Текст книги "Тигриное око (Современная японская историческая новелла)"

Автор книги: Миюки Миябэ

Соавторы: Сюгоро Ямамото,Сюхэй Фудзисава,Дзиро Нитта,Син Хасэгава,Кадзуо Навата,Митико Нагаи,Сётаро Икэнами,Соноко Сугимото,Футаро Ямада
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

– Это Но?

– Да, – тихо, чтобы не рассердить его, отозвались женщины.

Домашние знали о связи Дзюдзо с Но. Знали и то, что он избегает встреч с ней.

– Скажи, что вернусь поздно, и выпроводи ее вон. Я же учил тебя!

– Я и сказала, как вы велели, но она настаивала, чтобы ей позволили подождать, пока вы вернетесь.

Из комнаты в конце тянувшейся вдоль сада галереи сочился свет.

Но сидела перед чашкой с остывшим чаем и слушала, о чем говорят за стеной.

Она уже догадалась обо всем по поведению встретившей ее родственницы Нагано, но такого все же не предполагала. Слова Дзюдзо означали, что он считал отношения с ней уже разорванными. Значит, он не появлялся в усадьбе Ёсиока, чтобы продемонстрировать свое решение.

После того как братья пали от руки Миямото Мусаси, она не раз уже сталкивалась с людским отчуждением, но в своем женихе была уверена: никогда! Однако для этого «никогда» не было никаких оснований. Дзюдзо, оказывается, вовсе не думал налагать на себя кару домашним арестом из-за гибели Гэндзиро. Он почувствовал: теперь семьи Ёсиока можно не бояться, потому так и повел себя.

Когда, переодевшись, Нагано Дзюдзо предстал перед ней, Но твердо посмотрела ему прямо в лицо.

Вот он, тот, кому она вверила себя целиком. Конечно, в глубине души она и теперь искала в нем хоть какие-то следы теплого чувства.

– Рад, рад вашему приходу, милости прошу!

Как и следовало ожидать, лицо его было напряжено.

– Вы теперь не бываете у нас, поэтому я сама пришла. Понимаю, вы обременены делами, но не явиться даже ради молитвы о душе зарубленного Гэндзиро – не слишком ли это бессердечно? Вы позорите ваш боевой меч. Сегодня я пришла затем, чтобы услышать – что все это значит?

То, что так трудно было произнести, она выпалила одним духом.

– Жаль молодого господина Гэндзиро. Старались ради чести и славы мастеров боя, а вот как вышло. Но если уж Гэндзиро пал от меча Мусаси – значит, судьба была к нему неблагосклонна, больше тут ничего не скажешь. Зачем думать об этом дурно?

Поднеся ко рту чай, поданный служанкой, он говорил все это без тени неловкости.

– Означают ли ваши слова то, что вам не в чем повиниться перед дядюшкой Мибу?

– Этого я не говорю. Я как раз собирался выкроить время, чтобы принести ему свои соболезнования.

– Выкроить время! Да это следовало сделать без промедления! Ведь есть еще и я. Если бы живы были братья, вы никогда не поступили бы со мной так…

На лице Но отразился гнев.

Следовало бы выплюнуть ему в лицо все слова, что просились наружу, – разве не Дзюдзо отмел ее возражения и вывел Гэндзиро на поединок?

– Забавно, госпожа Но пришла, оказывается, чтобы угрожать мне! Если так, у меня тоже есть что сказать.

Нагано Дзюдзо словно вспомнил что-то, и лицо его исказила отвратительная ухмылка.

– Что значит – «есть что сказать»?

– Сейчас объясню. Есть одно очень неприятное обстоятельство – нельзя, чтобы оно выплыло наружу, о нем я могу сказать только вам.

– Если так, я непременно хотела бы от вас услышать об этом.

Но утратила обычную свою рассудительность. Она не догадалась, что попала в ловушку, которую расставил Дзюдзо.

– В таком случае, позволю себе сказать, выслушайте же. Речь идет о том, что случилось в чайном домике на Четвертом проспекте, когда тела наши слились впервые.

Но невольно потупилась, но потому лишь, что ожидала совсем другого разговора.

Вновь у нее перед глазами встало лицо Дзюдзо в ту ночь – вдруг смолкнув, он учащенно дышит. И собственное чувство стыда – решившись, она своими руками снимает кимоно… Но покраснела до корней волос.

– Так вот, о той ночи. Я думал тогда, что это для вас впервые, но вы так громко вскрикивали… Которым же по счету я у вас был?

То, что комком стояло в груди, Дзюдзо высказал, растягивая каждое слово.

– По счету… – это как? – Сначала Но даже не поняла смысла этих слов.

– Это значит, что я спрашиваю, которым по счету мужчиной я был у вас.

– Не говорите таких ужасных слов!

Но невольно повысила голос. А еще она подумала, что теперь уже бесполезно что-либо говорить этому человеку.

– Неужели вы будете настаивать на своей невинности? Ведь вы же меня чуть не за волосы к себе затаскивали…

В лице Дзюдзо проглядывала похоть, он осклабился в безобразной ухмылке.

Черты его, которые прежде казались ей правильными, впервые были отвратительны для глаз Но.

Этот человек не оценил достоинств женщины, которой завладел.

Дочь мастера боя Но сама сняла с себя платье, словно готовый к смерти воин на поле брани. Только вот мужчина, которого она выбрала, этого не понял. Но даже если так, неужели он не мог найти иного предлога, решив порвать с домом фехтовальщиков Ёсиока и с женщиной, чьи чувства были ему чужды?

Горько было сознавать, что она так легко вверила свое тело мужчине, с уст которого слетают такие низости.

Надежда на то, что в Дзюдзо осталась хоть капля теплоты, растаяла без следа. Осталось лишь разочарование и усталость.

Метнув в Дзюдзо полный гнева взгляд. Но резко встала и выбежала вон. Слезы душили ее.

На улице, кажется, было тепло, шел небольшой дождь. С реки Хорикава доносился громкий рокот воды. Слегка моросило, и речная гладь была черна.

Когда Но вернулась в усадьбу Ёсиока, дождь уже прекратился. Со дна темноты, в которую погрузился город, лишь кое-где сочился свет.

От моста Итидзё-Модорибаси до скрещения улицы Ниси-Тоин и Четвертого проспекта, где стоит усадьба Ёсиока, ходьбы не больше получаса, весь путь лежит вдоль реки в южном направлении. Перед домом, который казался вымершим, стоял встревоженный Итибэй с зажженным фонарем.

С наступлением темноты в городе появлялись ночные грабители, могли и раздеть на улице. Женщины по ночам не ходят в одиночку.

– О-о, наконец-то вы вернулись, госпожа! Я так беспокоился, что хотел уже встречать вас, как раз вышел… Главное, что добрались благополучно. Заходите, заходите! – Итибэй толкнул маленькую калитку сбоку от главных ворот.

Раз уж Но одна возвращалась по ночным улицам, было ясно, как повел себя Нагано Дзюдзо. Итибэй все понял и счел, что в такую минуту прежде всего важно найти добрые слова. Однако хоть вид у Но был сосредоточенный и отрешенный, она вовсе не была в таком отчаянии, как думал Итибэй.

За те полчаса, пока Но, следуя за звуком воды, то шла, то бежала вдоль реки Хорикава, она сумела постичь больше, чем за все прожитые восемнадцать лет.

Предательство Нагано Дзюдзо, которое можно было бы уподобить последнему удару, несущему окончательную гибель дому Ёсиока, разбудило в ней чувство, прежде дремавшее:

– Ёсиока не погибли, конца допустить нельзя!

По мере того как ее решение крепло, гул воды и разносившиеся в темноте звуки шагов назойливо нашептывали ей эти слова.

Теперь следовало удостовериться, что слова эти действительно звучат. Не обращая внимания на то, что говорил ей Итибэй, Но подняла глаза и посмотрела на объятые тьмой ворота усадьбы Ёсиока.

Крепкие ворота, примыкавшие к воинским казармам, словно похвалялись процветанием дома фехтовальщиков Ёсиока. На одной из опор все еще висела деревянная доска с надписью: «Ёсиока Кэмбо, советник по воинской тактике в ставке сёгуна Асикага».

– Итибэй, прости меня за хлопоты, но прошу, сними эту вывеску!

– Как так «вывеску сними»… Что вы собираетесь с ней делать? – Итибэй едва ли мог разгадать намерения Но.

– На дрова ее пущу. Нагрею воды и баню устрою.

– «Нагрею воды… Баня…» Что вы такое изволите говорить?

– Да, нагрею горячей воды и искупаюсь.

– Что вы такое изволили надумать? – Лицо Итибэй выражало недоумение.

– Но ведь настоящее занятие семьи Ёсиока – красильное дело, разве не так? А эта вывеска больше ни к чему, ведь верно?

И правда, слова Но были справедливы.

Прежний хозяин велел снять эту доску после его смерти. Господин Мибу Гэндзаэмон тоже советовал это сделать, того же хотели и Сэйдзюро с младшим братом.

А уж оставлять такую вывеску на видном месте теперь и вовсе не годится. Разве не она, эта самая вывеска, послужила причиной безвременной гибели нового главы дома и господина Дэнситиро? Конечно, за долгие годы вывеска стала привычной, и Итибэй испытывал привязанность к ней, однако слова Но западали в душу, не вызывая протеста.

– А ведь верно, как вы сказали, так и есть. Ну, что же, подержите-ка вот это, – и он передал фонарь в руки Но.

Распрямив спину, Итибэй потянулся и взял вывеску в руки. Ее тяжесть отозвалась в предплечьях.

Когда они зашли в усадьбу, Но попросила сразу вскипятить воду для ванны. С этой мыслью она и возвращалась домой.

Из зарешеченного бамбуком окошка бани сочился свет. В печурке под бадьей для купания пылал огонь, который Итибэй развел, пустив на дрова вывеску фехтовального зала. Отсветы пламени делали алым и лицо Итибэй, одетого в полосатое кимоно с узкими рукавами.

– Как водичка, впору?

– Хороша!

Раз окунувшись в воду по самые плечи, Но набросила на шею полотенце, и голос ее прозвучал в ответ с чарующей ясностью. Она совсем не думала о том, что использует кипяток, для получения которого пришлось сжечь то, на что с благоговением взирали многие и многие мастера боя.

Свет от стоявшей на полке масляной лампы падал на прекрасную кожу девушки, смутно различимой в облаке пара. Горячая вода текла с тонкой шеи в ложбинку меж округлых и пышных грудей. Нежная белая кожа стала розовой.

За мытьем Но углубилась в созерцание своего тела. Плавно изогнутая линия от груди к низу живота. Округлость бедер. Ей горько было сознавать, что вся эта красота столь безрассудно была отдана ею такому недостойному мужчине, как Нагано Дзюдзо. Миямото Мусаси убил ее братьев. Но как мастер боя он во много раз превосходит Нагано. Он целиком и без оглядки посвятил свою жизнь искусству меча. Так насколько же он надежнее тех недалеких людей, коими полон сей мир тщеты!

Вот такому человеку она должна была вверить свое тело, – так думала Но. Такой мужчина понял бы, почему она сама, собственными руками, сняла с себя одежды.

Колкие слова Нагано Дзюдзо все еще вспоминались с болезненной остротой.

Ее вдруг подозрительно бросило в жар.

Словно застыдившись этого, Но поднялась и вышла из ванны. Во влажном тумане мелькнула яркая нагота.

– Итибэй, завтра пойдем к дядюшке Мибу.

– Ладно, – отозвался из-под зарешеченного бамбуком окошка теплый голос.

Из сада доносился аромат цветущих слив.

Храм Мибудэра относится к числу старых храмов буддийской секты Сингон, его еще во 2-м году эры Сёряку (991 г.) основал монах Кайкен из монастыря Миидэра. Во 2-м году эры Сёан (1293 г.) преподобный Энгаку, именуемый восстановителем традиций, проводил здесь большие молельные собрания, и для их участников разыгрывали представления. Очень скоро они получили название «Мибу-кёгэн»,[132]132
  Представления в храме Мибудэра в Киото до сих пор ежегодно даются в период с 21 по 29 апреля. В отличие от обычных фарсов кёгэн, представления «Мибу-кёгэн» разыгрывают актеры в масках, которые, за малым исключением, не произносят слов, используя лишь пантомиму.


[Закрыть] и их стали показывать регулярно.

В то время как, рожденные отвечать вкусам городской толпы, четыре школы лицедейства из провинции Ямато[133]133
  Речь идет об известных с XII в. четырех цехах лицедеев и мимов (Юдзаки, Тоби, Эмманъи, Сакадо), искусство которых называлось саругаку. Из четырех школ лицедейства провинции Ямато вырос японский Театр Но. В XIV в. правитель Тоётоми Хидэёси положил начало формализации Театра Но и использованию его в качестве придворного церемониального действа.


[Закрыть] быстро застывали в виде церемониального действа для самураев, эти представления в храме Мибу всегда разыгрывались «с чувством». Актеры школы Китарю, к которой принадлежал и Мибу Гэндзаэмон, играли на сцене только так.

Дом Гэндзаэмон находился вблизи ворот храма Мибудэра. В обширной усадьбе, обнесенной крытым черепицей низким глинобитным забором, рядами стояли земляные кладовые с потрескавшимися стенами. Хотя в этой округе люди занимались разведением овощей, придающих разнообразие столу жителей Киото, отец жены Гэндзаэмон разбогател, выращивая индиго. Кладовые были наследием тех времен.

Когда Но и Итибэй зашли в дом, Мибу Гэндзаэмон только что пробудился от дремоты в комнате на южной стороне дома.

– Как чувствуете себя, дядюшка? – спросила Но, заглядывая в комнату.

На некоторое время состояние больного немного улучшилось, но в результате потрясения после гибели Гэндзиро, павшего от меча Миямото Мусаси, болезнь дала себя знать еще сильнее. Речью больной еще кое-как владел, но телом своим не мог управлять совершенно.

– О, да это Но. Хорошо, что пришла.

Из ввалившихся глаз больного сразу полились слезы. Только сейчас повеяло ароматом курительных свечей, которые Но зажгла в молельне.

Гэндзаэмон жалел собственное дитя, лишенное жизни, когда столько весен и осеней еще ждало его впереди, но и племянницу, брошенную мужчиной, которому она доверилась, тоже было жаль.

Хотя он теперь лежал без движения, Гэндзаэмон догадывался, как обернулось дело, поскольку Нагано Дзюдзо, которому он собственноручно доверил Гэндзиро, больше ни разу у него не показался. Каково же теперь племяннице, обреченной одиноко жить в огромном опустевшем доме, который все обходят стороной?

– Как ты жила все это время? Я теперь в таком состоянии, что не могу даже навестить тебя. Не лучше ли тебе перебраться сюда, в Мибу, и жить с нами?

Гэндзаэмон высказал то, о чем думал давно и не раз. Когда уляжется ее боль, можно было бы выдать Но за актера его труппы, к которому он уже давно присматривался…

– Да, разговор как раз об этом… – Спина ее напряженно выпрямилась.

Сегодня Но была скромно причесана и одета в легкое полотняное кимоно с узором из сливовых цветков. Хотя выглядела она старше своих лет, свободно запахнутое на груди кимоно позволяло оценить изысканную красоту девушки.

– И о чем же ты хотела поговорить? Скажи уж напрямик, так-то лучше.

– Хорошо. Я очень благодарна за ваши слова, однако для Но войти в дом Мибу невозможно. Сегодня я пришла потому, что решила продолжать наше прежнее ремесло, окраску тканей. Ведь дело семьи Ёсиока – красильня. Ее мы пока что не утратили. Но станет красиво окрашивать ткани, и в этом будет ее мщение. К счастью, рядом есть Итибэй. Итибэй научит меня секретам красильного и торгового дела. Дядюшка, прошу вас, простите Но за ее своевольное решение.

– Вот как… Будешь заниматься красильней… – удивился дядюшка Мибу.

– Да, – Но лишь коротко кивнула.

Она упомянула о мщении. Однако не Миямото Мусаси представлялся ей при этом. Враг по имени Мусаси перестал для нее существовать. Врагами были люди, отвернувшиеся от нее после падения дома Ёсиока.

Возродив красильню и изготовляя добротные вещи, семья Ёсиока одержит верх – так думала Но. С этой мыслью в душе она возвращалась домой от Нагано Дзюдзо и потому сожгла вывеску фехтовального зала.

Баня нужна была ей затем, чтобы омыть тело, оскверненное нечистыми руками Нагано Дзюдзо.

Обо всем этом она рассказала Итибэй, пока они шли в дом Мибу.

Если затянуть дело и долго не вывешивать над воротами вывеску красильни, люди подумают, что семья Ёсиока больше крашением не занимается, и кто-то другой возьмется за это. Тем, что дом Ёсиока смог стать единственным производителем тканей куро-дзомэ, он был обязан системе ремесленных цехов, каждый из которых, при поддержке со стороны двора, именитых семейств и монашества, получал монопольные права на изготовление товаров и торговлю ими.

Ёсиока Кэмбо сам придумал способ окраски куро-дзомэ, и все же главой цеха стал придворный Дайнагон Сандзё.

– Не думал, что у тебя появится подобное желание. Такое дело, да в женских руках… – отозвался Итибэй.

В этих же самых словах выразил свое мнение и дядюшка.

– Но все-таки вы позволяете?

– Мне ли давать или не давать свое разрешение? С твоим характером ты не успокоишься, пока не сделаешь по-своему. Даже если бы ты сказала, что убьешь Мусаси, едва ли я смог бы тебя остановить.

– Убить Мусаси…

– Говорят, что Миямото Мусаси сейчас обитает в маленьком храме Рюкоин при монастыре Дайтокудзи. По слухам, он погружен в молитвы. Обычно, когда он в Киото, то пристанище себе находит там.

Мибу говорил все это так, будто, если бы слушались ноги, он бросился бы к тому храму и хоть на словах, но высказал бы Мусаси свою обиду. Горе по погибшему Гэндзиро изменило характер этого миролюбивого человека, по-видимому, он тайно послал кого-то выследить Мусаси.

– Так господин Мусаси в монастыре Дайтокудзи…

Но почувствовала, как ее вдруг бросило в жар. Это было столь неожиданно, что она испугалась.

Ясно, что Миямото Мусаси – враг семьи Ёсиока. И ведь она даже не видела, как он выглядит. Испытывать недостойные чувства к такому мужчине совершенно непозволительно. А может быть, при звуке этого имени ее тело вдруг вспомнило о тех мыслях, которые завладели ею прошлой ночью, когда она принимала ванну? Но решила, что она – развратная женщина. Однако правдой было и то, что, раскаявшись в своей близости с таким человеком, как Нагано Дзюдзо, она пришла к решению принести себя в дар тому мужчине, который нашел в этом мире свою собственную дорогу.

– Что-то не так? – озабоченно осведомился о причинах ее замешательства Гэндзаэмон. Ему вдруг пришло в голову, что она задумала убить Мусаси.

– Нет, ничего.

– Хорошо, если так. Я обронил слово по оплошности, так не соверши же безрассудного поступка только оттого, что услышала это слово. Убить или быть убитым – это доля мужская. Девушки вроде тебя не должны об этом думать.

Вольное воображение порождает тревоги.

В тот день Но покинула дом дядюшки, так и не выдав своего постыдного чувства.

«Миямото Мусаси в храме Рюкоин. В храме Рюкоин», – мысли Но отзывались у нее в ушах глухим топотом соломенных сандалий.

Храм Рюкоин в монастыре Дайтокудзи несколько лет назад основал Курода Нагамаса, радевший о вечном блаженстве души своего отца, в монашестве известного под именем Дзёсуй.[134]134
  Курода Ёситака (1546–1604), принявший в монашестве буддийское имя Дзёсуй, был крупным военачальником при Тоётоми Хидэёси, как и его сын Курода Нагамаса (1568–1623). Впоследствии отец и сын перешли на сторону Токугава Иэясу. Оба были христианами, что не мешало им оставаться приверженцами буддизма.


[Закрыть] Настоятелем храма стал Когэцу Соган. Когэцу был известным дзэнским мастером чайной церемонии, и Но слышала, что среди его последователей было много людей ученых, таких ценителей прекрасного, как Сёкадо Сёдзё[135]135
  Сёкадо Сёдзё (1584–1639) – каллиграф, создатель собственного стиля Такимото, занимался также живописью, стихосложением и чайной церемонией.


[Закрыть] и Кобори Энсю.[136]136
  Кобори Энею (1579–1647) – знаменитый мастер чайной церемонии и садового искусства, был наставником сегуна Токугава Иэмицу в искусстве чая.


[Закрыть] Такуан Сохо, известный как мудрейший вероучитель монастыря Дайтокудзи, наставлял таких мастеров боя, как Ягю Мунэнори, заповедуя им тайны меча, и Но подумала, что это Такуан Сохо уговорил Когэцу Соган дать приют Миямото Мусаси в храме Рюкоин.

Почти месяц простоявшая под замком усадьба Ёсиока распахнула ворота через несколько дней.

Весенний ветер, бродивший по улицам Киото, колыхал полотняную занавеску над воротами с надписью: «Красильня Кэмбо».

– О, да у Ёсиока опять вывеска на месте!

– Верно. А доски с названием фехтовальной школы нет…

Прежнего стука деревянных мечей не было слышно, но из дымового окошка красильни тянуло черным.

Носы прохожих стали улавливать запахи вареной древесной коры и индиго. Понемногу в усадьбу начали наведываться посетители. Казалось, что нависшие над усадьбой Ёсиока темные тучи разошлись без следа.

А во дворе, в красильне, Но училась у Итибэй разводить индиго. Рукава она подвязала тесемками, волосы забрала под кусок полотняной ткани, бедра обмотала коротким фартуком, который не жалко испачкать.

Окраску по способу Кэмбо начинают с предварительного замачивания ткани в индиго.

Это только кажется, что развести индиго просто, а дело это сложное. Сперва размешивают в глиняном горшке перебродивший настой индиго и рубленые стебли этой травы. Поскольку окрашивание травой индиго происходит при участии бактерий, а пищей бактериям служат каменный уголь и зола от жженой соломы, их закладывают, строго рассчитав дозу и время, после чего постепенно разводят раствор водой.

Чтобы поддерживать постоянную температуру раствора, используют хитроумные приспособления. Ведь про индиго недаром говорят, что раствор «живет», и чтобы развести краситель удачно, в каждой красильне применяют свои секреты, рожденные долголетним опытом и интуицией.

– Так резко перемешивать не нужно! Сколько раз тебе говорить! – издалека долетал голос Итибэй, который без стеснения отчитывал Но в то время, как она сыпала во врытый в землю глиняный горшок с индиго золу и размешивала ее деревянным шестом.

Тем работникам, кто вернулся в красильню, и тем новеньким, кого только что наняли, Итибэй торопливо раздавал всевозможные указания. Поскольку работа стояла почти месяц, сделать предстояло многое. Хлопот хватало на целый день. Передохнуть можно было только с заходом солнца.

Прежде Но проводила свои дни то в занятиях чайной церемонией, то слагая стихи, а время от времени посещала театральные представления, теперь же ее тонкие руки окрасились в синий цвет. Сколько бы она их ни мыла, с ладоней некогда белых рук и с ногтей не сходила глубоко въевшаяся краска.

– Больно это видеть. Будь хозяева живы, такого бы не случилось! – сокрушался после работы Итибэй, который только что в красильне отчитывал Но.

– Не говори так, Итибэй. Как бы сердце у меня не дрогнуло! Я ведь решилась на это, хорошо подумав. Пока не узнаю всех тонкостей дела, буду стараться изо всех сил. Потому что без этого я и торговлю не смогу вести сама.

– И все же, барышня, всякий раз, когда я подумаю, что вы целый день проводите в трудах, не могу удержаться и не возроптать.

– Но ты уж, пожалуйста, без стеснения, если есть за что бранить меня, брани вволю. Если ты будешь помнить, что это ради блага семьи Ёсиока, то нужные слова сами слетят с языка.

Она стремилась научиться у Итибэй всем тонкостям ремесла, а ради этого требовалось порой и строгое слово.

Но радовалась царившему в красильне духу и тому, как с каждым днем понемногу возвращалось прежнее оживление. Оттого что она, девушка, трудилась изо всех сил, у работников тоже менялось отношение к делу. Так вот что это такое – умело управлять людьми! Еще одна наука! Что-то новое приходилось усваивать каждый день.

Кроме этого, Но вместе с Итибэй должна была нанести визиты всем, с кем велись дела.

Они сходили и к угольщику, и к поставщику индиго. Угольщиками звали тех, кто торговал древесным углем и золой, необходимыми для крашения. В прежние дни было и такое ремесло.

– Вот редкая гостья! Это же барышня Ёсиока!

Хозяин, встречая и приветствуя ее как самую уважаемую особу, после выражений соболезнования в связи с потерями семьи Ёсиока непременно предлагал пройти в комнаты для неспешного разговора, однако тут же чувствовал неловкость от неверно выбранного тона. Низко кланяясь, Но отвечала:

– Я решилась нынче вас проведать, поскольку унаследовала семейное ремесло и смею просить о продолжении торговли с нами, как это было прежде.

После этого она тотчас переходила к деловому разговору о поставках сырья.

– Внешность обманчива! Дочь Ёсиока Кэмбо непременно станет хорошей хозяйкой красильни, – так с уверенностью говорили хозяева, проводив Но.

Разумеется, Но отправилась с подарками и к главе цеха красильщиков ткани кэмбо-дзомэ, к Дайнагон Сандзё.

Усадьба Дайнагон Сандзё находилась около храма Дзёкаин, к западу от императорского дворца. Множество великолепных ворот тянулось в ряд в этой округе, за воротами – владения самых знатных и благородных господ. Однако немало аристократов жило в такой нужде, что даже для дворцовой церемонии повышения в ранге им приходилось одалживать парадное платье у самураев. Некоторые придворные, за неимением лучшего, зарабатывали на жизнь, обучая горожан сложению стихов вака,[137]137
  Вака – пятистишие, являющееся классической формой японской поэзии.


[Закрыть] искусству поэтических цепочек рэнга[138]138
  Рэнга – стихотворения-цепочки, которые складывались из отдельных строф, поочередно присоединяемых каждым из участников поэтического собрания. Существовали как лирико-философские, так и комические жанры стихов-цепочек.


[Закрыть] и каллиграфии.

Семья Дайнагон Сандзё до такого не дошла, поддержкой им служили денежные подношения от дома Ёсиока. Узнав о том, что дело семьи Ёсиока будет продолжено, Дайнагон был безмерно счастлив: «Поздравляю, поздравляю!» – он расплылся в улыбке и даже, в качестве ответного дара, поднес собственноручно переписанный свиток старинной повести «Рассказы из Исэ в картинках».

В хлопотах летели дни и месяцы.

– Ну вот, кажется, понемногу я запомнила главные секреты, чтобы самой продолжать красильное дело. Ты на это много труда положил! – так благодарила Итибэй Но, впервые за все это время спокойно сидевшая у очага.

Наступила пора, когда ивы у реки Цудзиниси-Тоин, заглядывающие в усадьбу из-за глинобитной ограды, начинают ронять листья под порывами холодного ветра.

Но уже усвоила основные правила крашения ткани куро-дзомэ. Узнала и секреты того, что называется коммерцией. По сравнению с той Но, которая год назад зимней ночью сидела здесь же, в комнате, именуемой «Обитель радости», и так же, как теперь, заваривала чай, в ней произошли разительные перемены.

Прошлое виделось ей как бы отдалившимся и уже не бередило душу. Новость о том, что Нагано Дзюдзо взял в жены вторую дочь Куваяма Унэмэ, командира отряда стражников в управе градоначальника Киото, дошла до нее месяц назад, и она смогла выслушать это хладнокровно, без волнения.

Гораздо больше смуты в ее сердце вносил Миямото Мусаси.

В перерывах между усердной физической работой в ее мозгу вдруг всплывала мысль о Миямото Мусаси. Где он, что с ним? Почему она думает с любовью о мужчине, которого на самом деле должна бы ненавидеть? Но чувствовала вину перед погибшими братьями за свое женское естество. И все же, при упоминании о каком-нибудь поединке, она настораживалась: а вдруг это Миямото Мусаси? Не тревожиться за него она не могла.

В кругу мастеров боя на мечах имя Миямото Мусаси вдруг совершенно перестало упоминаться. Но ведь Киото маленький город. В конце концов слухи о человеке, покончившем с самими братьями Ёсиока, дошли и до Но. Говорили, что он заточил себя в храме Рюкоин при монастыре Дайтокудзи и погрузился в чтение китайских книг. Только изредка будто бы он покидает храм и пускается бродить по горам и долам.

– Странный человек! Неужели он оставил занятия стратегией?

Ведь обычно мастера боя в такую пору жизни уже имеют свой фехтовальный зал и подыскивают учеников.

Не только Но, никто еще не знал тогда о том, что Мусаси начал воплощать в жизнь свои идеи о применении тактики боя на мечах в политике – как государственными чиновниками на службе у сёгуна, так и в феодальных кланах. Для того ему и понадобились китайские трактаты.

Хотя Но не говорила об этом Итибэй, один раз она встретилась с Миямото Мусаси. Это случилось, когда она относила специально для этого случая окрашенную ткань кэмбо-дзомэ близкому знакомому ее отца, священнику храма Родзандзи на севере Киото.

Храм Родзандзи был расположен недалеко от Поля Печали Рэндайдзино, где пал от меча ее брат Сэйдзюро. За разбросанными тут и там людскими жилищами расстилалась обширная пустошь, и дым погребальных костров полз над зарослями мисканта, уже выпустившего метелки. При виде этого лицо Но затуманилось печалью. Горе, о котором она пыталась забыть, вдруг вновь обожгло ее. И в этот момент она заметила на узкой тропе двух путников, эти люди приближались к ней, тихо беседуя о чем-то между собой.

Одному из них было около пятидесяти, и по его черному полотняному дорожному наряду можно было предположить, что это храмовый служитель. Бородат, лицо спокойное. Второй человек был странствующий самурай, в широких штанах хакама с подобранным низом, с нечесаными волосами. Может быть, он собирался отправиться в дальний путь – на нем была прочная обувь, заплечный мешок и большая соломенная шляпа. Из-за того, что он не заботился о своей внешности, трудно было определить его возраст. Однако, увидев у его пояса великолепный меч, отделанный черным лаком, и заметив его острый взгляд, Но сразу поняла, что это не простой самурай-бродяга.

– Сам господин Миямото Мусаси!

Дочь учителя фехтования Ёсиока, она видела многих мастеров боя, но самурая, который производил бы столь необычное впечатление, ей до сих пор встречать не доводилось.

При одной мысли о том, что она не ошиблась и это точно он, ноги перестали ее слушаться. Причиной была не скорбь по погибшим братьям и не страх. Причиной была неожиданность встречи с мужчиной, которому она решилась предназначить свое тело. Ее бросило в жар. Но так и застыла на месте, прижимая к груди черную ткань кэмбо.

Тропа была узкая, нехоженая.

Глаз Миямото Мусаси сразу отметил движение Но. Острый взгляд впился в фигуру молодой девушки, которая, не дрогнув, смотрела прямо на него. Взгляд Мусаси был вопрошающим. Скрывая замешательство, он замер, словно ноги его приросли к земле.

– Что случилось?

Сопровождавший Мусаси мужчина с подозрением смотрел то на него, то на нее.

Это был Сёкадо Сёдзё, монах из храма Ивасимидзу Хатимангу, прославленный мастер кисти. Поскольку он обитал в келье под водопадом, называемой Такимотобо, его еще звали Такимото Сёдзё. С Мусаси он сблизился через Когэцу Соган и его храм Рюкоин в монастыре Дайтокудзи.

– Нет, ничего не случилось. Просто эта девушка… – произнес Мусаси, не сводя глаз с Но.

Это было не похоже на Мусаси – в подобных случаях он не замедлял шага. Молча проходил мимо. Вероятно, было в этой девушке что-то такое, что помешало ему поступить так и на этот раз.

– Вы что-то изволили заметить об этой девушке? – Взгляд Сёкадо скользнул с лица Мусаси на Но.

– Господин Миямото Мусаси? – первой, собравшись с духом, заговорила Но. Удержаться она не могла. Голос вырвался из пересохшего горла.

– О-о! Если так, то да, я Мусаси. А вы кем изволите быть, если спрашиваете?

– Меня зовут Но, мой отец Ёсиока Кэмбо.

– Неужели дочь мастера Ёсиока, собственной персоной?

– Да.

Заметив в лице Мусаси растерянность, Но вдруг почувствовала облегчение. На губах появилась улыбка. Хватило даже сил слегка поклониться. Это была спокойная уверенность женщины, которая уже узнала мужчин, а теперь к тому же начала входить в тонкости купеческого ремесла.

– Вот оно что… – Удивительное дело, но Мусаси вдруг растерял все слова.

Перед его мысленным взором вновь предстали те мгновения, когда меч его сразил Сэйдзюро, а потом и меньшего брата Дэнситиро. Пусть даже так судила им их воинская доля, сердце его щемила тоска – знать бы тогда, что у братьев Ёсиока есть такая сестра… Она сама его окликнула, но ответить ему было нечего.

– Нарушив приличия, я позволила себе остановить вас, поступок непростительный. Слишком уж много воспоминаний, и я невольно повела себя бестактно. Но всего важнее видеть вас в умиротворении.

– Какие любезные речи! Ведь я зарубил ваших братьев, неужели вы не держите зла на меня?

– Сказать, что не держу зла, было бы ложью. И все же, господин Мусаси, хотя вам кажется, что вы сокрушили дом Ёсиока, на самом деле это не так. Вы не слышали о том, что у Ёсиока над воротами снова поднят холст с названием цеха? Взгляните на эту черную ткань, я унаследовала дело семьи Ёсиока, и вот – разве не прекрасная работа? Ведь не могли же вы забыть о том, что дом Ёсиока занимается краской куро-дзомэ!

Вопреки чувствам, которые она к нему испытывала, Но говорила с Мусаси дерзко. Имея к мужчине хотя бы некоторую сердечную склонность, обычная девушка не станет так говорить с ним. Она привлечет его сладким голосом и манерами. Однако Но этого не умела. Может быть, она и была выше всяких похвал как дочь воина, но женское счастье ее обошло.

И все же ей казалось, что слова ее справедливы. Рано или поздно искусству меча суждено угаснуть. Зато тщательно отшлифованное Кэмбо искусство крашения будет жить, пока на свете есть люди. И получается, что Ёсиока одержали победу. Иными словами, совершенствуя способ окраски Кэмбо, можно из полученной ткани создать для людей много разной одежды. Именно этого ей и хотелось.