которую мы встретим не с пустой кладовой. Первая зима, которую мы встретим с деньгами, с зерном, с вареньем, с яблоками, с дровами, с одеялами, с теплом. Первая зима, которую мы встретим как хозяева.

Глава 37

Снег шёл два дня – и занёс усадьбу основательно. Не так, как в первый раз, когда он лёг тонким слоем и лежал красиво, – нет. В этот раз он валил густо, тяжело, без перерыва, и к утру третьего дня двор был завален по колено, а местами – по пояс. Дорожки исчезли. Поленница превратилась в белый сугроб. Телеги стояли по самые оси в снегу. Забор наполовину ушёл под нанос. Сад – голые яблони, торчащие из белого – стал похож на кладбище. Дом стоял, крыша держалась, из труб шёл дым, но вокруг – всё было белое, холодное, чужое.

Мы вышли утром – все, кто мог, – и начали разгребать. Лопатами, вёдрами, руками. Бертран и волки копали от крыльца до калитки. Гвен и Марта – от калитки до сарая. Сальма и Ирма – от дома до колодца. Астрид и Сигрид – от дома до пристройки. Фелина, Мариэль и Тирра – носили снег в вёдрах, вываливали за забор. Гуннар – расчищал дорогу к конюшне. Я – ходила между ними, помогала, где могла, и смотрела. И по мере того как снег отступал, становилось видно то, чего мы не замечали летом и осенью. То, что надо было чинить. То, что надо было исправлять. Весной. Летом. В следующем году.

Первое – крыша. Она держалась. Но в двух местах – над кладовой и над дальней комнатой – снег продавил старую солому, и в дом начала сочиться вода. Не течь – сочиться. Медленно, капля за каплей, на пол, на мешки с мукой. Мы успели подставить вёдра. Но к весне – надо перекрывать. Полностью. Не латать, не затыкать, а перекрывать. Заново. Черепицей. Или дранкой. Или чем-то, что не пропускает воду. Старая крыша отслужила своё. Она держалась на честном слове и на нашей вере. Пора было её менять.

Второе – фундамент. Дом стоял на каменном основании, но камень местами выкрошился. Под восточной стеной – той самой, где мы пристроили комнату волкам, – снег набился в щели, и когда мы его выгребли, стало видно, что кладка рыхлая. Крошится. Основание дома – подгнило. Не везде. Но местами. Весной надо было укрепить – подлить бетон, заменить камни, может, подвести новые опоры. Иначе – дом просядет. Медленно, но просядет.

Третье – колодец. Колодец был старый. Вода в нём зимой не замерзала, но её стало мало. Мы чистили его осенью, но не глубоко. Снег набился в сруб, и когда мы его разгребли, стало ясно: колодец надо чистить по-настоящему. Глубоко. До дна. Может, углубить. Может, обложить камнем заново. Иначе к весне воды не хватит. Ни на питьё, ни на полив.

Четвёртое – дорога. Дорога от усадьбы до тракта была размыта осенью и занесена снегом зимой. Летом – грязь, зимой – сугробы. Надо было её укрепить. Насыпать щебня. Проложить дренаж. Может, сделать гать через пустошь. Иначе – ни выехать, ни въехать. Ни на ярмарку, ни за продуктами, ни к деревням. Дорога – это жизнь. Дорога – это связь. Дорога – это всё.

Пятое – сарай. Сарай, в котором мы держали сено, солому, инструменты, – был старый. Крыша дырявая, стены кривые, ворота не закрываются. Волки из него переехали, но сарай остался. И он был нужен. Для сена. Для дров. Для телег. Для всего. Весной надо было его перебрать. Или перестроить. Или снести и поставить новый. На том же месте.

Шестое – забор. Забор, который мы поставили, стоял крепко. Но снег набился в щели, и когда мы его выгребли, стало видно, что два столба – у восточного угла – пошли вкривь. Их повело. Может, от мороза, может, от земли, может, от времени. Весной надо было их выправить. Или заменить. Иначе забор завалится. Не весь. Но угол. А угол – это начало.

Седьмое – окна. Окна мы утеплили. Но они были старые. Стёкла – мутные, рамы – рассохшиеся, щели – забитые мхом и тряпками. Летом надо было вставить новые стёкла. Хотя бы в двух комнатах. В тех, где мы жили. Чтобы зимой было теплее. Чтобы света было больше. Чтобы дом дышал.

Восьмое – печка. Печка топилась хорошо. Но дымоход забивался. Сажей, золой, временем. Мы чистили его, но неглубоко. К весне надо было почистить как следует. Иначе – дым пойдёт в дом. Или хуже – угар.

Девятое – пристройка. Комната волков стояла крепко. Но крыша – из досок и соломы – уже просела под снегом. И стена – каменная – в одном месте дала трещину. Небольшую, но заметную. Весной – надо было её заделать. И крышу – перекрыть. Как следует. Чтобы волки не мёрзли. Чтобы они жили.

Десятое – сад. Яблони спали. Но снег набился в развилки, и когда мы его сгребли, стало видно, что две молодые яблони – те, что мы посадили осенью, – сломало. Ветки – обломаны, стволы – треснули. Не все. Но две. Весной надо было их заменить. И посадить новые. Из тех семян, что привёз Гуннар. Чтобы сад рос. Чтобы деревьев становилось больше. Чтобы урожай был больше.

Одиннадцатое – огород. Огород Марты – под снегом. Но осенью мы видели, что земля истощена. Урожай был хороший, но земля устала. Весной надо было её удобрить. Навозом, золой, компостом. И расширить. Взять ещё земли – за домом, у пустоши. Чтобы овощей хватало. Чтобы варенье, соленья, компоты – были не только для себя, но и на продажу. Чтобы ярмарка была не только с яблоками.

Двенадцатое – люди. Пятнадцать человек. Дом – на двенадцать. Места – мало. Тесно. Спали – вповалку. Кто на кроватях, кто на тюфяках, кто на полу. Весной надо было расширяться. Ещё одна пристройка. Или вторая комната. Или – новый дом. Большой. Настоящий. Чтобы каждый спал на своей кровати. Чтобы каждый имел свой угол. Чтобы дом вмещал всех. И тех, кто ещё придёт. Потому что мы знали: придут. Ещё придут. Кто-то ещё. Потому что мы – те, кто открывает дверь.

Я стояла во дворе, смотрела на дом, на крышу, на пристройку, на сад, на забор, на колодец, на дорогу, – и в голове у меня складывался список. Длинный. На весь следующий год. Весна – крыша, фундамент, колодец. Лето – дорога, сарай, забор, окна, печка. Осень – сад, огород, пристройка. Зима – люди. Всегда – люди.

Гуннар подошёл, встал рядом. Посмотрел туда же, куда и я. Потом спросил:

– Видишь?

– Вижу, – отозвалась я.

– Это хорошо, – заметил он. – То, что видишь, – можно починить. То, что не видишь, – гниёт молча.

– Значит, будем чинить, – сказала я.

– Будем, – согласился он. – Весной. Как снег сойдёт. Начнём с крыши. Потом – фундамент. Потом – колодец. Потом – всё остальное. За год – управимся. Может, за два. Но управимся.

– Управимся, – повторила я.

Я смотрела на свой дом – старый, латаный, с дырявой крышей, с кривым забором, с треснувшей пристройкой. И думала: это не минусы. Это – задачи. Это – то, что мы сделаем. Весной. Летом. В следующем году. И в следующем. И в следующем. Потому что дом не заканчивается. Дом живёт. Дом растёт. Дом дышит. И мы – вместе с ним. Мы – его руки. Мы – его сердце. Мы – его будущее.

Я улыбнулась. Снег скрипел под ногами. Солнце – выглянуло из-за туч, впервые за два дня, – осветило белый двор, белый сад, белую крышу. И я подумала: зима – не страшна. Зима – это время спать. Дом спит. Сад спит. Земля спит. А мы – чиним. Планируем. Ждём. Весной – начнём. Весной – построим. Весной – посадим. Весной – вырастим. И тогда – снова ярмарка. Снова урожай. Снова оброк. Снова зима. И снова – мы. Вместе. Пятнадцать. И больше. Потому что мы – не закрываем дверь.

Глава 38

Разобравшись со снегом и составив список по дому, мы сели за стол – в пятнадцатый раз за зиму, – чтобы решить, что делать с тем, что внутри. Потому что снаружи – крыша, фундамент, колодец, – это понятно: весной, по порядку. А внутри – посуда, мебель, одежда – это было сейчас. Сегодня. Этой зимой. Потому что пятнадцать человек в доме на двенадцать – это тесно. А пятнадцать человек с тремя ложками, двумя ножами и одной сковородой – это не тесно. Это невозможно.

Гуннар разложил на столе лист – чистый, из тех, что привёз из Вельдена, – и обмакнул перо. Сказал:

– Пишем. Что есть. Чего нет. Что надо. Посуда – первое.

Марта начала. Она знала кладовую лучше всех – каждую чашку, каждую ложку, каждый горшок. Она перечислила:

– Чугунков – два. Один большой, один малый. Сковорода – одна. Глиняных мисок – семь. Деревянных ложек – пять. Ножей – три. Один – хороший, два – так. Ковш – один. Крынок – четыре. Горшков для варенья – тридцать две. Банок – двадцать. Противней – два. Формы для шарлоток – три. Чайник – один. Вёдер – четыре. Корыт – два. Сито – одно. Тёрка – одна.

– На пятнадцать человек, – подытожил Гуннар. – Мисок – семь. Ложек – пять. Ножей – три. Это значит – едим по очереди. Или – не едим.

– Едим по очереди, – подтвердила Марта. – С осени. Кто первый, кто второй, кто третий. Дети – первые. Потом – женщины. Потом – мужчины. Потом – кто остался. Я не жалуюсь. Но это – неправильно. Так не должно быть. Надо – чтобы всем хватило. Сразу. За одним столом.

– Значит, посуда, – сказал Гуннар. – Что надо?

Марта перечислила – быстро, по-хозяйски:

– Мисок – двадцать. Ложек – тридцать. Ножей – десять. Чугунков – ещё три. Сковород – две. Противней – три. Крынок – десять. Чашек – двадцать. Блюд – десять. Ковшей – два. Вёдер – ещё четыре. Корыто – ещё одно. Сито – ещё одно. Тёрка – ещё две. И – большой котёл. Для варенья, для бульона, для всего. Такой, чтобы на пятнадцать человек. Настоящий.

– Котёл – дорого, – заметил Гуннар. – Но – можно. Глиняный. Или медный. Медный – лучше. Медный – на всю жизнь. Я знаю кузнеца в Вельдене. Он делает. Не дешево, но – навсегда.

– Медный, – сказала Марта. – Если навсегда – медный.

Гуннар записал. Потом поднял глаза:

– Дальше. Мебель.

Тут вступила Сальма. Она отметила:

– Кроватей – три. На пятнадцать человек. Тюфяков – двенадцать. Из них шесть – набиты соломой, шесть – старые, сплюснутые. Скамей – две. Табуретов – четыре. Стол – один. Большой. Но один. Шкафов – два. Один – в кладовой. Один – в дальней комнате. Полок – несколько. Гвоздей – много. Но мебели – мало. Спать можно вповалку. Сидеть – на полу. Есть – стоя. Или по очереди.

– Значит, мебель, – сказал Гуннар. – Что надо?

Сальма подумала. Потом сказала:

– Кроватей – ещё пять. Хотя бы. Чтобы спать не на полу, а по-человечески. Столов – ещё два. Один – в пристройку волкам. Один – в дальнюю комнату. Скамей – ещё четыре. Табуретов – ещё восемь. Шкафов – ещё два. Полок – на все стены. Чтобы был порядок.

– Кровати – дорого, – сказал Гуннар. – Но можно. Столяр. В Вельдене. Или в деревне. Я знаю одного. Хромой, но руки золотые. Делает на заказ. Недорого. Из сосны. Крепко. На всю жизнь.

– Столяр, – сказала Сальма. – Хорошо. Столяр.

Гуннар записал. Потом посмотрел на меня. Я сказала:

– Одежда.

Тут вступили все. Потому что одежда – это было то, что касалось каждого. Астрид сказала:

– Рубах – мало. У кого одна, у кого две. Штанов – мало. Юбок – мало. Платьев – три. На пятнадцать. Всё латаное. Всё старое. Всё чужое. Надо шить. Новое. По размеру.

Сигрид добавила:

– Ткань есть. Холст, лён, немного сукна. Куплено осенью. Но мало. На всех не хватит. Надо ещё. И нитки. И иглы. И пуговицы. И тесьму. И шерсть. Для тёплого, зимнего.

Фелина сказала:

– Я умею шить. Мариэль умеет. Тирра – учится. Но нас трое. А одежды – на пятнадцать. Мы не успеем. Надо швею. Настоящую. Которая делает все быстро и хорошо.

– Швея, – отетил Гуннар. – В Вельдене. Или в деревне. Я знаю одну. Вдова. Муж умер. Шьёт на заказ. Берёт недорого. Работает быстро. Если дать ткань, сошьёт всё. За месяц или за два.

Гуннар записал. Потом отложил перо и сказал:

– Итак. Посуда. Мебель. Одежда. Всё можно купить или заказать. Деньги есть. Ткань есть. Зима долгая. До весны успеем. Я поеду в Вельден, как дорогу расчистят. Найду кузнеца – для котла. Столяра – для мебели. Швею – для одежды. Куплю посуду – глиняную, деревянную, медную. Куплю ткань – ещё. Нитки, иглы, пуговицы. Всё, что надо. Привезу. К весне будет.

– К весне, – повторила Марта. – Хорошо. К весне – будет.

Я сидела и смотрела на список. Длинный. На две страницы. Посуда, мебель, одежда. Всё, чего не хватало. Всё, что надо было купить. Всё, что надо было заказать. Всё, что надо было сделать. Я думала о том, что год назад у нас не было ничего. Ни посуды, ни мебели, ни одежды. Ни денег. Ни списка. Ни людей. А теперь – есть. Всё есть. И даже больше. И мы сидим и считаем не то, что потеряли, а то, что надо купить.

Я взяла перо и написала внизу списка, своей рукой: «И зеркало. Хотя бы одно. Чтобы видеть себя. Чтобы помнить, кто мы».

Глава 39

Когда список был дописан – посуда, мебель, одежда, зеркало, – Гуннар отложил перо и задал вопрос, который висел в воздухе с самого начала:

– Деньги. Сколько у нас есть – я знаю. Сколько надо – я тоже знаю. Разница – вот. – Он постучал пальцем по цифре внизу списка. – Эту разницу надо где-то взять. Зимой. Пока ярмарка не закрыта. Пока дороги не замело окончательно. Думаем.

Марта начала первой – как всегда. Она сложила руки на столе и заговорила ровно, по-хозяйски:

– Варенье. У нас тридцать две банки. Мы оставили себе двадцать. Двенадцать – можно продать. На ярмарке. Зимой. Вельден – город. Там едят варенье. Там платят за варенье. Я знаю цену. Одна банка – четыре медяка. Двенадцать банок – сорок восемь медяков. Это – половина котла. Или три кровати. Или ткань на всех.

– Варенье можно и продать, – согласился Гуннар. – Но его мало. Двенадцать банок – это не деньги. Надо больше.

– Уксус, – сказала Ирма. Она говорила редко, но когда говорила – слушали все. – Я делаю уксус. Из яблок. Из паданцев. Из того, что не пошло на варенье. У меня шесть больших бутылей. В холодной. Они уже готовы. Кислые. Крепкие. Уксус дороже варенья. В городе его охотно берут и для еды, и для лечения, и для сохранения. Одна бутыль – десять медяков. Шесть бутылей – шестьдесят. Это – ещё половина котла. Или – три кровати. Или ткань на всех.

– Уксус – хорошо, – кивнул Гуннар. – Но тоже мало. Шестьдесят плюс сорок восемь – сто восемь. Котёл – двести. Кровати – триста. Ткань – сто. Надо больше.

– Пироги, – заметила Астрид. – Мы умеем и делаем их. Мы продавали на ярмарке. Их брали, хорошо брали. Зимой будут брать ещё лучше, потому что холодно. Потому что горячий пирог – это тепло. Мы можем печь каждый день. Двадцать пирогов. Тридцать. Сорок. И везти в город. На ярмарку. Или просто на площадь. Или по улицам. С телеги. Горячие. С пылу. С жару. Один пирог – два медяка. Сорок пирогов – восемьдесят медяков. За день. За два – сто шестьдесят. За неделю – пятьсот.

– Пироги – хорошо, – снова кивнул Гуннар. – Но зимой? Успеем ли? Доедем ли? Не остынут ли?

– Доедем, – ответила Гвен. – Я повезу. Или Бертран. Или волки. Дорога есть. Снег расчистим. Телега – крепкая. Лошадь – выносливая. Доедем. Не остынут. Укутаем. В солому. В тряпки. В одеяла. Горячие довезём. Я знаю. Я возила.

– Шарлотки, – напомнила я. – Шарлотки – это то, чего здесь нет. Мы продавали их на ярмарке. Их брали. Их спрашивали. Пекари приходили. Просили рецепт. Я не дала. Значит, мы – единственные, кто делает шарлотки. В Вельдене. В округе. Может, в стране. Шарлотка дороже пирога. Потому что новое, необычное, вкусное. Одна шарлотка – четыре медяка. Двадцать шарлоток – восемьдесят. Сорок – сто шестьдесят. За день. За неделю – пятьсот.

– Шарлотки – хорошо, – сказал Гуннар. – Очень хорошо. Но мука. Сахар. Яблоки. Всё – есть. Но на сколько? На месяц? На два?

– Яблоки, – напомнил Бертран. Все посмотрели на него. Он говорил редко – но когда говорил, это было важно. – У нас двести яблок. В соломе. В ящиках. Они лежат, не портятся. Мы можем продать. Просто. Яблоки. На ярмарке. Зимой. Свежие яблоки зимой – дорого. Одно яблоко – медяк. Двести яблок – двести медяков.

– Яблоки – хорошо, – сказал Гуннар. – Но жалко. Яблоки – на весну. На семена. На новые деревья. Если продадим, не посадим. Если не посадим – не будет урожая. Если не будет урожая – не будет денег. На следующий год. Надо думать.

– Можно половину, – заметила Марта. – Сто яблок – продать. Сто – оставить. На семена. На еду. На весну. Так – и деньги. И – будущее.

– Половину, – согласился Гуннар. – Хорошо. Сто яблок – сто медяков. Плюс – варенье. Плюс – уксус. Плюс – пироги. Плюс – шарлотки. Всё вместе – вот. – Он написал цифру. – Это – больше, чем надо. Этого хватит на всё.

– Значит, – сказала я, – работаем. Все. Пироги – Астрид и Сигрид. Шарлотки – мы вместе. Варенье – Марта и Фелина. Уксус – Ирма. Яблоки – Бертран и волки. Поездки – Гвен и Гуннар. Ярмарка – каждую неделю. Пока дороги открыты. Пока снег не завалил.

Я сидела и смотрела на список. На цифры. На имена. На план. Я думала о том, что мы не просто выживаем. Мы зарабатываем.

Глава 40

Разговор о животных начался не за столом, а во дворе, когда Бертран вышел утром чистить лошадей, а я пошла за ним, чтобы посмотреть, как они зимуют. В конюшне стояли четыре лошади. Наши две – гнедая кобыла, старая и хромая, и вороной мерин, молодой и выносливый. И ещё две, которые пришли вместе с волками и эльфами: серая кляча Хельге, тощая, но жилистая, и старая лошадь Ивара, спокойная, как корова. Все четыре были сытые, гладкие, тёплые – Бертран чистил их каждое утро, молча, по очереди.

Я спросила:

– Бертран, четырёх лошадей хватит?

Он не сразу ответил. Провёл щёткой по крупу мерина, потом по шее кобылы. Потом заметил:

– Для езды хватит. Для телег хватит. Для двоих – тем более. Но для пахоты, для тяжестей, для сена, для дров – всё равно мало. Четыре – это лучше, чем две. Но для земли, для сада, для хозяйства надо ещё. Может, одну. Может, двух. Когда будут деньги.

– Лошадей дорого, – сказала я. – Корм, сено, овёс – всё дорого. Конюшня старая, но места хватает. Четырёх прокормим. Пятую – не знаю.

– Значит, – сказал Бертран, – не лошадей пока. Других.

– Каких других?

Он отложил щётку и посмотрел на меня. Впервые за всё время прямо, долго. Потом сказал:

– Корову. Одну или двух. Молоко, масло, сыр, творог. Для пятнадцати мало, но лучше, чем ничего. Корова ест сено, солому, траву. Летом пасётся, зимой стоит в стойле. Стойло можно сделать в сарае – там место, там тепло, если утеплить, если починить. Корова не лошадь. Корова проще. Корова нужнее.

– Корова, – повторила я. – Это молоко. Это масло. Это сыр. Это творог. Для пятнадцати мало, но для детей. Для Тирры. Для всех. Молоко – это жизнь. Это не роскошь. Это необходимость.

– Да, – сказал Бертран.

Он помолчал. Потом добавил:

– Куры. Десять, двадцать. Яйца, мясо, перья, пух. Куры едят всё: зерно, отходы, траву. Летом гуляют, зимой в курятнике. Курятник можно сделать в сарае или отдельно, небольшой, из досок и соломы. Куры есть всегда, если корм, если тепло, если забота.

– Куры, – повторила я. – Это яйца. Это мясо. Это перья. Это пух. Для подушек, для одеял, для продажи.

Бертран кивнул. Потом сказал:

– Свинья. Одна или две. Мясо, сало, кожа. Свинья ест всё: отходы, овощи, жёлуди. Летом пасётся, зимой в сарае. Свинья быстро. Свинья много. Свинья на зиму, на мясо, на продажу. Свинья выгодно, если корм, если место, если время.

Я согласилась. Свинья – это мясо, сало, кожа. Это на зиму, на продажу. Свинья хорошо, но свинья – это грязь, это запах, это работа.

Бертран молчал. Потом сказал:

– Коза. Одна или две. Молоко, шерсть, пух. Коза ест всё: кусты, траву, сено. Коза недорого. Коза проще коровы. Коза меньше. Коза для шерсти, для пуха, для молока. Для детей. Для всех.

Я покивала, соглашаясь

Бертран замолчал. Я стояла и смотрела на лошадей. Четыре. Гнедая кобыла. Вороной мерин. Серая кляча. Спокойная лошадь Ивара. Старые и молодые, хромые и выносливые. Я думала о том, что нас пятнадцать человек. Что зима долгая. Что весна далеко. Что еды хватит, но не на всё. Молоко нужно. Яйца нужны. Мясо нужно. Шерсть нужна. Всё нужно. Но не всё сразу. Постепенно. Корова первая. Потом куры. Потом коза. Потом свинья. Может, вторая корова. Может, вторая коза. Может, ещё лошадь. Когда будут деньги. Когда будет место. Когда будет корм. Когда будет время.

Я вернулась в дом и сказала Марте:

– Бертран говорит, нужны корова, куры, коза. Может, свинья. Что скажешь?

Марта сидела за столом с книгой. Она подняла глаза и посмотрела на меня. Потом сказала:

– Корова да. Куры да. Коза да. Свинья – подумаем. У нас пятнадцать человек. У нас дом. У нас сад. Свинью можно завести и потом. Весной. Летом. Когда будет тепло. Когда будет место. Когда будет корм.

– Согласна, – сказала я. – Корова первая. Куры вторые. Коза третья. Свинья потом.

– Корова откуда? – спросила Марта. – Купить дорого. Взять у кого? В деревне? У старосты? У мужиков? Они продадут, если есть деньги. Если недорого. Если в долг. До весны. До урожая. До ярмарки.

– Гуннар, – сказала я. – Он знает всех. Он знает, у кого корова, у кого тёлка, у кого бычок. Он найдёт.

– Гуннар договорится, – согласилась Марта. – Хорошо. Корова через Гуннара. Куры через деревню. Коза через Гуннара. Свинья потом.

– Где держать? – спросила я. – Конюшня для лошадей. Сарай для сена. Пристройка для волков.

Марта подумала. Потом сказала:

– Сарай большой. Там есть место. Там хранятся сено и солома. Корова может жить в сарае, в углу. Стойло из досок и соломы. Тепло. Сухо. Куры в сарае или отдельно. Маленький курятник из досок и соломы, рядом. Коза в сарае, с коровой или отдельно. Места хватит, если утеплить, если починить, если сделать.

– Сделаем, – сказала я. – Весной, как снег сойдёт. Сарай починим. Стойло сделаем. Курятник сделаем. Всё сделаем. А пока решаем. Планируем. Считаем.

– Считаем, – кивнула Марта. – Корова одна. Молоко ведро в день, может, меньше. Зимой меньше, летом больше. Ведро на пятнадцать. По кружке. Детям больше, взрослым меньше. Масло из сливок. Сыр из творога. Творог из молока. Всё своё. Всё дома. Всё наше.

– Куры, – отметила я. – Двадцать. Яйца двадцать в день, может, меньше. Зимой меньше, летом больше. Двадцать яиц на пятнадцать. По яйцу. Детям два, взрослым один. Мясо, когда старые, когда лишние, когда праздник. Перья на подушки. Пух на одеяла. Всё своё. Всё дома. Всё наше.

– Коза, – напомнила Марта. – Одна. Молоко литр в день, может, больше. Шерсть два раза в год. Пух два раза в год. Шерсть на носки, на варежки, на одеяла. Пух на подушки, на тёплое. Всё своё. Всё дома. Всё наше.

– Свинья, – сказала я. – Одна. Мясо на зиму. Сало на год. Кожа на обувь, на всё. Но потом. Весной. Летом. Когда будет время. Когда будет место. Когда будет корм.

– Потом, – согласилась Марта. – Свинья потом.

Мы сидели и считали. Долго. Подробно. По-хозяйски.

А впереди была зима со снегом, морозами, непроходимыми дорогами.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ.