Текст книги "Гнев изгнанника (ЛП)"
Автор книги: Монти Джей
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)
Глава 14
Дитя огня
Фи
9 сентября
Вы, наверное, задаетесь вопросом, что заставляет человека курить травку на парковке университета?
Ответ прост.
Джуд Синклер решил, что будет забавно поиграть с моей работой.
Представьте мое удивление, когда сегодня утром профессор Делани отвела меня в сторону, чтобы поговорить. Вместо моего тщательно продуманного, лаконичного анализа работы Кеплера, изменившей научный мир, на который у меня ушло три часа, она увидела страницу с двумя строчками:
«Не напивайся и не оставляй свой ноутбук без присмотра.
Время сдаться, заучка?».
Не могу сказать наверняка, но мне кажется, что из моих ушей буквально валил пар, когда я соврала профессору, что загрузила не тот файл. Если бы она не любила мою тетю Лиру и не позволила мне повторно загрузить уже верный файл, я бы придушила Джуда.
Сегодня милостивый учитель истории науки и техники пощадил его гребаную жизнь. Тем не менее, я надеюсь, что он готов к тому, что я разобью ему голову, когда вернусь домой.
Он чертовски выводит меня из себя.
Поэтому для безопасности всех в кампусе мне нужно было покурить бонг.
Я откидываюсь на водительское сиденье, чувствую прохладу стекла бонга на ладони, и подношу его ко рту, чтобы сделать последнюю затяжку. Мои глаза расширяются, когда из динамиков звучит следующая песня, и я неловко пытаюсь увеличить громкость «Feel Good Inc.» Gorillaz.
У некоторых людей есть плейлист в духе «рок разведенных отцов из 2000-х», а у меня, благодаря Руку Ван Дорену, – «хип-хоп прирученного отца-наркомана». Так, кстати, этот плейлист и называется.
Когда мне было лет десять, мы с отцом каждый четверг перед закатом ездили в закусочную у Тилли. Я сидела на переднем сиденье его машины, а он включал мне песни, которые не нужно слушать детям моего возраста.
Мой отец был моим лучшим другом, пока однажды все не изменилось.
Чаша раскалилась докрасна, и дым густо заполнил кабину автомобиля. Я делаю сильную затяжку, воздух посвистывает, проходя через воду, прежде чем я позволяю ему наполнить мои легкие, задерживая его на мгновение дольше, чем следует.
Голова уже кружится, наступает знакомый туман, который я так люблю, облегчая мое дерьмовое настроение.
Я знаю, что могу просто поговорить с Джудом.
Выплеснуть на него всю свою ярость, которая горит под кожей, растерзать его словами, которые я сдерживала в себе годами.
Но какой в этом смысл?
Что хорошего будет от того, что я накричу на него, выплеснув всю свою злость?
Мне от этого легче не станет. Это не изменит того, что уже произошло. Это не вернет назад годы боли и извращенный узел вины и стыда, который сидит в моей груди, как будто его туда приварили.
И более того – я не могу себя заставить.
Не потому, что не хочу, а потому, что знаю, что этого будет недостаточно.
Ничто из того, что я скажу, не сможет сравниться с тем, что я чувствую, с глубиной этих чувств, с тем, как они обвивают мои кости, как будто они часть меня. И, может быть, я боюсь, что если начну, то не смогу остановиться.
Я не смогу сдержать поток всего, что прячу в себе. Все ночи, которые я провела, глядя в потолок, прокручивая в голове каждую секунду, гадая, могла ли я поступить как-то иначе.
Спасти себя, когда никто другой не смог сделать это. Громче кричать. Сильнее бороться. Никогда, блять, не верить Окли, когда он говорил мне, что я особенная.
Я могла бы сказать ему все это, обрушить на него бурю, которую он заслуживает, но это не исправило бы меня.
Ничто не может меня исправить.
Лениво выдохнув, я глушу машину, кладу бонг на пол перед пассажирским сиденьем и аккуратно накрываю его брошенной толстовкой, чтобы его не было видно. Когда я открываю дверь, дым валит из кабины как туман.
Я выхожу из машины, потягиваясь, и игнорирую головы, повернутые в мою сторону. Краем глаза я вижу группу студентов у своих машин, которые делают вид, что не смотрят на меня, но один из них, кого я смутно узнаю, неловко машет мне рукой.
– Привет, Фи! – кричит она слишком веселым, слишком нетерпеливым голосом. – Мы как раз собирались к Тилли. Пойдешь с нами?
Я киваю в ее сторону, улыбаясь сквозь стиснутые губы.
– Мне нужно идти на следующий урок. В другой раз.
Это вранье, но ладно.
На самом деле им плевать на дружбу со мной. Им важен статус, чтобы их увидели со мной и они могли использовать любую информацию, которую я им разболтаю, в качестве оружия для сплетен. Я очень быстро поняла, что здесь можно доверять только тем, у кого фамилии Ван Дорен, Хоторн, Колдуэлл или Пирсон.
Все.
Общаясь со мной лично, люди кажутся милыми. Они машут мне рукой, улыбаются, наливают мне алкоголь на случайных вечеринках, но за закрытыми дверями? Они все змеи, которые только и ждут, чтобы укусить.
Я уверена, что эта маленькая компания пойдет на обед и проведет большую часть времени, обсуждая меня. У них наверняка есть целый арсенал ярких слов, чтобы описать меня – шлюха, сучка, избалованная девчонка, стерва, и этот список можно продолжать бесконечно.
Но я знаю без тени сомнения, что ни один из них не осмелится сказать мне это в лицо. И я не могу их в этом винить – я уже однажды заколола парня отверткой на Кладбище за то, что он схватил меня за задницу.
На их месте я бы тоже себя боялась.
От парковки до района Берсли рукой подать. Мои ботинки стучат по влажной зеленой лужайке Коммонса, когда я пересекаю ее.
Университет «Холлоу Хайтс».
«Мы призвали успех».
Эти слова высечены на камне, навсегда запечатлевшись под арочными воротами, ведущими в место, пропитанное историей и тяжелым ожиданием. «Холлоу Хайтс» не просто носит свой престиж – он им дышит.
Готические шпили пронзают небо, как иглы, а плющ цепляется за старинные стены, словно он тоже знает, что это место переживет само время.
Несмотря на удар по репутации, нанесенный ему много лет назад, ничто не может лишить его славы, которая пронизывает каждую скрипучую половую доску, каждый темный угол. Университет дышит тяжестью своего прошлого, каждый коридор шепчет секреты тех, кто ходил по этим залам задолго до меня.
Если прислушаться, можно почти услышать их – тихий шепот амбиций, предательства и обещаний, данных в темноте.
После того как тетя Лира стала деканом, «Холлоу Хайтс» стал более строгим, утонченным, выйдя за рамки своего наследия – обслуживания таких, как я, детей из богатых семей. Она заделала трещины, оставленные скандалами, и вернула университету репутацию, которая теперь не сводится к позолоченным залам и старым деньгам.
Я должна была полюбить это место.
И когда-то я его любила.
Но потом все изменилось. Я изменилась.
Когда мои ноги ступают по мягкому красному ковру, устилающему проходы между креслами театра, вокруг тихо. Моя мама прислонилась к сцене, в очках, и смотрит на бумагу в своих руках.
Ее светло-рыжие волосы рассыпались по плечам, губы сжаты, она черкнула что-то на листке перед собой.
Сэйдж Ван Дорен не только владелица бизнеса, но и председатель театрального отделения в «Холлоу Хайтс». Это ее королевство порядка и искусства, и она правит им безупречно.
Когда она приходит проверить, как идут дела, мы встречаемся с ней на обеде во время моей перемены. Так мы продолжаем традицию, которую начали, когда я училась в старшей школе.
В первый год обучения я, возможно, была причастна к небольшому вандализму в виде граффити, за что меня отстранили от занятий на один день. В свою защиту скажу, что Виктор Кинкейд, блять, заслужил, чтобы его шкафчик разрисовали краской.
Он и его друзья-пещерные люди пытались избить Рейна из-за какой-то девчонки. Они разбили ему глаз, но Рейн сломал им челюсть. Кажется, тогда же Эзра сломал палец.
В любом случае, после того, как я рассказала ей об этом, она предложила нам вместе пообедать.
Так что несколько раз в месяц мы обедаем вместе.
– Пожалуйста, скажи мне, что в этом бумажном пакете бургер с дополнительными огурчиками и без лука, – умоляю я, опускаясь на одно из кресел в первом ряду, бархат которого поглощает мое тело.
– А что такое? Ты проголодалась? – мама отрывает глаза от бумаг и поднимает вверх идеально ухоженные брови.
Я открываю рот, чтобы оправдаться, но она быстро перебивает меня игривой улыбкой.
– Не отрицай это. От тебя пахнет как после концерта «Grateful Dead».
Да, я определенно должна была взять больше салфеток для сушки белья перед тем, как курить.
Совет от профессионала: если у вас запланирован обед с мамой, и вы не хотите пахнуть как скунс, потрите одежду салфетками для сушки белья. Работает безотказно.
– Исправит ли это ситуацию, если я скажу, что у меня сегодня больше нет занятий?
– Нет, – отвечает она резко, протягивая мне пакет с едой. – Твое наказание – дождаться, пока Рейн закончит тренировку по футболу и подвезет тебя домой. А теперь отдай мне ключи.
– Мааам, – стону я, думая о том, что мне придется тащиться на тренировку по футболу.
– Не мамкой мне, – она улыбается, слегка хихикая. – Ты можешь курить дома, где я знаю, что ты в безопасности. Ты же знаешь.
– Да, да, я поняла, – бормочу я, доставая из сумки ключи и бросая их ей, наблюдая, как она ловко их ловит.
Я слишком под кайфом, чтобы спорить с ней, поэтому просто достаю из пакета еду, пока она начинает есть, и спрашиваю, смотрела ли она последнюю серию нашего любимого реалити-шоу.
В конце концов я все-таки интересуюсь, как дела в театре, и тут она начинает свою болтовню. Дело в том, что моя мама начинает болтать без умолку, когда речь заходит о чем-то, что ей нравится.
А я, к сожалению, не овладела способностью моего отца впитывать всю информацию, которая вырывается из ее уст, когда она говорит так быстро. Возможно, это больше связано с тем, что я никогда по-настоящему не понимала и не любила искусство.
То, как люди жаждут метафор. Как они извлекают смысл из повседневного, выделяют эмоции и превращают их в стихи, мазки кистью по холсту или образы персонажей на сцене. Я не вижу мир в оттенках чувств.
Я вижу его в данных. Правилах. Логике. В том, что можно разложить на цифры и процессы, когда точно знаешь, где ты находишься. В уравнениях, которые будут верны, какой бы хаотичной ни была жизнь.
Искусство, с другой стороны, кажется самим хаосом. Никаких границ, никакого контроля – только сырые, непредсказуемые эмоции, выплескивающиеся на холст или в слова. Это беспорядок. И, возможно, поэтому я его не понимаю. Поэтому я так цепляюсь за вещи, которые могу измерить. За вещи, которые могу контролировать.
Потому что противоположное меня пугает.
Несмотря на все это, я, блять, обожаю смотреть на маму, когда она находится в своей стихии.
– Я тебе надоела, или ты отключилась, когда я говорила о «Гамлете» для осеннего шоу?
Ее голос прорезает туман, я моргаю и снова сосредотачиваюсь на улыбке на ее лице. Потускневшие бархатные занавески за ее спиной контрастируют с насыщенным красным цветом ее блузки, но почему-то это смотрится гармонично.
Сэйдж Ван Дорен – сила природы. Не из-за ее богатства или успеха, хотя у нее и того, и другого в избытке. Это нечто большее. В воздухе вокруг нее витает какая-то напряженность. Это дает ей возможность господствовать в любой комнате, в которую она входит, не повышая голоса. Она из тех женщин, которые не оставляют вам выбора, кроме как уважать их.
Люди шепотом говорят о том, что с Сэйдж лучше не связываться, и я верю им. Я видела это.
Но у нее есть и другая сторона, которую люди не знают. Сторона, которая позволяла мне забираться к ней в постель ночь за ночью, когда меня мучили кошмары, пока я не стала слишком взрослой, чтобы признаться, что все еще хочу этого. Сторона, которая наполняет диффузор в моей комнате ароматом клубники, потому что знает, что он пахнет ею, и что-то в нем отгоняет тьму.
Эта двойственность – резкая, практичная, жесткая, но бесконечно нежная с семьей – делает ее одновременно пугающей и утешительной.
Моя мама – та, кем я хочу стать, когда вырасту.
Я пожимаю плечами и улыбаюсь, смущаясь.
– Ты вовсе не надоела мне, мам. А вот Шекспиру не помешало бы немного больше драматизма.
– Как погода, моя огненная девочка? – нежно спрашивает она, прежде чем откусить гамбургер.
Мама задает мне этот вопрос с тех пор, как я себя помню. Это ее способ узнать, как у меня дела, не выпытывая лишнего. Иногда я отвечаю, что солнечно, а иногда – что гроза. Но каждый раз, когда она задает этот вопрос, я знаю, что на самом деле она хочет спросить: «Ты в порядке?».
Это заставляет меня любить ее еще больше, если это вообще возможно. Даже если мне приходится несколько раз врать ей о погоде, одного того, что она спрашивает об этом, уже достаточно.
Я откидываюсь на спинку кресла и рассеянно прослеживаю сложные узоры на подлокотнике.
– Облачно, но по прогнозу обещают солнце.
Видимо, моя фальшивая улыбка не проходит мимо нее, потому что она смотрит на меня так, будто говорит: «Ты врешь».
– Это из-за Джуда? Я знаю, что тебе было немного сложно смириться с его переездом, но если это причиняет тебе такие неудобства, мы можем что-нибудь придумать.
Да, пожалуйста, и спасибо.
Вот что я хочу сказать.
Да, он причиняет мне неудобства. Он заставляет меня хотеть убить его.
Джуд – не только причина, по которой я чуть не провалила экзамен, но и причина, по которой я буду вынуждена смотреть, как потные мужчины бегают по полю, прежде чем я смогу пойти домой.
Но потом я вспоминаю выражение ее лица в тот вечер, когда она спорила с отцом, чтобы забрать Джуда. Чувство вины, желание бороться в ее глазах.
Глупая месть не может лишить ее этого. По крайней мере, пока.
– Нет, мам. Это просто стресс из-за учебы. Джуд… – я замолкаю, вдыхая запах отполированного дерева сцены, подбирая нужные слова. – Все в порядке. С ним никаких проблем.
Я многого не помню с той ночи, только отрывки, как он появился на вечеринке и испортил мне настроение. А потом я проснулась с таким похмельем, что казалось, будто голова разрывается пополам.
Наши отношения не были ужасными, но дело в том, что он был в моей комнате. Рядом с моим ноутбуком. Копался в моих вещах. Вмешивался в мои дела, как нежелательный, любопытный сосед.
Однако то, что она первая заговорила о нем, дало мне возможность сровнять счет между Джудом и мной.
Вы можете мне не верить, но моя мама знает все, а если не знает, то скоро будет знать.
Если кто-то и имеет какой-то компромат на Джуда, то это она.
Секрет за секрет.
Я делаю вдох, стараясь звучать непринужденно, и кладу в рот еще одну картошку.
– Кстати, о нем, можно тебя кое о чем спросить?
Она приподнимает бровь, откладывает бургер и вытирает руки.
– Конечно, можно. Все, что угодно.
Может, это из-за травки, может, из-за любопытства, а может, и то, и другое.
Но вопрос, который я задаю, не тот, который я ожидала услышать из своих уст.
– Почему Истон выбрал тебя, чтобы позаботиться о Джуде?
Ее выражение лица меняется, по нему пробегает нечто нечитаемое. Я вижу, как она напрягается при упоминании его имени, как будто сколько бы лет ни прошло, Синклеры всегда будут для нее больной темой.
Я не знаю всех подробностей того, через что прошла моя мать, но знаю точно, что она сражалась, как ненормальная, чтобы добиться того, что сейчас имеет.
На секунду я даже подумала, что впервые моя мать честно мне не ответит.
Но, верная своему характеру, она говорит:
– Честно говоря, я не знаю, – признается она, заправляя прядь мягких рыжих волос за ухо, прежде чем продолжить. – Между нами долгая и горькая история. Но у Истона не было никого. У него не было семьи, которая была у нас. Большую часть своей жизни он был одинок, и я думаю, он хотел, чтобы Джуд имел шанс вырасти иначе, чем росли мы.
Я кусаю внутреннюю сторону щеки, слова вырываются из меня, как вода.
– Ты думаешь, Джуд похож на своего отца? Я бы спросила папу об этом, но думаю, мы обе знаем, какова его позиция.
Мама улыбается, мягко закатывая глаза при упоминании отца.
– Нет, я так не думаю. Мы не такие, как наши родители. Твой отец знает это лучше, чем кто-либо другой. Я думаю, Джуд пережил больше, чем показывает. Он потерян и просто пытается найти свое место в жизни.
Ее слова повторяются в моей голове.
Потерян и просто пытается найти свое место в жизни.
Они эхом раздаются в моей голове, потому что часть меня знает, каково это. Это грызущее, тихое чувство непринадлежности, даже когда все вокруг настаивают, что ты принадлежишь им.
Я понимаю, потому что переживаю то же самое.
Первые четырнадцать лет моей жизни я принадлежала кому-то.
Мне было легко влиться в семейные ужины, поездки на пляж, ночные киномарафоны. Мне нравилось, как Рейн безжалостно дразнил меня, но всегда защищал. Мне нравилось, как мы с Энди подходили друг другу, как части пазла, практически читая мысли друг друга.
Раньше я могла дышать в этом доме, где любовь была так же естественна, как волны, разбивающиеся о берег за нашим окном.
Но потом это случилось. Появился Окли.
Вдруг тяжесть быть чужой начала давить на меня, как глыба. Я обнаружила трещину в фундаменте, которой раньше не замечала. Конечно, родители рассказали мне об этом, когда я была маленькой, и тогда это не беспокоило меня.
Это был просто факт – я приняла его без вопросов. Но с возрастом он превратился в вопрос. А вопрос – в чувство.
Чувство, что, возможно, была причина, по которой эта ужасная, гадкая, отвратительная вещь случилась со мной, а не с кем-то другим.
Я начала замечать различия во всем. Рейн с его вспыльчивым характером, который был похож на характер папы. Нос и веснушки Энди, идентичные маминым.
А потом я.
Другие глаза, другие волосы, другие гены.
Я не Ван Дорен по крови, и сколько бы раз я ни красила свои натуральные светлые волосы в рыжий цвет, я никогда не смогу избавиться от этого груза.
– Ты жалеешь? – начинаю я, ненавидя себя за то, что сказала это вслух, и напоминая себе, что никогда больше не буду курить перед обедом с мамой.
Мама смотрит на меня терпеливым, непоколебимым взглядом, которым она всегда смотрит на меня, прежде чем мягко спросить:
– Жалею о чем?
Я делаю вдох, слова застревают в горле.
– О том, что удочерила меня. Знаю, что я не такая, какой ты меня представляла. Я не виню тебя, если ты…
– Ты знаешь, почему я назвала тебя Серафиной? – она перебывает меня, не меняя выражения лица. В ее глазах нет обиды, нет шока, только твердость, когда она спускается со сцены и идет к стулу рядом со мной.
– Нет?
– Это значит «огонь».
Мама садится, наклоняет голову, смотрит на меня и мягко проводит кончиком пальца по переносице.
– Мы были напуганы. У нас только что родился Рейн, и я уже боялась, что не смогу стать хорошей матерью для одного ребенка. А тут вдруг их стало двое, – улыбка расцветает на ее красных губах, глаза затуманиваются воспоминаниями. – Но когда твой отец увидел тебя? Когда я видела, как он отказывался оставлять тебя? Весь страх улетучился, и я поняла, что ты наша. Я назвала тебя Серафина, потому что имя твоего отца означает «дым».
Где дым, там и огонь.
Я ненавижу плакать. Ненавижу всем своим существом. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, уязвимой, как будто мое сердце выставлено на всеобщее обозрение.
Я годами строила стены, кирпич за кирпичом, чтобы скрыть всю свою уязвимость.
Но сейчас, когда она говорит, эти стены немного сдвигаются, и я чувствую, как слезы жгут глаза. А самое страшное? Я даже не могу злиться на нее за то, что она заставляет меня так себя чувствовать, потому что все, что я чувствую, – это любовь.
– Ты именно такая, как мы и думали, – бормочет она, заправляя прядь волос за мое ухо. – Наша дочь. И ничто этого не изменит.
– Даже если я ненавижу Шекспира? – возражаю я, приподнимая бровь и быстро вытирая слезы с щек.
Она откидывает голову назад и смеется, покачав головой:
– Даже тогда.
Перед прощанием она обнимает меня, сжимая чуть сильнее, чем обычно.
Ее прощальные слова напоминают мне, почему кровь никогда не определяла и не будет определять, кто моя семья.
– Я знаю, что на твоих плечах лежит тяжелое бремя. Я вижу это. Когда ты будешь готова, я буду рядом, малышка. Я достаточно сильна, чтобы помочь тебе нести его, всегда.
Глава 15
Истина
Джуд
13 сентября
Я серьезно начинаю сомневаться, почему я поставил свои моральные принципы выше того, чтобы бросить Серафину Ван Дорен на верную гибель, когда у меня была такая возможность.
Я стою и снова рассматриваю ее творение. Как будто пищевой пленки в первый раз ей было недостаточно, она взялась за красную акриловую краску. От капота до заднего стекла – повсюду слова, глупые сердечки с крыльями… Я даже заметил член на пассажирской двери.
Фи не торопясь покрыла краской каждый сантиметр открытой поверхности машины, которую я собирал годами.
С «Холлоу Хайтс» и домом Ван Доренов я еще как-то справлюсь, но с этим? Я даже подумывал вернуться в кампус и вытащить ее оттуда за горло.
Я бросаю губку в ведро с мыльной водой, которая окрасилась в цвет волос Фи.
– Черт. Что произошло?
Я сжал челюсти, оглянувшись через плечо на Эзру Колдуэлла.
Он поставил рядом со мной еще одно ведро с чистой водой, ухмыляясь и качая головой. Жирные пятна на кончиках его пальцев ползли по рукам, исчезая под рукавом его поношенной футболки с принтом.
Эзра – идеальное сочетание высокомерной наглости и безразличного равнодушия, он бросает вызов всему миру, но при этом абсолютно не заботится о том, как тот отреагирует.
– Мое существование, – бормочу я, глядя на чистую воду и кивая ему. – Спасибо.
Я думал, что моей небольшой угрозы будет достаточно, чтобы она отстала. Наивно, судя по тому, как она меня избегала, я думал, что мы заключили молчаливое перемирие.
К сожалению, эта лисица лишь притаилась, ожидая подходящего момента для нападения.
Мало того, что она снова испортила мою машину, она еще и решила украсить каждую сигарету в моей пачке различными надписями.
Иди к черту :)
Отсоси.
Рак убивает.
Положительным моментом, если он вообще был, было то, что я наконец отремонтировал свой байк, так что если я не смогу отмыть эту дрянь в течение следующего часа, я оставлю машину здесь, чтобы завтра решить эту проблему.
– Не за что. Подумал, тебе оно не помешает, чтобы отмыть «Преклонись, сукин сын» с лобового стекла, – он кусает внутреннюю сторону щеки, стараясь не рассмеяться. – Фи многое умеет, но тонкость никогда не была ее сильной стороной.
Я фыркаю, проводя мокрой тряпкой по капоту машины, стирая ее прекрасное, блять, произведение искусства.
– Не сомневаюсь.
Гараж «Инферно» – это грязный, захудалый рай. Стены покрыты граффити, старые плакаты облезают, а над рабочими столами, заваленными инструментами, жужжат неоновые вывески.
В этом хаосе, в том, что здесь все немного поломано, есть что-то утешительное. Это кажется честным, знакомым, в отличие от всего остального в Пондероза Спрингс.
Над нами мигает синяя неоновая вывеска «Шесть секунд или меньше», озаряя гараж холодным светом. Губка скрипит о стекло, когда татуированная рука Эзры протягивается через лобовое стекло.
– Что ты, блять, делаешь? – спрашиваю я, наблюдая за его уверенными движениями в неоновом свете.
– Э-э, помогаю тебе? – он приподнимает темную бровь, на его лице появляется отстраненный, остекленевший блеск. – Фи для меня как сестра, но так разукрасить гребаный Skyline? Это дерьмо ранит мою душу, чувак.
– Мне не нужна твоя помощь, чувак, – бурчу я.
– У вас в крови заложено быть такими засранцами, или ты сам блестяще с этим справляешься?
– Спроси у своего отца.
Я жду гнева, может быть, даже драки.
Я готов к этому, готов к резкому ответу, вспышке гнева, которая обычно следует, когда я заставляю кого-то перейти черту. Но вместо этого Эзра шокирует меня. Он не набрасывается на меня и не бросает в ответ какую-то язвительную реплику.
Вместо этого он смеется – тихо, почти про себя, и этот звук застает меня врасплох. Он слегка покачивает головой, улыбаясь, и прикусывает нижнюю губу.
– У всех нас есть свои проблемы, Синклер, – говорит он со вздохом. – Ты просто позволил своим превратить тебя в злобного засранца, который не может отличить друга от врага.
– Прости, но мне не нужны друзья, – я хватаю чистую губку, и ее мокрый звук эхом разносится в ушах, когда я бросаю ее на капот машины, чтобы стереть перевернутый смайлик.
– Да, ну, я слишком под кайфом, чтобы быть твоим врагом. Забудь об этом, – он наклоняется через крышу машины и стирает еще один перевернутый смайлик.
Мы работаем слажено, но по причине определенных обстоятельств. Мы двоюродные братья, но не кровные.
До того, как начать здесь работать, я даже ни разу не разговаривал с Эзрой. Ни разу. Мы не обмолвились ни словом, ни приветом. Черт, с тех пор, как я начал здесь работать неделю назад, самое большее, что мы сказали друг другу, это «Замени масло в боксе 4».
Я это к тому, что мы не друзья и уж точно не семья, блять. Так что возникает вопрос, чего он от меня хочет?
– Думал, ты уже на «Перчатке», – прощупываю я, опасаясь язычника, которого все называют Тенью.
– Блять, нет, – он смеется сам над собой, поднимая мой стеклоочиститель. – Это их дело. Я не хочу быть свидетелем их кровавой бойни.
Белки его глаз окрашены в красный цвет, в уголках проступают вены, запутавшиеся в паутине туманного сна.
Он не настолько под кайфом, но здесь, в гараже, он гораздо разговорчивее, чем на территории кампуса. Если делать предположение, то я бы сказал, что Эзра курит травку на пассажирском сиденье.
Я заметил это уже второй раз за неделю. Не могу сказать, закрывает ли его семья на это глаза или доверяет ему, но он явно склоняется к тому, что это не просто подростковые шалости, а серьезная проблема.
– Они?
Мягкий стук стеклоочистителя об окно раздается эхом, когда он резко поворачивает голову к выходу.
– Фантастическая четверка. Нора, Атлас, Рейн и Фи. Конкуренты-маньяки. Мой брат не разговаривал с Рейном три месяца из-за игры в «Монополию». Они ненавидят проигрывать. Я и Энди всегда стоим в стороне, чтобы помочь с кровавыми последствиями.
Я останавливаюсь на полпути, мое любопытство пробудилось без моего ведома.
– Фи тоже любит соперничать?
– Раньше любила. Она чертовски умная, участвовала в куче академических соревнований и выиграла большинство из них. В старшей школе ее приняли в Массачусетский Технологический Институт.
Интересно.
– Возможно, для моей машины было бы лучше, если бы она уехала.
Эзра ухмыляется, опуская стеклоочиститель на место с мягким стуком.
– Может быть. Но тогда ты бы не испытал удовольствия от ее художественного самовыражения.
Я закатываю глаза, не упуская его сарказма.
– Удовольствие – это еще мягко сказано.
Он прислоняется к машине, скрестив руки на груди, и на мгновение отводит взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня.
– Не всегда так было. Раньше она была другой.
– Другой в каком смысле?
– Не знаю. Просто другой, понимаешь? Ходила с опущенной головой, делала то, что ей говорили. Тихая, сосредоточенная, почти незаметная. Но жизнь давит на тебя, и ты либо давишь в ответ, либо тебя затопчут. А она…
Эзра замолкает, в его стеклянных глазах мелькает что-то нечитаемое, прежде чем он продолжает.
– Она сопротивлялась, блять, изо всех сил. И с тех пор она сопротивляется. Всему и всем. Особенно себе.
Ее пьяные слова и трезвые мысли в ночь вечеринки пробудили во мне что-то. Чувство, которое я не испытывал уже давно.
Любопытство.
Я тайно наблюдал за ней последние несколько дней.
Я знаю, что она каждое утро на завтрак ест бейгл со взбитыми сливками. Что она тайком уходит из дома и каждый четверг вечером катается на машине. У нее есть слепая кошка, которая, блять, обожает меня. Сегодня утром Галилео свернулась калачиком в моей постели.
Несложно догадаться, кто она такая.
Ее публичные страницы в соцсетях – настоящая золотая жила. Целая лента, заполненная фотографиями семьи и друзей – столько улыбок, столько притворства. Но больше всего выделяется она сама.
Всегда в кадре, но никогда не в настоящем моменте. Как будто она просто… там, призрак, преследующий собственную жизнь, позирующий для фотографий, на которых ей не место.
Она – Ван Дорен, но она не является реальной частью этой семьи, не так, как я думал. Между ней и остальными есть дистанция, невидимая грань, которую она отказывается пересекать.
На каждой семейной фотографии она стоит с краю, довольно близко, чтобы ее можно было заметить, но достаточно далеко, чтобы на нее не обратили внимания. Всегда наблюдает, никогда не участвует.
Это странно, учитывая, как она любит быть в центре внимания.
– Она…
Вибрация в кармане заставляет меня замолчать на полуслове. Я вытаскиваю телефон, вытираю руку о джинсы и прижимаю его к уху, не глядя на экран.
– Да? – бормочу я, уже раздраженный.
– Джуд, мой друг, – голос Окли невнятно доносится из динамика. – Как тебе жизнь в особняке Ван Доренов?
Я стискиваю зубы. Он сейчас, блять, совсем не в себе. Я слышу это по тому, как его слова путаются, слишком расслабленно, слишком небрежно, как будто он забыл, как говорить. Черт, может, и забыл.
На заднем плане слышен смех, а затем резкий звук разбивающегося стекла. Я качаю головой, понимая, что Окли слишком ушел в свой мир, чтобы его можно было спасти.
Это не мой друг. Он уже давно не мой друг.
– Я же сказал, что все кончено. Удали мой номер, Оукс.
– Да ладно, не будь таким, приятель, – скулит он, и я почти вижу, как он спотыкается в каком-то полутемном помещении, окруженный людьми, которые даже не знают его имени. – Ты действительно собираешься предать нашу дружбу из-за каких-то наркотиков? Я был единственным, кто протянул тебе пакет льда, когда твой папа надрал тебе задницу. Я прикрывал тебя, чувак.
Его слова бьют как тупые удары, но именно прошлое, которое он вытаскивает на поверхность, заставляет меня сжать челюсти.
Кровь, синяки, Окли, стоящий там с пакетом льда и улыбкой, которая так и не дошла до его глаз. Мы были близки, но после того, как его отца посадили, все изменилось.
Оукс стал… куском дерьма. Перестал о чем-то заботиться, потерял человечность, превратился в кого-то, кого я не узнавал.
Он отказывается выбираться из грязи, в которую его бросила семья, и я не хочу гнить там вместе с ним.
– Пока, – мой палец зависает над экраном, готовый положить трубку, но его голос становится отчаянным.
– Подожди, подожди, Джуд! Подожди, чувак. Мне нужно спросить у тебя кое-что!
Я колеблюсь.
Может, это моя глупая часть все еще держится за него, дает ему шанс. Часть, которая надеется, что, может, на этот раз он попросит о помощи. Что он будет искренен.
Потому что если бы он хотел, если бы он действительно хотел выбраться из этого дерьма, в котором он тонет, я бы помог ему. Я бы вытащил его из грязи, если бы пришлось, так же, как я пытался сделать с отцом.
И я чертовски ненавижу себя за это.
