Текст книги "Тигриное око (Современная японская историческая новелла)"

Автор книги: Миюки Миябэ

Соавторы: Сюгоро Ямамото,Сюхэй Фудзисава,Дзиро Нитта,Син Хасэгава,Кадзуо Навата,Митико Нагаи,Сётаро Икэнами,Соноко Сугимото,Футаро Ямада
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

– Что там такое? – прошептал он. – Что стряслось?

Некоторое время он еще прислушивался, но за окном было тихо, никого, судя по всему, уже не было, и Кихэй, задвинув сёдзи, вернулся к столу.

Однажды в начале ноября, когда он сидел за работой в канцелярии замка, за ним пришел посыльный.

– Господин Хососима просит вас к себе.

Хососима Санай входил в число полицейских чиновников высокого ранга и одновременно был начальником умамавари.[28]28
  Умамавари – «старший конюший», ведавший охраной сёгуна, когда тот ехал верхом.


[Закрыть] Обычно его можно было найти в комнате ёриаи, куда Кихэй немедля и направился. Кроме самого Хососима Санай там были Вакидани Годзаэмон, Фудзии Санробэй и Нигю Хисаноскэ.

– Я позвал тебя, чтобы расспросить об одном деле, оно не для чужих ушей, – начал Санай. – Поскольку ты сейчас занят, я тебя долго задерживать не буду. Дело в том, что в ящике для петиций[29]29
  При сегуне Токугава Ёсимунэ в 1727 г. был заведен ящик, куда можно было опускать письма с пожеланиями и жалобами.


[Закрыть] нашли письма, более десятка писем, в которых говорится, будто ты тайком занимаешься чем-то вроде ростовщичества. На всякий случай я решил спросить у тебя, правда это или нет.

– Совершенно беспочвенное обвинение, – ответил Кихэй.

Санай повернулся к Фудзии Санробэй. Тот, бесстрастно глядя на Кихэй, произнес:

– Это еще надо доказать.

Кихэй в растерянности посмотрел на него. Санробэй, старший брат его жены, слыл в семье придирой и упрямцем.

– Он муж моей сестры, и поскольку мы связаны узами родства, я хочу до конца разобраться в этой отвратительной истории, – сказал Санробэй. – Писем набралось больше десятка. Одними словами про «беспочвенность обвинения» никого не убедишь. Уж верно что-то такое было, раз люди так считают.

Кихэй закрыл глаза.

«Неужто дело в той дверце…» – подумал он. Да, верно, так. Хотя ничего общего с ростовщичеством это не имеет… Так или иначе, ни за что нельзя допустить, чтобы узнали о дверце, – решил он.

– Нет, – проговорил Кихэй, отрицательно покачав головой, – ничего подобного мне не припоминается.

– Ты уверен? – переспросил Санробэй.

– Может быть, это не мое дело, – вдруг вмешался Нигю Хисаноскэ, – но я знаю кое-что, что могло бы послужить основанием для подобной клеветы.

Кихэй посмотрел на Хисаноскэ. Остальные трое тоже повернулись к нему, ожидая, что он скажет дальше. А тот спокойно, как ни в чем не бывало, наблюдал за Кихэй.

– Ты сам расскажешь или мне сказать? – проговорил Хисаноскэ. – Я имею в виду историю с той дверцей.

Кихэй открыл было рот, чтобы не дать ему говорить, и жестом попытался остановить его, но не успел это сделать, и Хисаноскэ заговорил.

6

– Ну, тогда я расскажу, – обратился Хисаноскэ к тем троим. – У Такабаяси есть дверца на задах усадьбы, и если туда войти, то на внутренней стороне забора висит ящик с деньгами. Сколько там денег, я точно не знаю, но думаю – немного. Дверца эта всегда открыта, и любой нуждающийся может войти и взять из ящика столько, сколько ему нужно. Точно так же, не говоря ни слова, деньги и возвращают. Продолжается это уже довольно долго, и, я думаю, в кляузах говорится именно об этом.

– Это правда? – Санробэй обратил на Кихэй проницательный взгляд. – То, что сказал сейчас господин Нигю, это правда?

Кихэй уже хотел было начать оправдываться, когда взгляд его упал на шурина. Лицо Санробэй побагровело, и, выставив одну ногу вперед, тоном, не допускающим возражения, он заявил:

– Если это правда, тогда тут не «что-то вроде ростовщичества», а самое что ни на есть ростовщичество!

– Вы ошибаетесь, – прервал его Хисаноскэ. – Боюсь, вы не вполне поняли, господин Фудзии.

– Но ты же только что сам…

– Дайте мне все объяснить по порядку, – медленно проговорил Хисаноскэ. – Обычный ростовщик дает деньги для того, чтобы получить прибыль, не так ли? Такабаяси процентов не берет. Любой нуждающийся может взять столько, сколько ему требуется, и возвратить, когда сможет. И заём, и возврат – дело свободное, не можешь вернуть – не надо; при том, кто сколько взял, и кто вернул, а кто нет, Такабаяси неизвестно. Он только проверяет ящик время от времени: есть там еще деньги – хорошо, нет – он добавит. И если вы и теперь полагаете, что это хоть сколько-нибудь похоже на ростовщичество, я нижайше хотел бы выслушать ваши соображения.

Хососима Санай взглянул на Вакидани Годзаэмон. Тот, в свою очередь, посмотрел на Фудзии Санробэй и, повернувшись к Кихэй, переспросил:

– Это верно?

Кихэй опустил глаза, явно придя в замешательство:

– Верно.

– Но зачем? – спросил его Годзаэмон. – С какой стати ты вдруг затеял такое странное дело?

– Я… – тихо начал Кихэй, – я просто намеревался дать хоть временную передышку тем, у кого не хватает на хлеб насущный.

– Глупая затея, – отрезал Санробэй. – На первый взгляд это, может быть, и выглядит благодеянием, но на самом деле превращает людей в лентяев. Если из нужды можно выбраться таким легким путем, то низшие сословия, которые и без того склонны бездельничать, и вовсе лишатся привычки к труду. Может быть, и не все, но один-два из десяти – это уж точно.

– К тому же, – добавил Годзаэмон, – если отдавать необязательно, то ведь есть и еще одно опасение: люди начнут хитрить – деньги-то займут, а потом сделают ясные глаза…

– А ты что на это скажешь? – спросил Санробэй у Кихэй. – Ты подумал о том, что эта твоя легкодоступная благотворительность может обернуться вредом?

Некоторое время Кихэй молчал, потом ответил:

– Об этом я не думал.

Санробэй посмотрел на Санай. Тот прокашлялся и, резко ударив веером по колену, кивнул, приготовившись слушать.

– Тогда позвольте мне выразить мнение ёриаи, – проговорил Санробэй. В тоне его послышались новые нотки. – Впредь до особого распоряжения дверцу немедленно запереть, а ящик убрать.

– Нет, – тихо сказал Кихэй и поднял глаза на Санробэй. – На это я согласиться не могу.

– Что же получается – …неповиновение?

– На это я согласиться не могу, – спокойно повторил Кихэй, – пока существует хоть один человек, которому может помочь мой ящик с мелочью, он останется на прежнем месте и дверца будет незапертой.

– Даже вопреки приказу ёриаи?

– Это… – Кихэй запнулся на миг, потом, опустив голову, прошептал: – Нет, на это я все же… согласиться не могу…

Глаза Санробэй гневно сверкнули, он уже готов был обрушиться на Кихэй с бранью, когда Хисаноскэ тихо проговорил:

– Постойте. Здесь все не так просто. Если на земле нашего клана есть бедствующие, следует принять меры для их поддержки, и Такабаяси как раз этим уже давно и занимается. Поэтому, прежде чем запрещать, надо выяснить, как в самом деле обстоят дела, и к тому же узнать, кто бросил кляузы в ящик для петиций. Как вам кажется?

Трое обменялись взглядами. Поскольку Хисаноскэ был главой ёриаи, Санробэй недовольства своего высказывать все же не стал.

– Ну, значит, до дальнейших распоряжений, – проговорил Хисаноскэ, взглядом давая знак Кихэй. – На сегодня можешь идти, прости, что оторвали тебя от службы.

Кихэй с благодарностью поднял глаза на Хисаноскэ, поклонился и встал.

В тот же день, после барабанного боя, означавшего конец работы и приказ разойтись, Хисаноскэ пришел в комнату, где работал Кихэй. Дождавшись, пока все уйдут, он проговорил:

– Ты хорошо держался. – И улыбнулся. – Вот ведь набрался смелости дважды повторить, что пойти на это не можешь. Но почему ты им ясно не объяснил, что есть люди, которым твой ящик просто необходим?

– Да если бы я даже попытался что-то объяснить им, – ответил Кихэй с грустной улыбкой, – вряд ли до них бы это дошло. Тот, кто никогда не знал голода, не в состоянии понять, какое тяжкое это испытание.

– Значит, сам-то ты понимаешь, да?

– Вспомни, что они говорили… – со вздохом сказал Кихэй. – «Если из нужды можно выбраться таким легким путем, то низшие сословия и вовсе лишатся привычки к труду… Да и хитрить начнут – займут денег и будут ходить с ясными глазами…» Они совсем ничего не знают, да и знать не хотят… «люди из низших сословий и без того склонны бездельничать…» Эх… – Кихэй вздохнул и в отчаянии покачал головой. – Как живут бедняки, о чем думают, что такое нужда… эти люди о таких вещах не имеют ни малейшего понятия.

– Но ты-то понимаешь?

– Случилось это пятнадцать лет назад, – глухим голосом начал Кихэй. – Ты, конечно, про это не слышал… – был тогда один бондарь по имени Китибэй, часто к нам приходил торговать своим товаром… так вот он от нужды убил жену, двух детей своих и покончил с собой.

– Я помню эту историю, – сказал Хисаноскэ. – Бондарь по имени Китибэй и ко мне домой приходил, у него еще была очень хорошенькая дочка.

– Ее звали Нао, – сказал Кихэй. – Имени я ее не знал, но помню, что была она красавицей, лет ей было тринадцать-четырнадцать. Точно, – кивнул он. – Помнится, бондарь повредил ногу, и она стала приходить – то принести, то забрать ушат.

– Да, – кивнул в ответ Кихэй, безотрывно уставившись в одну точку, словно глядя куда-то вдаль.

На лице Хисаноскэ отразилась смутная догадка. Быть может, Кихэй любил ее, подумал он про себя.

7

– Я ходил домой к Китибэй, – проговорил наконец Кихэй, – тайком от отца. Мать велела мне отнести деньги монаху за чтение сутр, ну я и… Оказалось, что Китибэй вывихнул ногу, и с тех пор его преследовали неудачи, долги и невыполненные обязательства все росли, и в конце концов, когда уже не осталось никакой надежды, вся семья покончила жизнь самоубийством.

Об этом Кихэй узнал от старого управителя дома Китибэй. По его словам, «Китибэй был человек искренний, честный и нерешительный, что называется, простоватый». В детях души не чаял, и отдать дочь на службу в чайный домик ему конечно же и в голову не могло прийти. – Если б он со мной посоветовался, я бы ему наскреб хоть немного, – сказал старик.

– В тот вечер или на следующий, – продолжил Кихэй, – к отцу пришел гость, разговор зашел об этом происшествии. Гостем – это я хорошо помню – был как раз отец братьев Фудзии, Дзусё. Они обсуждали самоубийство семьи Китибэй. «Всего-то одно-два рё серебром, такие деньги любой может дать, у кого ни попросишь, и все бы обошлось… и зачем было идти на такое безрассудство… – бывают же люди…». Так они сказали, я не преувеличиваю, почти слово в слово.

– Вот тогда я и подумал… – вновь заговорил Кихэй после небольшой паузы. – И старик-управитель, и мой отец, и господин Дзусё, говорить-то они говорят, будто одно-два рё – деньги небольшие, но ведь семьи Китибэй уже нет на свете. А попроси Китибэй эти деньги пока еще жив был, нашлись бы люди, которые легко бы их одолжили ему? Я думаю, нет. Во всяком случае, те, что так рассуждают, наверняка бы не дали.

Хисаноскэ согласно кивнул.

Тогда-то Кихэй и придумал про дверцу. Известно, что чем беднее человек, тем он щепетильнее. Просить подаяние бедняку просто невыносимо. А вот получить немного денег в долг, не встречаясь ни с кем лично, без расписок и процентов, когда возникает в том насущная необходимость, никто из них, пожалуй, не отказался бы. Так рассудил Кихэй.

– А ящик я повесил уже после смерти отца, когда стал главой семьи, – продолжал он, – посоветовался со стариком-управителем дома Китибэй и для начала дал знать об этом ящике только людям, жившим на закоулках кварталов Коганэ и Ямабуки. И еще попросил брать деньги только в случае крайней нужды. Полгода никто не приходил, потом посетители появились… Старик-управитель считал, что возвращать никто не будет, – то же самое ведь сказали Фудзии и Вакидани: мол, взять-то возьмут, а вот возвращать вряд ли кто будет… И правда, первые года два ящик чаще пустел, чем наполнялся, и мне порой нелегко было докладывать туда недостающие деньги.

– Ты никогда не думал прекратить все это?

– Думал, – кивнул Кихэй, – потому что время от времени мне бывало тяжело. Но всегда в трудную минуту вспоминал я о юной дочке Китибэй, той девушке по имени Нао… размышлял о том, что у нее, у Нао, было на душе в ее смертный час.

Хисаноскэ отвел глаза.

«Так вот как сильна была его любовь», – все стало ему ясно.

– Это всегда меня и поддерживало, – продолжал Кихэй.

В самом деле, стоило подумать о погибшей девушке, и его собственные трудности казались ему не стоящими внимания. «Пока могу – не брошу», – думал он всякий раз в трудную минуту.

– Прошло время, и некоторые люди начали возвращать деньги, – сказал Кихэй. – Ящик теперь чаще полон, чем пуст. Бывает даже, что там денег больше, чем я положил.

– Ты победил, – проговорил Хисаноскэ, отвернувшись от него. – Победила твоя вера в то, что чем беднее человек, тем он честнее.

Кихэй взглянул на Хисаноскэ, – и его вдруг пронзила догадка. Всмотревшись в профиль Хисаноскэ – тот продолжал сидеть, отвернув лицо, – Кихэй воскликнул:

– Ах, вот оно что! Ты тоже все это время подкладывал деньги в ящик, верно?

– Да что ты, с какой стати?

– Не отрицай. О дверце знают только люди из окрестностей Коганэ-тё и Ямабуки-тё, а ты и там в замке недавно говорил… ах да, вот еще вспомнил… Однажды вечером в середине прошлого месяца от той дверцы в заднем заборе донесся шум потасовки, и кто-то крикнул: «Да как тебе не стыдно!» Тогда я не обратил внимания, но сейчас точно вспомнил – это был твой голос.

– Просто тогда явился этот Дзюдзиро, – смущенно проговорил Хисаноскэ. – Явился этот мерзавец и давай шарить в ящике…

– А ты пришел, чтобы положить денег.

– Ну я и взорвался, – сказал Хисаноскэ. – Не знаю, как он разузнал о ящике, но ему и ему подобным я и гроша бы не дал, вот я и схватил его, без раздумья, и отколотил хорошенько.

Кихэй низко опустил голову и тихо, шепотом, проговорил:

– Спасибо тебе.

– Долгий у нас с тобой разговор вышел, – сказал Хисаноскэ и поднялся. – Хочешь, вместе вернемся?

– Как ты думаешь, что решит ёриаи? – спросил Кихэй, прибирая стол.

– Не волнуйся, я возьму это на себя, – ответил Хисаноскэ. – Примерно понятно и кто положил кляузу в ящик для петиций. Слышишь – это уже понятно. Вот так-то, – кивнул он головой. – Это дело рук ростовщиков, которые ссужают деньги беднякам в окрестностях квартала Коганэ. Эти пройдохи жиреют на крови бедных, для них твоя дверца в заборе – злейший враг.

– Да что ты? – Кихэй удивленно раскрыл глаза. – Ну, от тебя ничто не скроется.

– Да нет. По правде сказать, я просто расспросил главу полицейской управы, – сказал Хисаноскэ с кривой улыбкой.

– Все так сложно. – Кихэй тяжело вздохнул. – Даже такое дело – и то непременно кому-то приносит новые заботы.

– Ну, пойдем по домам, – сказал Хисаноскэ.

Несколько дней спустя в доме Фудзии состоялась служба по покойному Дзусё, по случаю третьей годовщины его смерти, и Каё вместе с Мацуноскэ отправилась в буддийский храм. Кихэй, закончив работу в замке, пошел в дом Фудзии, чтобы возжечь ритуальные благовония.

Увидев его, Санробэй сказал:

– Похоже, дело с дверцей обойдется, – но особой радости на его лице видно не было… Каё, сказав, что боится, как бы Мацуноскэ не продуло холодным вечерним ветром, вернулась домой до захода солнца; Кихэй остался и провел вечер вместе с двумя десятками родственников и свойственников, собравшихся на поминовение души покойного.

Ночь лишь начиналась, но холод был такой, что казалось, уже выпал иней, с севера задул довольно сильный ветер. Ступая по световой дорожке от бумажного фонаря в руке слуги, Кихэй уже подходил к перекрестку квартала Утикура, как вдруг откуда-то сбоку вышел Дзюдзиро и окликнул его.

– Ты уж прости. Мне нужно поговорить с тобой наедине, – Дзюдзиро сделал знак слуге.

– Пойдем ко мне, – обратился Кихэй к Дзюдзиро.

– Нет, – покачал тот головой, – я спешу. Очень спешу.

Кихэй взял у слуги фонарь.

– Возвращайся домой без меня, – распорядился он.

8

Когда они остались наедине, Дзюдзиро кашлянул и попросил одолжить ему пять рё.

– Меня заманили в игорный дом, – с дрожью в голосе проговорил Дзюдзиро. – Игра, конечно, была нечистая, я проиграл пятьдесят рё. Удалось выпросить у них отсрочку на полмесяца, но сегодняшний вечер – последний срок. Они ждут меня сейчас в квартале Такуми, у храма Симмё; если я не явлюсь вовремя, они грозятся пойти в усадьбу и все рассказать брату.

– Ну, а чем же тут помогут пять рё? – спросил Кихэй.

– Удеру… то есть убегу я, – ответил Дзюдзиро. Он тяжело дышал, и на холоде пар из его рта тут же становился белым. – Таких денег – пятьдесят рё – мне нипочем не достать, а про этих игроков известно, что они хоть убьют, да свое возьмут – значит, надо бежать, другого выхода нет.

– И эти люди ждут у храма Симмё?

– Слушай, прошу тебя, выручи в последний раз.

– Нет, лучше я попробую поговорить с ними, – сказал Кихэй. – Я не знаю, как там заведено в игорных домах, но думаю, если все объяснить им, можно будет как-то уладить дело.

– Нет! Ничего уже сделать нельзя, – проговорил Дзюдзиро, чуть не плача. – Партнером моим был игрок по имени Мирутоку, он преступник, вне закона, да к тому же сейчас в ярости – говорит, я обманул его с отсрочкой.

– Так или иначе, поговорим с ним – хуже не будет, – сказал Кихэй и двинулся с места. – Если он в самом деле такой человек, то и на краю света тебя отыщет. Не зря говорят – попытка не пытка.

Кихэй повернул назад и перешел широкую улицу. Дзюдзиро, продолжая твердить свое: «Ничего не выйдет, они и слушать не станут», – все же последовал за ним.

«Скорее всего, это ложь, – думал Кихэй. – Не иначе, он все это выдумал, чтобы занять пять рё». Однако у квартала Такуми Дзюдзиро вдруг притих и шел, прячась за спину Кихэй. Храм Симмё стоял на углу квартала Букэ, на небольшой его территории росли старые криптомерии, и сразу за каменной оградой был большой пруд. Подойдя к тории,[30]30
  Тории – священные ворота в виде прямоугольной арки перед храмом.


[Закрыть] Кихэй уточнил у Дзюдзиро:

– Здесь?

Дзюдзиро кивнул, и Кихэй увидел, что того бьет крупная дрожь.

Кихэй вошел внутрь через ворота.

– Есть здесь кто-нибудь от Мирутоку? – закричал Кихэй. – Я пришел поговорить о деле Фудзии Дзюдзиро.

Тут же из тени криптомерии с правой стороны послышался голос:

– Прикончи его!

В ту же секунду выскочили четверо или пятеро мужчин, один из них внезапно налетел на Кихэй. Тот почувствовал боль, как будто по боку полоснули огнем, и застонал. Бумажный фонарь взмыл вверх, упал на землю и загорелся. Кихэй, держась за бок, упал на колени, лишившись сил.

– Подождите, – проговорил он глухо. – Подождите, я пришел поговорить с вами.

– Плохо дело! Пропали мы! Это же сам барин Такабаяси… Эй, кто-нибудь, быстро за лекарем! – Кихэй услышал этот вопль и потерял сознание.

Пришел врач, начал обрабатывать рану, и от боли Кихэй пришел в себя. Рядом он увидел Дзюдзиро и двух парнишек, один из них (он выглядел лет на семнадцать-восемнадцать), дрожа, шепотом повторял товарищу:

– Что я натворил, что же такое я натворил! И старшую сестру мою он облагодетельствовал, и мать выздоровела благодаря ему. Темнотища была – я не разглядел, да и мог ли подумать, что сам барин сюда пожалуют…

– Ну ладно, хватить трещать, – сказал его приятель.

«Интересно, кто сестра этого молодого человека…» – пронеслось в голове Кихэй, затуманенной от боли. Лекарь все еще занимался раной. Дзюдзиро, с застывшим и посеревшим лицом, следил за его действиями, потом повернулся к Кихэй и тихо проговорил:

– Прости меня, Такабаяси, прости.

Кихэй прикрыл глаза в знак согласия.

«…И все-таки Дзюдзиро, несмотря ни на что, не исчез с места происшествия… Все-таки не настолько он подл, чтобы бросить меня и спастись бегством», – думал Кихэй.

– Я все понимаю, – сказал он сдавленным голосом, – так уж получилось. Не тревожьтесь, теперь-то уж дело как-то уладится… Со мной все в порядке, так что вам сейчас лучше домой отправиться.

Дзюдзиро заплакал. Кихэй увидел, как из глаз его потекли слезы. Вскоре двое других молодых людей прибежали с дверью, чтобы на ней отнести Кихэй домой.

– Возвращайтесь к себе, – сказал Кихэй Дзюдзиро. – Насчет того, что случилось сегодня вечером, не беспокойтесь – я все улажу. Только, прошу вас – никому об этом ни слова.

9

Часов десять вечера, идет снег… С головой накрывшись рваниной, по переулку квартала Утикура идет старый человек. И непрерывно бормочет про себя: «Да не выйдет ничего, наверняка не выйдет». Ветра нет, снег падает отвесно, и только вокруг старика снежинки завиваются в воздухе. Старик дрожит на ходу и шепчет: «Барин-то, говорят, поранился… уже полмесяца не встает, – старик качает головой, но все же продолжает путь, – уж конечно ничего не выйдет, зря только схожу, и все…»

Вот старик остановился у деревянного забора с поперечиной наверху и в белеющем мерцании снега нащупал дверцу. Немного помедлил, колеблясь. Хозяин дома уже полмесяца лежит раненый. Точил меч и случайно поранился. Так люди говорят… Старик вздохнул и оглянулся вокруг, словно в поисках спасения. Потом нерешительно подошел к дверце и опасливо положил руку на засов. Рука его заметно дрожала, но засов со стуком поддался, и деревянная дверца с чуть слышным скрипом отворилась.

Какое счастье – калитка была не заперта! Дверца открылась, снег, слежавшийся на поперечине наверху забора, осыпался, и по ту сторону завиднелись решетчатые сёдзи освещенного окна. Повернувшись к окну, старик трижды низко поклонился.

– Барин, – прошептал он. – Я снова пришел занять у вас денег. Прошу милости вашей…