Текст книги "Тигриное око (Современная японская историческая новелла)"

Автор книги: Миюки Миябэ

Соавторы: Сюгоро Ямамото,Сюхэй Фудзисава,Дзиро Нитта,Син Хасэгава,Кадзуо Навата,Митико Нагаи,Сётаро Икэнами,Соноко Сугимото,Футаро Ямада
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

В голове Миядзи образовалась пустота, в которой осталась странно запечатленной только игрушка-вертушка Тиё. Безучастно вертящаяся в блеске осеннего солнца…

– Меч достань, Миядзи! Меч!

Миядзи осознал, что слышит голос Ватанабэ, и разом очнулся от своего минутного забытья. Правая его рука бессознательно легла на рукоятку меча. Обнажив меч, он, не раздумывая, стал делать, как Ватанабэ, – то есть принялся размахивать мечом изо всех сил и убедился в действенности этого приказа.

– Ох, там вроде на мечах рубятся!

– Там на середине моста бой на мечах идет!!

Ослепительное сверкание лезвий заметили из толпы сзади. Эдо впору было называть самурайской столицей. Самураев было много, однако десять из десяти ни разу в жизни не обнажали меча в городе, то же можно сказать и о горожанах. Казалось бы, драки с мечами были вполне возможны, однако на самом деле такого практически не происходило. Чуть ли не у каждого меч был за поясом, но каждый при этом сознавал всю меру своей ответственности. Жизнь в Эдо тем и поддерживалась, что и самурай, и горожанин испытывали инстинктивный страх перед острым лезвием.

Вид блистающих лезвий моментально отрезвил людей, одержимых праздничной лихорадкой. Словно горная лавина, они пустились бежать в обратном направлении, и наконец на верхнем участке моста стало свободно.

Там виднелась дыра. Примерно в 10-ти кэн от середины моста, ближе к кварталу Фукагава, зиял просвет длиной в 12–13 кэн, а в нем разворачивалась картина ада.

Быки моста стояли в грязи. Люди, один за другим валившиеся в воду, ударялись о тела упавших раньше, и те умирали от удушья, придавленные лицами в грязь; немногих, кому удалось выплыть, увлекали в глубину падавшие сверху, и в результате все они тонули.

Было уже не до празднества. Среди водоворота человеческих тел и полной неразберихи показалось множество быстроходных лодок. Спасение тонущих, поиски погибших… В лодках стояли вооруженные крюками Ватанабэ, инспекторы и полицейские…

К вечеру число трупов, которые складывали на свободном месте перед лодочной сторожкой, перевалило за 500; вместе с теми, кого унесло в море, погибших было, по-видимому, около тысячи – трагедия доселе невиданная.

Родные, услышав о страшном происшествии, прибежали сюда… Стенания, крики… До наступления следующего дня всё шли и шли к сторожке люди, предавались безудержному горю, припадая к неузнаваемо изменившимся телам своих близких…

Работники полицейской управы – и Миядзи, и Юаса, и Окуяма, и Канэёси с его подчиненными – все это время ни на секунду не сомкнули глаз, забыли о еде, даже воды выпить не было возможности, так они были заняты. На следующий день, примерно после полудня, они почувствовали себя вконец измотанными. За сутки щеки обвисли, вокруг глаз появились темные круги, лицо донельзя осунулось, все тело словно сжигал огонь, – всех терзало ощущение полного бессилия.

– Ватанабэ-сан! – Миядзи в конце концов не выдержал и приступил к инспектору с суровым допросом. – Ведь если бы веревка не закрывала проход так долго, несчастья могло бы и не случиться… Жизнью тысячи людей была оплачена забота об одном-единственном человеке – князе Хитоцубаси. И О-Таэ-сан погибла, и даже малышка Тиё. И ведь это вы, вы отдали такое распоряжение!

Ватанабэ, сжав губы, молчал. Лицо его, ставшее иссиня-бледным, похожим на маску, напряглось, он крепко закусил губу.

«Он собирается умереть», – понял вдруг Миядзи и оказался прав. Ватанабэ в самом деле покончил с собой. После того как все дела, связанные с происшествием, были окончательно завершены, он, не оставив записки, не привлекая ничьего внимания, совершил харакири в одной из комнат управы.

– На берегу реки у Эйтайбаси голубым светом светят призрачные огоньки…

– Оттуда доносятся рыдающие голоса… – Какое-то время такие разговоры можно было слышать довольно часто.

Один богатый торговец, вероятно, родственник жертвы этого происшествия, поставил каменное надгробие-памятник в монастыре Экоин в Рёгоку во упокой всех погибших.

Некий монах преклонных лет велел выстроить на берегу реки хижину, и там часто можно было видеть фигуру этого монаха, возносящего моления Будде.

В 19-й день 8-го месяца 5-го года Бунка (1809 г.), через год после того события, на обоих берегах реки, не сговариваясь, собралось несколько тысяч родственников погибших – они спускали по реке с отмели фонарики с душами утопленников.[102]102
  В середине 8-й луны проводится праздник о-Бон, на это время, как считается, души умерших возвращаются в родные дома. Их встречают угощением, перед ними читают сутры, а затем провожают обратно, пуская по воде маленькие плотики, на которых стоят бумажные фонарики со свечами внутри. Имена покойных пишут на бумажке, которую вкладывают в фонарики, иногда на самих фонариках.


[Закрыть]

Миядзи тоже пошел туда, приведя с собой Канэёси. Там он написал на листочке бумаги мирские имена[103]103
  Обычно при совершении буддийских обрядов над умершими им присваиваются особые посмертные имена, которые пишут на специальных табличках, а таблички ставят на домашний алтарь. Поскольку Миядзи не знал посмертных имен, он написал обычные, «мирские».


[Закрыть] – Ватанабэ Сёэмон, О-Таэ из дома Цутая и Тиё из того же дома, а также приказчик Коскэ, – сложил бумажку несколько раз и засунул ее внутрь фонарика с нарисованным на нем лотосом. Увидев в руке Миядзи игрушечную вертушку – такую же, какую держала в тот день малышка, Канэёси округлил глаза от удивления:

– Это что ж, начальник, ворожба какая?

– Да нет, так просто…

Миядзи поджег свечку в фонарике, вставил вертушку в нос бумажной лодочки с фонариком и тихонько подтолкнул ее по темной воде. Она поплыла, зыбко покачиваясь и светясь слабым светом, и вскоре затерялась, смешавшись с сотнями таких же.

Миядзи неизбывно мучило раскаяние за те сказанные им слова, которые лучше было не говорить.

«Однако…»

Ведь даже если бы он не сказал ни слова, Ватанабэ наверняка не остался бы жить – не такой он был человек, – решил Миядзи…

Слышно было, как кто-то неведомый служил заупокойную панихиду – с моста в окружающую темноту летели жалобные звуки поминального колокольчика.

Фудзико САВАДА

ОБ АВТОРЕ

Родилась в префектуре Аити, на полуострове Тита в 1946 г. Закончила Префектуральный женский университет, одно время преподавала, затем стала заниматься ткачеством, изготовляя традиционную киотоскую парчу цудзурэ-ори. В 1975 г. за рассказ «Бесплодная женщина» Фудзико Савада как прозаик-дебютант была награждена 24-й премией журнала «Сёсэцу гэндай», а вскоре внимание читателей привлекли ее романы «Ворота Радзёмон», «Хроники Большого Будды эры Тэмпё»[104]104
  Речь идет о строительстве огромной статуи Будды, осуществленном при императоре Сёму. Эра Тэмпё – 729–749 гг.


[Закрыть] и другие, в которых она красочно обрисовала душевные терзания ремесленников-строителей, втянутых в строительные проекты древности, и структуру власти той эпохи. В 1982 г. Фудзико Савада написала повесть из далеких времен «Описание воинского облачения земли Митиноку», где изобразила племя восточных эмиси,[105]105
  Эмиси – имеются в виду племена айнов, вытесненные на север с острова Хонсю.


[Закрыть] отважно пытавшихся оказать сопротивление вторжению на их земли войск императора двора Ямато; писательница также выпустила сборник «Поле Печали» – за эти книги она была награждена 3-й литературной премией Эйдзи Ёсикава, присуждаемой за литературный дебют. Сборник «Поле Печали», охватывающий широкий круг тем и событий, – это, безусловно, повествования исторического характера, но в них существенное место отведено старому искусству и традиционным формам художественных ремесел, а также городскому быту, формирующему самоидентификацию обитателя старой столицы – Киото. Наиболее характерный для этого сборника рассказ – «Меч черного крашения», где развивается сюжет рассказа «Поле Печали» – в нем описана судьба женщины из рода Ёсиока, погубленного мастером воинских искусств Миямото Мусаси, которые продолжают дело своего рода: окрашивание тканей кэмбо-дзомэ. В сборник вошли также рассказы «Море скитаний. Новая повесть о доме Тайра», «Море печали в разлуке», «Мост радуги» и другие.

ПОЛЕ ПЕЧАЛИ
Перевод: И.Мельникова.

Наступил рассвет третьего дня 2-го месяца 9-го года эры Кэйтё (1604 г.).

Юная Но смотрела на снег, кружившийся над садом, и готовила чай. Звук от соприкосновения бамбукового венчика и черной керамической чашки сэто,[106]106
  Сэто – керамические изделия из серой глины, производимые в местности Сэто (префектура Аити) начиная с X века и до наших дней. Керамика сэто широко используется в чайной церемонии.


[Закрыть] оставшейся от отца, тихо сливался с шорохом снега, который ложился на тонкие ветви бамбука.

В оставленную открытой комнату вместе с ветром влетели хлопья снега. Однако Но нисколько не почувствовала холода. Держа в ладонях теплую чашку и с наслаждением расправив спину, она пила свой чай.

Внезапно со стороны красильни донесся терпкий запах индиго. Индиго часто начинает пахнуть в те дни, когда выпадает снег.

А на заднем дворе сейчас, наверное, бьется на ветру освещаемая пламенем костров холщовая вывеска норэн,[107]107
  Норэн – короткая занавеска, которая первоначально вешалась в японском доме над входным проемом для защиты от солнечных лучей. В XVI в. среди горожан и купечества стала играть роль торговой вывески и даже флага. Норэн принято было украшать гербами и символами торговых и ремесленных заведений.


[Закрыть] прикрепленная над воротами казарм. Под ней мужчины в подвернутых шароварах хакама,[108]108
  Хакама – широкие шаровары с заложенными у пояса складками, часть костюма самурая.


[Закрыть] с подвязанными как для похода рукавами, напряженно, до красноты в глазах, вглядываются в запорошенную снегом предрассветную тьму.

Вывеска с названием цеха «Красильня Кэмбо» сохранилась с той самой поры, как отец Но, Ёсиока Кэмбо,[109]109
  Ёсиока Кэмбо – основатель школы меча Ёсиока, служил сёгунскому дому Асикага, правившему в Японии до 1573 г. В конце жизни посвятил себя окрашиванию тканей в черный цвет по оригинальной технологии.


[Закрыть] основал свое красильное дело.

Ёсиока Кэмбо прославился как наставник в воинских искусствах, но настоящим его занятием было окрашивание тканей.

«Кэмбо-дзомэ» – так называли люди эти ткани. Уже после смерти самого Кэмбо рядом с вывеской «Красильня Кэмбо» все еще продолжала висеть табличка, на которой крупными иероглифами значилось: «Советник по воинской тактике в ставке сёгуна Асикага».

Во дворе усадьбы большое помещение для красильных работ соседствовало с фехтовальным залом. Вместе со стуком деревянных мечей оттуда неизменно доносился запах индиго и вареной коры горного персика.

Днем перед воротами всегда толпились люди: стекавшиеся со всех концов страны мастера боя, почитатели воинской славы фехтовальной школы Ёсиока, и те, кто приходил в мастерскую за крашеной тканью кэмбо-дзомэ.

Однако за последние несколько дней все изменилось. Не слышно было, как обычно, стука мечей из маленького зарешеченного окошка в задней стене фехтовального зала, выходящего прямо на перекресток Четвертого проспекта и улицы Ниси-Тоин. Зато теперь из дома веяло стойким запахом поминальных курений.

Лица снующих в дом и из дома работников были печальны. На то была причина – старший сын Ёсиока Кэмбо, Сэйдзюро, унаследовавший после отца и красильню, и фехтовальную школу, пал от руки мастера воинских искусств Миямото Мусаси,[110]110
  Миямото Мусаси (1584?–1645) – прославленный мастер боя на мечах. В возрасте от 13 до 29 лет провел около 60 поединков и не знал поражений. В зрелую пору жизни отказался от использования боевого меча в пользу деревянного. Оставил после себя книгу «Пять колец», философский трактат по воинской стратегии и тактике.


[Закрыть] это случилось на севере Киото, на погребальном поле Рэндайдзино.

Не только в Киото, но и по всей стране многочисленные школы фехтования соперничают между собой за первенство, однако фехтовальщиков из школы Ёсиока люди сведущие всегда почитали наравне с богами. И вот новый глава школы сражен насмерть совершенно безвестным воином – как тут не удивиться? Поэтому у пересечения улиц Рокудзё и Янаги, где много домов свиданий, а также в чайных заведениях квартала Китано и Четвертого проспекта только об этом и толковали.

Поскольку Миямото Мусаси вызвал Ёсиока Сэйдзюро на бой, выставив на людном Четвертом проспекте доску с объявлением об этом, весть об исходе поединка тотчас дошла до слуха людей.

Тогда в Киото собирался народ со всех концов страны. Ведь как раз в то время, в результате победы при Сэкигахара, верховным правителем стал Токугава Иэясу. В городе появилось много проходимцев, ищущих чиновной должности. И через Сандзё Охаси, и через Фусими-гути – через все семь застав Киото слухи уходили из города и, конечно, сразу расползались по всей стране.

– Подумайте-ка, старший сын фехтовальщика Ёсиока… Видно, так уж заведено в нашем мире, что за величием следует упадок!

Эти разговоры доносились и до ушей Но, младшей сестры братьев Ёсиока.

Да, разумеется, у Дэнситиро, который потерял старшего брата, была причина вооружиться против Миямото Мусаси мечом и отвагой и отправиться сегодня на условленное место у храма Рэнгэоин[111]111
  Храм, посвященный бодхисатве Каннон, основан в 1164 г. Помимо официального, храм имеет более распространенное название Сандзюсангэндо, буквально «Зал в тридцать три пролета». В тридцати трех пролетах между колоннами зала стоит 1001 статуя Каннон, а число 33 символизирует число обликов, в которых бодхисатва являет себя человеку.


[Закрыть] (того, что называют Залом в тридцать три пролета). Однако нередко случается, что человека, еще не принявшего окончательного решения, кто-то со стороны подбивает действовать. Так было и с Дэнситиро, который несколько часов назад, когда снегопад еще только начинался, растворился во тьме улицы. Решимость биться внушил ему Нагано Дзюдзо, который приобрел влияние в фехтовальной школе Ёсиока, став женихом Но, а вовсе не из-за своего мастерства.

Нагано Дзюдзо был сыном ремесленника из гильдии серебряных дел мастеров в городе Фусими,[112]112
  Фусими – город, возникший вокруг заложенного в 1594 г. одноименного замка, находился в десяти километрах от г. Киото и контролировал южные подступы к нему. После того как основателя замка Тоётоми Хидэёси у власти сменил Токугава Иэясу, замок был разрушен. Мастера из серебряной гильдии, трудившиеся над отделкой замка Фусими, стали чеканить общенациональную валюту – серебряные монеты тёгин.


[Закрыть] а служил он в управе градоначальника Киото, в ведомстве надзора за порядком.

По приказу правителей из дома Токугава, в Фусими чеканили серебряную монету тёгин, а также мелочь. Деятельность градоначальника Киото Итакура Сироэмона Сигэкацу по подчинению города центральной власти и началась, как говорят, в Фусими – с перемен в работе серебряной гильдии, до той поры занятой отделкой тамошнего замка.

Жители Киото и Осаки поддерживали прежнего правителя, Тоётоми Хидэёси.[113]113
  Тоётоми Хидэёси (1537–1598) – самурай низкого звания, политический и военный талант которого вознес его до фактического управления всей страной с 1582 по 1598 г.


[Закрыть] Это можно сказать и про императорский двор, и про горожан, и про служителей веры.

Правители из дома Токугава намеревались перекроить жизнь всех, обладавших влиянием в городе Киото. Для этого следовало продвигать на высокие посты тех, кто был осведомлен о настроениях при дворе, в городе, в храмах и монастырях.

Так рассуждал Нагано Дзюдзо.

Сын ремесленника из серебряной гильдии, он без труда получил должность в городской управе Киото, и уже одно это свидетельствовало о том, что Нагано Дзюдзо был не по возрасту практичным и честолюбивым человеком. Он умел ладить с людьми и, в прямом смысле, «вполз за пазуху» к братьям Сэйдзюро и Дэнситиро, а очень скоро был объявлен женихом Но.

Его привлекали преуспеяние семьи Ёсиока и красота девушки. Самой Но тогда едва исполнилось восемнадцать – разве могла она разгадать, сколь коварна натура Нагано Дзюдзо?

Ученики школы воинских искусств Ёсиока сидели вокруг костров и ждали возвращения Дэнситиро с поединка в Рэнгэоин. То, что Нагано был среди них, видела разливавшая чай Но, и он казался ей в этот час поддержкой и опорой.

Комната, в которой сидела Но, при жизни отца принадлежала ему и была отделана в стиле сёин.[114]114
  Сёин – стиль архитектуры и внутреннего убранства японского жилища, который с XVI в. возобладал в домах самурайской элиты и в буддийских храмовых постройках. Стиль сёин отличают такие, по сей день сохранившиеся, особенности японского дома, как ниша для картины или вазы с цветами, встроенная мебель (полки, шкафы), покрывающие пол маты татами и раздвижные перегородки сёдзи. Дома в стиле сёин обнесены крытой галереей энгава, наличие которой делает подвижной границу между домом и садом.


[Закрыть] Там висела деревянная табличка с надписью «Обитель радости».

Это помещение отделялось от зала для фехтования садом камней, густо поросших плющом, а ширмой служила плетеная ограда. Вдоль ограды были уложены прямоугольные, как карточки для записи стихов, каменные плиты. Хотя сад со старым каменным фонарем со всех сторон был окружен строениями, теперь его тоже занесло снегом.

С другой стороны сада, за глинобитной стеной, что огораживала усадьбу, журча, текла река Ниси-Тоин. Ткани окрашивали в водах этой реки: от нее отвели рукав и проложили рядом с красильней.

Ёсиока Кэмбо всегда говорил, что истинное его занятие – окраска тканей, а воинские искусства лишь приносят ему внутреннее удовлетворение и не предназначены для извлечения выгоды.

Действительно, красильный цех занимал большее помещение, чем фехтовальный зал.

В красильне с глиняным полом видны были грубо обтесанные круглые опорные балки и стояли утопленные в землю многочисленные чаны с индиго и краской из проваренной древесной коры. От них и теперь исходил густой запах индиго.

Но поставила на пол подле себя пустую чайную чашку и устремила взгляд ясных продолговатых глаз к нише, мягко озаряемой ночным светильником.

Она смотрела на картину кисти Моккэй[115]115
  Моккэй – китайский монах-художник конца XIII в., его картины высоко ценились в Японии.


[Закрыть] с изображением хурмы – по преданию, отец получил ее от самого сегуна. Сердце Но тревожилось о брате Дэнситиро, и взор ее был таким, словно она мысленно произносит молитвы.

От перекрестка улицы Ниси-Тоин и Четвертого проспекта, где находилась школа фехтования Ёсиока, до храма Рэнгэоин даже медленным шагом идти было не больше часа.

Наверное, как раз теперь Дэнситиро скрестил меч с Миямото Мусаси. Оттуда, где горели костры, все еще не было вестей. Итибэй, служивший в красильне с отцовских времен, ждал на мокрой террасе под снегопадом.

– Ты промерзнешь, зайди же! – снова и снова убеждала его Но, однако Итибэй в комнату не заходил. С тех пор как не стало Сэйдзюро, старость внезапно навалилась ему на плечи. Казалось (или так оно и было), пучок редких волос на макушке старого слуги совершенно побелел всего за несколько последних дней.

Для Но, потерявшей мать вскоре после рождения, Итибэй стал все равно что личным слугой. С тех пор как Кэмбо покинул сей мир, Итибэй в одиночку заправлял делами красильни. Храня верность завету Кэмбо, для которого красильное дело было превыше всего, он частенько внушал домашним, как важно радеть о семейном ремесле. И Сэйдзюро, и Дэнситиро охотно внимали ему. Когда один из них был в фехтовальном зале, другой непременно находился в красильне.

Силой рук Дэнситиро превосходил Сэйдзюро. И хотя в мастерстве они казались равными, Дэнситиро все же и в кости был шире, и ростом повыше. Если применялся мощный удар мечом, преимущество было у него. Сэйдзюро же был хрупкого телосложения.

Тем не менее, когда им случалось на глазах у людей скрещивать деревянные мечи, Дэнситиро неизменно уклонялся от того, чтобы вырвать у брата победу. Бывало, засидевшись слишком долго в веселых заведениях квартала Рокудзё-Янагимати, он выслушивал от Сэйдзюро и нотации. Но отлично знала об удивительном достоинстве Дэнситиро – заботе о репутации старшего брата.

Если бы ей пришлось выбирать, она сказала бы, что младшего любит больше, чем старшего. Ей нравилась открытая широкая душа Дэнситиро.

– Разбогател я нынче с нашей красильней – отвезу тебя за море в дальние края, куплю тебе там бархата, сахарных конфет… – так говорил он, когда умер отец и для Но настало время печали. Теперь Сэйдзюро убит, и их осталось только двое – брат и сестра. Вот почему ее не отпускала тревога за Дэнситиро.

– Ну, стоит ли так волноваться? Ведь это же Дэнситиро! Разве может он потерпеть поражение от Мусаси? А отмыть запятнанное имя фехтовальщиков Ёсиока нужно непременно.

Так говорил Нагано Дзюдзо.

Только Но, конечно, все равно томилась тревогой.

Она не могла спокойно сидеть у себя и ждать исхода поединка – победы или поражения, поэтому и заварила себе чай в бывшей комнате отца.

Снегу не видно было конца, мело по-настоящему.

В комнате стало немного светлее. Очень скоро с востока сюда хлынут потоки света. К тому времени какое-нибудь известие, хорошее или плохое, будет доставлено. Взор Но упал на чайник, повешенный над очагом, он только что вскипел и исходил паром. Но вспомнила тот день, когда Миямото Мусаси вынудил Сэйдзюро выйти на бой с ним.

Миямото Мусаси стремился сразиться со школой Ёсиока, чтобы сокрушить знаменитое имя и проявить во всем блеске свое мастерство. Безвестный воин, не принадлежавший ни к одной школе, решил утвердиться таким образом, и в этом не было ничего необычного.

Хотя Ёсиока Кэмбо умер, прочно укоренившаяся слава его школы продолжала оставаться бельмом на глазу. В сражениях с учениками Кэмбо Мусаси составил представление об особенностях мастерства главы школы и пришел к заключению, что вряд ли проиграет, если вступит в единоборство, поставив на кон свою жизнь. Потому он и решился вызвать Сэйдзюро на поединок.

Когда посыльный от Миямото Мусаси принес вызов на бой, первыми стали возражать против этого поединка Итибэй и Мибу Гэндзаэмон, тайный попечитель семьи Ёсиока. Мибу Гэндзаэмон был старшим братом Ёсиока Кэмбо и актером театра Но школы Китарю,[116]116
  Театр Но существует в Японии с XIII в., в XVI–XVII вв. обрел новых покровителей в лице сегунов Токугава и феодальных князей. Признанные театральные школы получили статус самурайских родов и ежегодный рисовый паек. Школа Китарю была основана актером Кита Ситидаю (1586–1653) при поддержке второго сегуна Токугава, Хидэтада.


[Закрыть] жил он возле храма Мибудэра.

– Нельзя, чтобы Сэйдзюро принял вызов от такого человека. Даже думать об этом не нужно, просто оставить без внимания. Ведь истинное ремесло дома Ёсиока – изготовление черной ткани куро-дзомэ. Если Мусаси будет настаивать, можно сказать ему, что, к великому прискорбию, Ёсиока Кэмбо два года назад скончался, и на нем, на моем младшем брате, пресекся род фехтовальщиков Ёсиока. Школа меча Ёсиока прекратила существовать с концом правления дома Асикага, который ей покровительствовал. Вам же с братьями следует все силы положить на истинное ремесло нашего дома. Не я ли без конца твердил, что надо как можно скорее снять вывеску фехтовальной школы, – тогда бы разве случилось такое?

Гэндзаэмон считал, что теория боя, которой владеет Сэйдзюро, уступает практическим навыкам Миямото Мусаси, отшлифовавшего свое мастерство в суровых условиях, в скитаниях по горам и долинам. Прошел слух и о том, что Мусаси одолел преподобного Ходзоин-агона из Нара.[117]117
  Ходзоин-агон из Нара – монах по имени Окудзоин из храма Ходзоин при буддийском комплексе Кофукудзи в г. Нара, глава школы боевого копья Ходзоинрю. Согласно легенде, Миямото Мусаси в 1605 г. одолел его, сражаясь коротким деревянным мечом.


[Закрыть] С таким противником, как Мусаси, единственная схватка решит все: либо победа, либо поражение.

– Не делайте этого. Дом Ёсиока занимается тканью куро-дзомэ. Ничто не мешает вам уклониться от поединка. Ведь жизнь всего одна, не так ли? Нельзя легкомысленно принять такой вызов. Разве ваш батюшка не говорил, что школа воинских искусств не должна быть в тягость?

Так слуга Итибэй, принося извинения за назойливость с непрошеными советами, предостерегал терзаемого сомнениями Сэйдзюро.

И Гэндзаэмон, и Итибэй настаивали на своем во исполнение воли Кэмбо.

Когда Ёсиока Кэмбо говорил, что его дело – красильня, а воинские искусства для него всего лишь не приносящая дохода забава, – то были слова человека, хорошо сознававшего, что в искусстве фехтования, которому он ненароком обучился, необычайные способности даровали ему небеса, так что на службе у сёгуна в ведомстве боевой тактики он оказался, сам того не желая.

В то время по стране еще катились волны последних сражений, и мастера боя встречались и среди крестьян, и среди горожан.

Фехтовальная школа Ёсиока Кэмбо была основана с той лишь целью, чтобы сложный способ окраски ткани куро-дзомэ хорошо зарекомендовал себя среди самураев.

Ведя свой род от ремесленника-красильщика с улицы Хорикава, Ёсиока должен был проявить немалую сноровку, чтобы войти в число почтеннейших горожан квартала Ниси-но Тоин, расположенного вблизи Четвертого проспекта.

Ведь Четвертый проспект, особенно в том месте, где он теперь пересекается с улицей Синмати, был как бы зерном, из которого вырос впоследствии город Киото.

Мибу Гэндзаэмон недаром говорил, что жизнь школы Ёсиока закончилась вместе с жизнью его брата. Положение семьи было таково, что они вполне могли прожить и без вступительных подношений от учеников. А от поединков с истинными мастерами боя, которые сами живут обучением этому искусству, никакой выгоды усмотреть было нельзя.

То, как в 3-м году эры Эйроку (1560 г.) Ода Нобунага покончил с Имагава Ёсимото, ясно показывает, что взлеты и падения в этом мире обычное дело, словно прилив и отлив. И сколько уже погибло людей, которые зарабатывали былой славой своего рода!

Итибэй тоже хотел отвратить молодого хозяина от этого пути. Словно ища поддержки, он смотрел на Но, которая присутствовала при разговоре и сидела в углу.

Со стороны красильни несся запах вываренной в больших котлах коры горного персика. К нему примешивался запах кипящего красителя охагуро,[118]118
  Охагуро – обычай чернить зубы, принятый среди замужних женщин в эпоху Эдо. Также состав для чернения зубов, основу которого составляли железные опилки, окисленные в чайном настое или сакэ.


[Закрыть] которым женщины чернят зубы. Слышны были грубые возгласы работников-мужчин, что есть силы выжимающих вынутое из чанов с краской индиго полотно, а также голоса девушек – мойщиц ткани, распевающих на мотив рютацубуси.[119]119
  Рютацубуси – мелодия, получившая широкое распространение около 1600 г., авторство приписывают монаху Рютацу.


[Закрыть]

Про окрашивание тканей так называемой «краской Кэмбо», говорится в главе семнадцатой первого свитка сочинения «Устное предание красильщиков об окраске в чайный цвет», изданного ксилографическим способом в 6-м году эры Камбун (1666 г.) красильщиком Канъэмон. Там написано: «Трижды опустив в отвар кава, один раз добавить черного, потом в мокром виде ополоснуть водой и высушить, потом опять трижды опустить в отвар кава и добавить черного, высушить, как сказано выше, и снова два-три раза окрасить».

Дважды упомянутый здесь отвар «кава» – это отвар древесной коры горного персика, называемой еще «момокава». «Черное» – раствор состава для чернения зубов. Эти два компонента необходимы для получения краски Кэмбо.

Сначала ткань окрашивают в отваре коры горного персика, а затем в растворе для чернения зубов, который содержит железо. Если прибегнуть к химической терминологии, то суть состоит в том, что танин, вывариваемый из коры, образует с железом соединение – железистый танин, и ткань становится черной.

Однако, чтобы получить хорошую ткань, этого мало. Если ограничиться лишь этой операцией, то каждый раз при стирке ткань будет линять и станет рыжей. Вот почему бедные странники облачены обычно в платье цвета хурмы.

Чтобы избежать таких последствий, в доме Ёсиока ткань предварительно окрашивали раствором индиго. В этом и состоял секрет краски Кэмбо.

Причина популярности черной краски, придуманной Ёсиока, была еще и в том, что таким образом окрашенное полотно не протыкалось даже швейной иглой, и оно нравилось самураям, так как могло защитить от холодного оружия.

Убедительно изложенные доводы, которые приводили Гэндзаэмон и Итибэй, Сэйдзюро принял к сведению и осадил брата и старост фехтовальной школы, пытавшихся возражать. Напряженные лица присутствующих на глазах просветлели.

Однако Миямото Мусаси предпринял хитрую уловку.

В местах развлечений, где собираются люди: на Четвертом проспекте, в квартале Рокудзё-Янагимати – он самовольно воздвиг доски с объявлением о поединке, чтобы Ёсиока Сэйдзюро никак не смог уклониться.

– Раз уж все так складывается, решение выходит за рамки внутрисемейного дела. Можно много раз повторять, что ремеслом дома Ёсиока является окраска тканей, но люди едва ли примут это на веру.

Нагано Дзюдзо первым высказал это вслух.

Он был недоволен тем, что Сэйдзюро колеблется, вступать ли в бой с Мусаси. Ему было нестерпимо досадно, что Сэйдзюро собирается снять вывеску школы боевых искусств. Нагано беспокоился о своей репутации на службе, в городской управе Киото.

Для этого честолюбца красота Но была далеко не самым главным. В минуты первой близости белизна ее тела чем-то даже отталкивала его, но он смирился, потому что хотел войти в семью мастеров меча Ёсиока.

Однако, если фехтовальный зал закроют, это потеряет всякий смысл, и потому Нагано теперь заботило лишь одно: не допустить, чтобы сняли вывеску фехтовальной школы, и сделать так, чтобы поединок Сэйдзюро и Мусаси состоялся.

– Теперь уже выхода не видно. Вы изволите решиться на поединок?

По мнению Нагано, силы противников были равны.

Если Сэйдзюро, у которого на карту поставлена честь фехтовальной школы Ёсиока, будет биться искусно и с воодушевлением, Мусаси в свою очередь ответит со всей силой отчаяния. Победа и поражение будут зависеть от мельчайших обстоятельств. Густота облачности, шелест травы – даже такие малозначительные вещи могут на этот раз решить судьбу скрестивших мечи. А раз так, то, если Сэйдзюро примет бой, следовало бы послать на поле Рэндайдзино учеников школы, чтобы они окружили Мусаси и убили его…

– Брат, позвольте мне пойти вместо вас! Я убью Мусаси, не сомневайтесь.

Это Дэнситиро появился из глубины комнаты, он услышал разговор Нагано и старшего брата.

Судя по всему, он помогал работать с краской индиго – руки его были синего цвета. Ему казалось, что уж он-то сможет поразить противника. А если даже и потерпит поражение, то ущерб для чести семьи будет не столь велик.

– О том, чтобы на поединок пошел Дэнситиро, не может быть и речи. Да и противник вряд ли согласится на это. Но у меня есть один план…

Сэйдзюро повел Дэнситиро в свою комнату.

А придумал он вот что: если дело закончится тем, что он потеряет, к примеру, руку – это будет его прощальным даром Миямото Мусаси, стремящемуся воинским искусством прославить свое имя в этом мире. Для себя же он решил исполнить отцовский завет: снять с ворот вывеску школы фехтования и жить отныне ремеслом красильщика.

Дэнситиро он позвал в свою комнату затем, чтобы посоветоваться о посыльном, через которого можно было бы тайно посвятить в этот план противника.

Поле Рэндайдзино на севере Киото, которое Мусаси назначил местом поединка, было для жителей города местом кремации и погребения, как и Торибэ или Сагано.

На заросшем мискантом поле там и тут стояли сложенные из обтесанных временем камней пятиярусные пагоды и ветхие деревянные таблички с посмертными именами усопших. Подобно тому, как кладбище в Сагано люди прозвали «полем тщеты земной» – Адасино, поле Рэндайдзино невесть кто прозвал «полем печали» – Самисино.

Названию этому вполне соответствует печальный вид поминальных буддийских табличек, с шелестом обдуваемых северными ветрами.

Сэйдзюро отправился туда намного раньше назначенного времени, он был один, даже без оруженосца.

Неизвестно, кто из двоих сделал неверное движение, но Миямото Мусаси заколол Ёсиока Сэйдзюро.

Вполне вероятно, что Миямото Мусаси нарушил уговор. Но ведь и Ёсиока Сэйдзюро был мастером боя. Возможно, что только лишь он встал напротив противника, как рука его, сжимающая меч, позабыла о решении заняться красильным делом.

В этом случае Мусаси мог подумать, что Сэйдзюро обманул его и замышляет убить.

– Ни словом не обмолвился, совета нашего не спросил, сделал все по-своему. Но ведь не он один печется о чести школы боевых искусств Ёсиока!

У Нагано Дзюдзо повернулся язык сказать это, наклонившись к плечу скорбящей Но, когда тело Сэйдзюро, положенное на створку двери, вносили в дом.

У Дэнситиро обе руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки, опущенное лицо задрожало.

Со стороны фехтовального зала не доносился, как обычно, громкий стук деревянных мечей. Ученики и все, кто служил в доме, обступили створку двери, на которой лежало тело.

Мибу Гэндзаэмон – его известили о случившемся – так спешил в усадьбу, что носильщики его паланкина не шли, а летели. Уже в саду перед домом с ним случился удар.

Холодный ветер со снегом насквозь продувал погрузившуюся в двойное горе огромную усадьбу.

После этого начались ночные бдения возле больного, поминальные службы, и никому не ведомо, какие разговоры вел Нагано Дзюдзо с Дэнситиро, чтобы убедить его взять на себя восстановление доброго имени фехтовальной школы Ёсиока.

Нагано Дзюдзо был старше Дэнситиро на два года. Естественно, что теперь, когда Сэйдзюро был убит, а старейшина дома Ёсиока Мибу Гэндзаэмон лежал, сраженный ударом, слова Дзюдзо приобрели особый вес, ведь он был женихом Но.

Что же касается Дэнситиро, то его натуре свойственны были упрямство и горячность. Кроме того, он был уверен в своем мастерстве.

Несомненно, в его сердце сразу нашли отклик слова о том, что, отомстив за брата, он отстоит и честь фехтовальной школы Ёсиока. Убить Мусаси требовали и возмущенные ученики школы Ёсиока, потерявшие своего наставника.

– Господин Дэнситиро, теперь вам непозволительно оставаться в стороне.

Вероятно, эти слова, соскользнувшие с губ Нагано Дзюдзо, добавили огня гневу Дэнситиро, брат которого был повержен в бою. Из сознания Дэнситиро совершенно стерся прощальный наказ брата дорожить честью надвратного полотнища с названием красильни, он совсем не думал о худшем, о том, что если в поединке Мусаси убьет его, у дома Ёсиока не останется наследника.

И уж никак не допускал он мысли, что может оказаться побежденным.

Перед тем как отправиться к храму Рэнгэоин, Дэнситиро, по обыкновению, явился в красильный цех и заглянул в чаны, проверил, в каком состоянии настой индиго.

– Индиго – это живое существо, – так говорил Кэмбо.

За настоем нужен уход и когда в нем красят ткань, и когда его не используют.

А если по лености недосмотреть, индиго умирает за одну ночь и для краски уже не годится.