Текст книги "Яблочный бизнес мадам попаданки (СИ)"

Автор книги: Надежда Соколова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 28

Домой мы вернулись к вечеру – усталые, но лёгкие. Телега катилась вниз по холму, и я ещё издалека увидела, что у калитки стоят все. Сальма, Ирма, Бертран, Ивар, Астрид, Сигрид, Фелина, Мариэль, Тирра. Они ждали. Тирра первая побежала навстречу, и я поняла, что она уже знала – по звуку колёс, по скрипу нашей телеги, – что это мы.

Я спрыгнула на землю, и Тирра тут же вцепилась мне в руку. Сальма подошла, посмотрела на телегу – полную, с мешками, с узлами, – и спросила:

– Продали?

– Продали, – сказала я. – Всё. До последней шарлотки.

– И?

– И заработали. Больше, чем думали.

Сальма выдохнула. Я видела, как у неё дрогнули плечи – чуть-чуть, но я видела. Ирма подошла, молча кивнула. Бертран взял лошадь под уздцы. Гвен спрыгнула с телеги и пошла разгружать. А Марта вылезла последней, отряхнула передник и сказала:

– Сначала – в дом. Потом – считать. Не на крыльце же.

Мы вошли. Дом встретил нас теплом, запахом хлеба – Ирма испекла к нашему возвращению, – и тишиной, которая бывает только там, где все ждут. Мы сели за стол – все двенадцать, – и Гуннар поставил перед собой сумку. Ту самую, кожаную, с застёжками, в которой лежали деньги. Он открыл её, высыпал монеты на стол – серебро, медь, немного золота, – и стол зазвенел. Все замолчали. Тирра раскрыла глаза. Астрид и Сигрид переглянулись. Фелина подалась вперёд. Сальма смотрела на монеты, и на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше. Не жадность. Не облегчение. Что-то похожее на уважение – к себе, к нам, к тому, что мы сделали.

Гуннар разложил монеты по кучкам. Потом взял книгу, открыл её на чистой странице, обмакнул перо в чернила и сказал:

– Считаем. По порядку. Первое – налог казне. Пока мы живём на этой земле и владеем ею, мы платим короне. Это не обсуждается. Это первое. Если не заплатим – придут с солдатами, и всё, что мы сделали, пойдёт прахом. Сколько? Я посчитал по ставке для нашего надела. Вот.

Он написал цифру. Она была большая – почти треть всего, что мы заработали. Но никто не спорил. Марта кивнула. Я кивнула. Даже Гвен, которая всегда спорила, промолчала. Она знала: налог – это святое. Налог – это жизнь.

– Второе, – продолжил Гуннар. – Крестьяне. Те, что помогали с забором. Гнилые Ключи. Пятеро мужиков. Трое сыновей старосты, сосед с кривой ногой, вдовец с дочерьми и молодой парень. Мы обещали им по корзине яблок с дерева. Яблоки мы продали. Значит, платим деньгами. По справедливой цене. Сколько? Я посчитал – вот.

Он написал вторую цифру. Меньше первой, но всё равно заметную. Я помнила этих мужиков. Помнила, как они пришли, как работали, как Гунн сказал: «Дерево не мучается. Дерево отдаёт». Я помнила, что мы обещали. Я не собиралась обманывать. Гуннар не собирался тем более.

– Третье, – сказал он. – Оплата труда. Всем, кто работал. Нам – двенадцати. Не поровну – по вкладу. Марта – за кладовую и счёт. Ирма – за травы и лечение. Гвен – за лес. Бертран – за лошадей и охрану. Сальма – за бумаги и письма. Ивар – за лечение. Астрид и Сигрид – за кухню и варенье. Фелина, Мариэль, Тирра – за дом и сад. Я – за управление. Валентина – за всё.

– Поровну, – сказала я. – Всем поровну. Без «по вкладу». Мы не наёмные. Мы – свои. Если кто-то работал меньше – значит, был больной или не мог. Все ели из одного котла. Все получат одинаково.

Гуннар посмотрел на меня. Потом на Марту. Марта кивнула. Гуннар написал ещё одну цифру – третью.

– Четвёртое, – сказал он. – Запасы на зиму. Мука, крупа, соль, масло, сахар, ткани, инструменты, бумага, чернила, воск. Всё, что мы уже купили, – вот. И ещё – то, что надо купить. Одеяла. Тёплые вещи. Дрова. Свечи. Мыло. Всё, что нужно пережить зиму.

Он написал четвёртую цифру. Потом отложил перо и сказал:

– Пятое. Остаток. То, что останется после всего. Я предлагаю: половину – в сундук. На чёрный день. На бумаги для Сальмы. На суд, если понадобится. На будущее. Вторую половину – на следующий год. На семена. На саженцы. На расширение. На то, чтобы сад стал больше. Чтобы деревьев стало больше. Чтобы урожай был больше. Чтобы мы не просто выжили – чтобы мы жили.

Он замолчал. Все смотрели на монеты. Потом Марта сказала:

– Правильно. Всё правильно. Налог – первое. Крестьяне – второе. Свои – третье. Зима – четвёртое. Остальное – в сундук и на будущее. Я согласна.

Все согласились.

Гуннар разложил деньги по кучкам. Налог – в одну. Крестьянам – в другую. Своим – в третью. На зиму – в четвёртую. Остаток – в сундук. Он работал долго, аккуратно, пересчитывая каждую монету по два раза. Потом закрыл книгу, убрал перо и сказал:

– Всё. Баланс подведён. Налог я отвезу в город завтра. Крестьянам – отвезём в Гнилые Ключи послезавтра. Своим – раздам сегодня. Остальное – в сундук, под половицу.

Он встал, ушёл в дальнюю комнату, вернулся с сундучком. Открыл, положил туда остаток – золото, серебро, – и закрыл крышку. Потом спрятал сундук под половицу. Вернулся, сел. И только тогда – впервые за весь вечер – улыбнулся.

– Всё, – сказал он. – Теперь мы не просто выжившие. Мы – хозяева. С землёй. С деньгами. С налогом. С будущим.

Я сидела за столом и смотрела на своих. Двенадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И – своих. Я думала о том, что год назад я была никем. Офисным клерком. Одинокой женщиной в панельной девятиэтажке. Человеком без дома, без семьи, без будущего. А теперь у меня был дом. Сад. Земля. Урожай. Деньги. Налог. Крестьяне. Двенадцать человек, которые пришли ко мне, потому что им некуда было идти, и остались, потому что я не закрыла дверь. И я платила налог короне. И платила крестьянам. И платила своим. И откладывала на будущее. Как хозяйка. Как настоящая. Как та, кем я стала.

Я взяла чашку чая – Ирма налила всем, – и подняла её. Не для тоста. Просто так. Просто чтобы почувствовать тепло в руках. И сказала:

– За нас. За то, что мы дожили. За то, что мы вырастили. За то, что мы продали. За то, что мы – вместе.

– За нас, – хором ответили они.

И мы выпили. Чай был горячий, тёмный, душистый. За окном шумел сад – голый, пустой, отдохнувший. А в доме было тепло. И сытно. И полно. И – впервые за всё время – спокойно.

Глава 29

Через два дня после ярмарки Гуннар отправил налог в казну. Магвестник – тощий, серый, похожий на крупную ласточку, с блестящими чёрными глазами и лапками, которые умели держать предметы, – появился ещё весной. Я тогда не поняла, что это такое. Он сидел на заборе, смотрел на нас и ждал. Гуннар объяснил: корона присылает его каждый год, весной, чтобы напомнить о налоге, и ждёт возвращения осенью. Если налог не отправить – весной придёт другой вестник. Уже не с напоминанием. С проверкой.

Гуннар положил деньги в кожаный мешочек, запечатал его воском, привязал к лапке вестника – тот сидел смирно, как будто понимал, что от него требуется, – и сказал:

– В казну. От владельца холма. Налог за год.

Вестник посмотрел на него, потом на меня. Моргнул. И улетел. Я смотрела, как он поднимается над садом, над забором, над холмом, и исчезает в сером небе. И думала: налог заплачен. Впервые. Настоящий. Наш. Корона знает, что у холма есть хозяйка. Хозяйка, которая платит. Хозяйка, которую нельзя прогнать просто так. Теперь мы были не спорной землёй. Мы были налогоплательщиками. А налогоплательщиков не трогают. Налогоплательщиков защищают.

На следующее утро мы поехали в деревню. Втроём – я, Гуннар и Бертран. Две телеги: наша, рассохшаяся, и вторая, которую Гуннар взял у старосты Гнилых Ключей накануне – в обмен на обещание привезти яблок. На первой телеге ехали мы с Гуннаром, на второй – Бертран. Лошадей запрягли наших: вороного мерина в первую, гнедую кобылу во вторую. Кобыла была старая, но шла ровно, и Бертран правил ею молча, как всегда.

Мы ехали в Гнилые Ключи – первую деревню. Ту самую, где началось всё: где мы нанимали мужиков на забор, где староста подвозил Марту с продуктами, где я стояла на завалинке и говорила, что договор отменяется. Ту самую, где староста знал меня лучше всех – и где мне предстояло теперь не просить, а требовать.

Дорога была знакомой. Пустошь, тропа, поворот, холм. К полудню мы были на месте. Деревня встретила нас тишиной – не враждебной, а настороженной. Куры разбежались, собаки залаяли, но люди не вышли. Только староста – тот самый, с обветренным лицом и медленной речью, – стоял у своей избы. Ждал. Знал, что приедем.

Я спрыгнула с телеги первой. Гуннар – за мной, с папкой в руке. Бертран остался у лошадей – не потому, что боялся, а потому, что так было надо: он стоял и смотрел, и его молчание было громче любых слов. Староста шагнул навстречу. Поклонился – коротко, не низко, но поклонился. Впервые. Раньше он не кланялся.

– Хозяйка, – сказал он. – Приехали.

– Приехала, – ответила я. – Считать будем.

Гуннар открыл папку, достал список – тот самый, составленный ещё летом, – и сказал ровно:

– Оброк. С этой деревни. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой – что можете. Долги за прошлые годы не требуем. Только этот год. Вот список: что нужно, сколько, в какие сроки.

Староста взял список, посмотрел. Читал он плохо – я видела, как он водит пальцем по строчкам, – но разобрал. Потом поднял глаза и вздохнул:

– Зерна столько нет. У нас год был плохой. Половину можем дать сейчас, половину – к зиме.

– Половину сейчас, – сказал Гуннар. – Остальное – к первому снегу. Если не будет – приедем снова. С судьёй. Понял?

– Понял, – ответил староста.

Он позвал мужиков. Они вышли из дворов – неохотно, но вышли. Начали носить мешки с зерном, связки лука, корзины с репой, горшки с маслом. Бертран принимал всё, складывал на вторую телегу, записывал – точнее, запоминал, потому что писать он не умел, но помнил всё до последнего мешка. Гуннар стоял рядом со списком и отмечал. Я стояла в стороне и смотрела. Мужики работали молча. Бабы выглядывали из-за плетней. Дети смотрели на нас с любопытством – на женщину в простом платье, которая стояла прямо и не отводила глаз.

Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек – тяжёлый, с чем-то звенящим.

– Это, – сказал он, – то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.

Я взяла мешочек. Он был лёгкий – меди там было немного, – но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону – хозяйке.

– Спасибо, – сказала я. – Заплатили. Теперь – слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком – просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда – помогу. Если будет обман – накажу. Так и будем жить. Понял?

– Понял, – сказал староста.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал – тихо, так, чтобы никто не слышал:

– Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это – по-хозяйски.

Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла, – и мешочек с медью. Дорога домой была длинной, но я не чувствовала усталости. Я чувствовала другое. Что-то, чему не знала названия. Может быть, гордость. Может быть, ответственность. Может быть, то самое чувство, которое бывает у человека, который впервые в жизни делает не для себя – для других. Для земли. Для деревни. Для будущего.

Гуннар ехал рядом и молчал. Потом сказал:

– Хорошо. Первая деревня – самая трудная. Дальше будет легче. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка – они услышат, что Гнилые Ключи заплатили. И заплатят тоже. Не сразу. Но заплатят.

– Значит, завтра – Верхние Ключи? – спросила я.

– Завтра – отдых, – сказал Гуннар. – Послезавтра – Верхние. Потом – Заречье. Потом – Сосновка. По одной. Не спеша. Чтобы каждая деревня видела: хозяйка приезжает. Хозяйка считает. Хозяйка возвращается.

– Хорошо, – ответила я. – Так и сделаем.

Мы вернулись домой к вечеру. Телеги разгрузили – зерно в кладовую, овощи в подпол, масло в холодную комнату. Марта пересчитала всё, записала в книгу. Фелина помогла. Мешочек с медью я отдала Гуннару – он положил его в сундук, к остальным деньгам. Сундук стал тяжелее. Дом стал полнее. Жизнь стала прочнее.

Вечером мы сидели за столом – все двенадцать. Ели кашу с маслом, пили чай, ели яблоки – те, что оставили себе, лучшие. Тирра играла с сахарным петушком, которого я привезла ей с ярмарки. Сальма читала какую-то книгу – ту, что купил ей Гуннар в городе. Астрид и Сигрид обсуждали, какие варенья варить в следующий раз. Ивар что-то писал – может, рецепт, может, заметки. Гвен точила нож. Бертран смотрел в огонь. Марта считала. Ирма перебирала травы. Фелина, Мариэль и Тирра сидели рядом и молчали – сытые, спокойные, дома.

Я смотрела на них и думала: мы заплатили налог. Мы расплатились с крестьянами. Мы собрали первый оброк. Мы продали первый урожай. Мы купили муку, сахар, соль, масло, ткани, инструменты, бумагу, чернила, воск, сладости. Мы вернулись домой. Мы сели за стол. Мы едим. Мы пьём чай. Мы живём.

И впереди – зима. Первая зима, которую мы встретим не с пустой кладовой. Первая зима, которую мы встретим с деньгами, с зерном, с вареньем, с яблоками, с дровами, с одеялами, с теплом. Первая зима, которую мы встретим – как хозяева. Настоящие. Свои.

Глава 30

Оброк с остальных деревень собирали в том же составе – я, Гуннар и Бертран, на двух телегах. Только теперь мы ехали не в Гнилые Ключи, а дальше – по очереди, по одной деревне, с промежутком в день, чтобы не спешить, чтобы каждая деревня видела нас отдельно, чтобы слух шёл впереди нас, но не обгонял.

Верхние Ключи встретили нас иначе, чем Гнилые. Староста – тот самый сухой, жилистый мужик с седой бородой, который читал бумаги и говорил, что у него брат писец в городе, – вышел навстречу сам, без вызова. Он уже знал. Слух дошёл. Он посмотрел на наши телеги, на Бертрана, на Гуннара с папкой, на меня – и сказал:

– Заплатим. Сколько скажете.

– По уговору, – сказал Гуннар. – Столько же, сколько Гнилые Ключи. Зерном, овощами, маслом. Деньгами – если есть.

– Есть, – сказал староста. – Немного. Но есть.

Мужики вышли сами – без понуканий, без ворчания. Носили мешки, корзины, горшки. Бертран принимал, складывал, запоминал. Гуннар отмечал в списке. Я стояла и смотрела. Верхние Ключи были богаче Гнилых – избы крепче, огороды больше, скот сытее. И оброк они дали больше. Не потому, что я просила, – потому, что староста решил: лучше отдать сейчас, чем потом объясняться с судьёй. Я видела это по его глазам. Он был не рад. Но он был умён. Умные люди платят вовремя.

Когда телеги наполнились, староста подошёл ко мне и сказал:

– Хозяйка. Брат мой, писец, говорил со мной. Он сказал: бумаги у вас настоящие. Он проверял. Печать подлинная. Так что мы ваши. По закону. И по совести. Барон нам врал. Вы – нет. Я это вижу.

Он поклонился – глубже, чем староста Гнилых Ключей. Я кивнула. Мы уехали.

Заречье стояло за ручьём – маленькая деревня, дворов двенадцать, покосившиеся плетни. Староста – молодой мужик с хитрыми глазами, который в прошлый раз побледнел, увидев дарственную, – встретил нас у околицы. Он не стал ждать, пока мы подъедем. Он вышел сам. И за ним – мужики. Почти все. Они стояли вдоль дороги, и я поняла: они ждали. Они готовились. Они решили.

– Хозяйка, – сказал молодой староста. – Мы собрали. Вот.

Он показал на телегу, стоявшую у его двора, – не нашу, а свою, деревенскую, уже нагруженную. Мешки с зерном, корзины с репой, луком, горшки с маслом, мёдом. Всё было готово. Они собрали оброк заранее – до того, как мы приехали. Я смотрела на эту телегу и не знала, что сказать. Я ждала сопротивления. Я готовилась к спорам. А они – собрали.

– Почему? – спросила я.

Молодой староста опустил глаза. Потом поднял – и сказал честно:

– Потому что вы приехали. В прошлый раз. Не побоялись. И бумаги показали. И не стали нас наказывать за прошлое. Мы думали – вы как барон. Приедете, возьмёте, уедете. А вы – не уехали. Вы вернулись. Мы поняли: вы останетесь. А если останетесь – лучше с вами дружить. Чем ссориться.

Я кивнула. Мы перегрузили их мешки на наши телеги. Гуннар отметил в списке. Бертран принял. Я поблагодарила. Мы уехали.

Сосновка была последней – дальняя деревня у самого леса, дворов пятнадцать, крепкие избы, хороший скот. Староста – тот самый крупный мужик с красным лицом, который в прошлый раз был пьян и кричал «убирайся», – встретил нас трезвым. Он стоял у околицы, с ним – двое сыновей. Он смотрел на нас, и я видела, что он готовился. Не к драке – к разговору. Он ждал.

– Хозяйка, – сказал он. – Я тогда… – он запнулся, – … был пьян. Сказал лишнее. Простите.

– Прощаю, – сказала я. – Один раз. Оброк собрал?

– Собрал, – сказал он. – Не всё. Половину. Вторую половину – к первому снегу.

– Хорошо, – сказала я. – Половину сейчас. Половину – к снегу. Если не будет – приедем снова.

– Будет, – сказал староста. – Я слово дал. Держу.

Мужики вынесли мешки, корзины, горшки. Бертран принял, сложил, запомнил. Гуннар отметил. Я стояла и смотрела. Сосновка была самой дальней, самой богатой, самой упрямой. Но и она – заплатила. Потому что поняла: хозяйка не уедет. Хозяйка вернётся. И если не заплатить – придётся объясняться.

Когда мы уезжали, староста сказал – громко, чтобы слышали все:

– Хозяйка! Приезжайте зимой. У нас мёд хороший. И дичь. И баня. Приезжайте.

Я обернулась и кивнула. Мы поехали домой. Две телеги, полные до краёв. Зерно, овощи, масло, мёд, дичь, кожи, шерсть. Всё, что деревни отдали. Всё, что мы собрали. Всё, что теперь наше – по уговору, по закону, по праву.

Дорога домой была долгой. Мы ехали молча. Гуннар считал что-то в уме, шевеля губами. Бертран правил лошадьми. Я смотрела на дорогу, на поля, на перелески, на небо, которое становилось осенним – серым, низким, с тяжёлыми облаками. Я думала о том, что мы объехали все четыре деревни. Все четыре – заплатили. Не сразу, не полностью, но заплатили. Впервые за двадцать лет. Хозяину. Настоящему. Мне.

Я вспомнила, как стояла в саду зимой – одна, с топориком и ведром, – и не знала, выживу ли. Вспомнила, как барон приезжал смотреть на «новую хозяйку» и осматривался, как будто усадьба уже его. Вспомнила, как Сальма пришла с котомкой, как Ивар привёл сестёр, как Гуннар вошёл в калитку с саквояжем. Вспомнила, как мы лечили деревья, кормили землю, ставили забор, собирали урожай, продавали яблоки на ярмарке, платили налог, платили крестьянам, собирали оброк. Вспомнила – и поняла, что всё это было не зря. Всё это было – для этого. Для этого вечера. Для этого возвращения. Для этих телег, полных зерна. Для этого дома, который ждёт нас впереди – с огнём в окнах, с людьми, с теплом.

Мы вернулись к ночи. Усадьба встретила нас светом, запахом хлеба, голосами. Все вышли – Марта, Сальма, Ирма, Гвен, эльфийки, Ивар. Разгружали телеги в темноте, при фонарях. Зерно – в кладовую. Овощи – в подпол. Мёд – в холодную. Кожи – в сарай. Всё – по местам. Всё – под замок. Всё – учтено.

Потом мы сели за стол. Все двенадцать. Ели кашу с мёдом – первый раз с мёдом, – пили чай. Гуннар подвёл итог: оброк собран со всех четырёх деревень. Не полностью, но собран. Остальное – к зиме. Налог – заплачен. Урожай – продан. Деньги – в сундуке. Зима – не страшна.

Я сидела и смотрела на своих. Двенадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И – своих. Я думала о том, что теперь у нас есть не только холм, сад, дом, деньги, урожай. Теперь у нас есть – земля. Четыре деревни. Четыре места, где нас знают. Четыре места, где нас ждут. Четыре места, где мы – хозяева. Настоящие. Свои.

За окном шумел осенний ветер. Сад стоял голый. Но я знала: весной он зацветёт снова. И деревни заплатят снова. И урожай будет снова. И жизнь будет – снова. Потому что мы не просто выжили. Мы – укоренились. Как яблони. Как забор. Как дом. Как всё, что мы построили своими руками.

Я взяла чашку чая и улыбнулась. Где-то далеко, за пустошью, за трактом, за рекой, стоял город Вельден – с ярмаркой, с пекарями, которые ждали наших шарлоток. Где-то там лежало пепелище барона – зарастающее травой, забытое. Где-то там шли дороги, которые мы ещё не прошли. Но это всё было – потом. А сейчас – чай.

Глава 31

После оброка мы устроили перебор припасов – большой, основательный, какого ещё не было. Марта сказала:

– Пока не ляжет снег, надо знать, что у нас есть.

И мы взялись. Все двенадцать – кто в кладовой, кто в подполе, кто в сарае, кто в холодной комнате. Фелина взяла книгу и перо. Гуннар – список. Марта – главный счёт. Я – ходила между ними и смотрела.

Начали с кладовой. Мука – четыре мешка, полных, тяжёлых. Крупа – три мешка: ячневая, пшённая, какая-то местная, название которой я не знала. Горох – полмешка. Соль – мешок, плотный, ещё не початый. Сахар – маленький мешочек, серый, крупный, берегли его пуще золота. Масло – две большие банки топлёного, одна – постного. Мёд – три горшка, густой, тёмный, пахнущий лесом. Варенье – тридцать две банки, рядами, как солдаты. Яблоки – в соломе, в ящиках, в мешках: ещё штук двести, крупных, крепких, те, что мы оставили себе. Пироги – нет, пироги съели. Шарлотки – тоже. Но варенье, яблоки, мука – были.

Пошли в подпол. Репа – четыре корзины. Морковь – три. Свёкла – две. Лук – связки под потолком, штук двадцать. Капуста – кочанов десять, плотных, тугих. Гартины – два мешка, те самые, из леса, сладковатые, сытные, которые спасли нас в голодные дни. Картофель – полмешка. Тыква – три больших, оранжевых, тяжёлых. Соленья – банки, горшки, кадки: огурцы, капуста, грибы. Рыба – вяленая, в мешке, штук тридцать. Мясо – вяленое, в тряпице, небольшой кусок; и сало – в горшке, топлёное, с чесноком.

Пошли в холодную комнату. Сыр – два круга, твёрдых, жёлтых. Творог – в горшке, под тряпицей. Молоко – в крынках, но его надо было выпить в ближайшие дни. Яйца – в корзине, штук сорок, переложены соломой. Птица – две тушки, копчёные, подвешены к потолку. Дичь – от Бертрана: заяц, ещё один заяц, какая-то птица. Всё – в холодной, всё – на морозе, который уже начинался по ночам.

Пошли в сарай. Дрова – поленница, большая, на всю зиму, может, больше. Сено – для лошадей, два стога. Солома – для тюфяков, для утепления, для укрытия. Кожи – от зайцев, от птицы, от того, что приносил Бертран; выделанные, мягкие, готовые на шапки, на рукавицы, на продажу. Шерсть – откуда-то, от овец, которых мы не держали, – купленная, в мешках, для пряжи. Ткань – холст, лён, немного сукна, купленного на ярмарке. Одеяла – три новых, тёплых, ватных, которые я купила в Вельдене; и старые, латаные, которые мы сшили сами. Свечи – пучки, восковые и сальные. Мыло – куски, простое, серое, но своё. Верёвка – мотки. Гвозди – коробка. Смола – горшок. Инструменты – топоры, пилы, молотки, ножи, лопаты, тяпки, серпы.

Потом сели за стол. Гуннар разложил список. Фелина открыла книгу. Марта села во главе и сказала:

– Считаем. Что есть – то есть. Чего нет – то надо купить. Пока дороги открыты. Пока ярмарка. Пока деньги есть.

И мы начали. По очереди – каждый говорил, чего не хватает.

Марта сказала:

– Муки хватит до конца зимы. Крупы – тоже. Соли – хватит. Сахара – мало. Если хотим варенье варить и на продажу – надо ещё сахара. Масла – хватит. Мёда – хватит. Варенья – хватит, даже на продажу останется.

Ирма подхватила:

– Трав – хватит. Но нужны мази. Для рук, для ног, для спины. Нужен воск – для свечей и для мазей. Нужно масло – не пищевое, а для лечения. Нужны бинты – холст есть, но надо нарезать. Нужны иглы – для шитья. Нитки – есть, но мало. Надо купить.

Гвен сообщила:

– Лес – есть. Дичь – есть. Но надо соли больше – для засолки. Надо бочки – для капусты, для грибов, для рыбы. Бочки есть, но мало. Надо купить. И надо сети – для рыбы. Верши Ирма делает, но сети – лучше.

Бертран выдал – коротко, как всегда:

– Сено – есть. Овса – мало. Для лошадей. Надо купить. И надо подковы. И гвозди для подков. И кожу – для упряжи.

Ивар уточнил:

– Лекарств – мало. Я могу делать сам, но нужны травы, коренья, масла. И нужен спирт – для дезинфекции. И нужны бинты. И нужны инструменты – у меня есть, но не всё. Надо купить.

Астрид и Сигрид произнесли:

– Сахара – мало. Для варенья, для компота, для шарлоток. Надо купить. И надо корицы – если есть. И надо ванили – если есть. И надо банок – для варенья. Банки есть, но мало. Надо купить.

Сальма следом за ними подсчитала:

– Бумага – есть. Чернила – есть. Перья – есть. Воск – есть. Но надо ещё бумаги – для писем. И надо книгу – для учёта. И надо печать – для документов. Настоящую. С гербом. Чтобы бумаги были законными.

Фелина уточнила:

– Для дома – всё есть. Но надо мыла больше. И надо свечей больше. И надо тёплой одежды – для всех. Зима будет холодная. Надо купить.

Мариэль сказала:

– Посуды – хватит. Но надо котёл больше – для варенья. И надо противни – для пирогов. И надо формы – для шарлоток. Надо купить.

Тирра вздохнула:

– Для сада – всё есть. Но надо саженцы. Весной. Чтобы деревьев стало больше. Надо купить. И надо удобрение – для земли. И надо инструменты – для обрезки.

Гвен добавила:

– И надо оружие. Не для войны – для защиты. Если кто придёт. Барона нет, но мало ли. Надо купить. Хотя бы луки. И стрелы.

Гуннар записал всё. Потом подвёл итог:

– Итак. Надо купить: сахар, масло, соль, бочки, сети, овёс, подковы, кожу, спирт, бинты, иглы, нитки, травы, коренья, корицу, ваниль, банки, бумагу, книгу, печать, мыло, свечи, тёплую одежду, котёл, противни, формы, саженцы, удобрение, инструменты для сада, луки, стрелы. Всё – до снега. Всё – на ярмарке. Всё – за деньги. Деньги есть. Сундук – не пустой. Мы можем.

– Можем, – сказала Марта. – Но не всё сразу. Сначала – самое нужное. Сахар, соль, масло, бочки, тёплая одежда, свечи, мыло. Потом – остальное. Пока дороги открыты.

– Пока ярмарка, – добавил Гуннар. – Я поеду послезавтра. С телегой. С деньгами. Куплю всё, что можно. Что не куплю – куплю в следующий раз. Ярмарка – каждую неделю. До снега – месяц. Успеем.

– Успеем, – кивнула я. – А пока – перебираем. Считаем. Готовимся. Зима близко. Но мы – готовы.

Я сидела за столом и смотрела на список. Длинный, в две страницы. Всё, чего не хватает. Всё, что надо купить. Всё, что нужно, чтобы пережить зиму. Я думала о том, что год назад у нас не было ничего. Ни муки, ни крупы, ни соли. Ни денег. Ни списка. Ни людей. А теперь – есть. Всё есть. И даже больше. И мы сидим и считаем не то, что потеряли, а то, что надо купить. Это – разница. Это – жизнь. Это – мы.

Я взяла перо и написала внизу списка, своей рукой, крупно: «Купить сладостей. Для всех. По петушку. И пряников. И леденцов. Зима – долгая. Надо, чтобы было чем порадовать». Гуннар посмотрел на меня. Марта посмотрела. Гвен хмыкнула. Сальма улыбнулась. А Тирра захлопала в ладоши. И я поняла: всё правильно.