Текст книги "Тигриное око (Современная японская историческая новелла)"

Автор книги: Миюки Миябэ

Соавторы: Сюгоро Ямамото,Сюхэй Фудзисава,Дзиро Нитта,Син Хасэгава,Кадзуо Навата,Митико Нагаи,Сётаро Икэнами,Соноко Сугимото,Футаро Ямада
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Футаро ЯМАДА

ОБ АВТОРЕ

Родился в префектуре Хёго в 1922 г. Закончил Токийский медицинский институт. Еще в старших классах школы стал посылать свои сочинения в студенческий журнал при издательстве «Обунся», в 1946 г. его рассказ «Перевал Дарума» был отмечен премией первого литературного конкурса, объявленного специализированным журналом детективной литературы «Хосэки». В 1949 г. Футаро Ямада был награжден премией Японского пен-клуба писателей детективного направления на втором литературном конкурсе клуба – за рассказы «Дьявол в поле зрения» и «Обманный облик страсти». В начальный период творчества писал детективы, основанные на сюжетах из послевоенной японской действительности, а также рассказы-предания о чудесах и волшебстве. В 1958 г. начал публиковать роман с продолжением «Кодекс ниндзя Куноити[31]31
  Имеются в виду женщины-ниндзя.


[Закрыть]». Эти произведения, а также последовавшие за ними повести «Переродившиеся в демонов» и другие в 1963 г. были собраны в новое издание его сочинений и сразу стали бестселлерами, их тираж за полгода превысил 3 000 000 экз. По выражению писателя и критика Хоцуки Одзаки, книги Футаро Ямада – «лекарство, поднимающее настроение и снимающее стресс у современного читателя, страдающего от социального отчуждения». В 1973 г. в «Записях из Главного полицейского управления» он обратился к сюжетам из эпохи Мэйдзи (1868–1912 гг.), затем, в повести «Великое пророчество эпохи Муромати», перешел к временам Средневековья (эпоха Муромати – 1333–1467 гг.). Главная тема многих книг Футаро Ямада – мир демонических существ на фоне истории; его повесть «Дневник невоевавшего представителя военного поколения» стала важным свидетельством времен войны. В 1997 г. Футаро Ямада был награжден литературной премией писателей в жанре мистери. Скончался в 2001 г.

ГОЛОВА
Перевод: И.Мельникова.

1

Это напоминало снятую рапидом сцену из фильма. Цвет только белый и красный на темном фоне неба и воды. Белым был снег. Снег начал падать на рассвете, и теперь уже земля сплошь им укрылась, а он продолжал кружиться сотнями тысяч пушинок.

Красной была кровь. По снегу медленно брели трое мужчин. Двое впереди, один чуть поодаль. Движения их были замедленными, словно у пьяных или тяжелобольных, и каждый с головы до ног был алого цвета, как будто измазался киноварью.

Двое, что шли впереди, еле ворочая заплетающимися языками, затянули:

 
Еще и тигр не прорычал – Цзыфан уж отдал все добро
За силача страны Цанхай,
Чтоб Циня кончить молотком в песчаной Боланша.[32]32
  Начало стихотворения китайского поэта Ли Бо (701–762). Цзыфан (Чжан) является героем исторического предания о соперничестве между царствами Хань и Цинь в III в. до н. э. Цзыфан истратил все свое состояние на поиски силача, который убил бы Циньского князя, захватившего его родной удел Хань. Покушение было совершено в Боланша, но убийца промахнулся.


[Закрыть]
 

Один из троих, в кожаных доспехах и порванных в клочья шароварах хакама,[33]33
  Хакама – широкие шаровары с заложенными у пояса складками, часть костюма самурая.


[Закрыть] нес на плече окровавленный меч. На острие меча была надета голова. Это была голова человека лет сорока пяти-сорока шести, на лице которого, с резко выдающимися подбородком и скулами, застыло выражение надменности. Видно было, что прежде, чем лишиться головы, он получил несколько ударов в висок, и на залитом кровью лице лишь дико выпученные глаза сверкали белизной.

Двое шли вдоль крепостного рва и уже приближались к воротам Хибия. Как раз напротив, на другой стороне рва, расположены были казармы караула при воротах усадьбы князя Мори. В это время человек, нагонявший тех двоих, совершив бросок и чуть не падая, настиг их.

Левая рука его была отсечена, из-под растерзанной соломенной шляпы свисало окровавленное глазное яблоко, и все-таки, сжимая другой рукой погнутый меч, он неожиданно нанес удар в затылок человеку, который нес отрубленную голову.

Шаги на снегу не слышны, к тому же шедшие впереди двое мужчин тоже были смертельно ранены. Да и радость от совершенного ими поступка, похоже, опьянила обоих.

Когда от внезапного удара несший голову человек упал навзничь, его спутник издал звериный рык и вонзил в грудь нападавшего клинок. Теперь все трое копошились на земле.

Похожие на красных червей тела мужчин уже стали покрываться тонким слоем снега, когда двое, которые до этого шли впереди, пошатываясь, поднялись на ноги. Той же походкой, что и прежде, они двинулись дальше. Так, словно никакой смертельной схватки не было вовсе, они заплетающимися языками снова негромко и радостно запели:

 
Еще и тигр не прорычал – Цзыфан уж отдал все добро
За силача страны Цанхай,
Чтоб Циня кончить молотком в песчаной Боланша.
 

Они шли от ворот Хибия к воротам Бабасаки, и когда были уже совсем близко к ним, один из мужчин тихо осел и ничком распростерся на земле. Это был тот, что зарубил нападавшего. Он проводил взглядом залитых кровью глаз своего товарища, по-прежнему как ни в чем не бывало продолжавшего идти, а потом с усмешкой обернул меч рваным рукавом и воткнул его себе в живот, откуда и так уже лезли кишки.

Мужчина в кожаных доспехах, который нес нанизанную на меч голову, так и продолжал идти с ней, пошатываясь на ходу. Губы его продолжали шептать: «Удача, удача». За ним по белому снегу тянулась алая ниточка крови из раны на затылке.

Он добрался до квартала Тацунокути – и там этот человек, уже казавшийся полумертвым, наконец, рухнул на землю, как подрубленное исполинское дерево.

Он ползал в поисках упавшей головы, а когда нашел, вытащил из нее меч. Припрятав голову в снегу, он некоторое время лежал над ней, распростершись словно в молитве. Затем собрал перед смертью все свои силы, уселся как подобает, взмахнул мечом и разом взрезал себе живот. Вонзил клинок на четыре суна[34]34
  Сун – единица длины, около 3,03 см.


[Закрыть] выше пупка, затем потянул направо и на один сун вверх, и тут, похоже, силы оставили его, и он рухнул вперед лицом. Спина его волнообразно вздрагивала – он еще был жив и стонал:

– Кто-нибудь… Помогите, прошу… Помогите…

Наконец, голос его оборвался и мышцы спины перестали двигаться.

Снег продолжал беззвучно падать, укрывая и тело, и спрятанную подле отрубленную голову.

То был снег третьего дня 3-го месяца 7-го года эры Ансэй (1860 г.).

2

Процессия, незадолго перед тем выступившая из усадьбы в Сотосакурада, была атакована восемнадцатью ронинами,[35]35
  Ронин – самурай, лишившийся сюзерена и не получающий рисовый паек. Такие люди нередко становились разбойниками.


[Закрыть] и в страшной сумятице воины из дома Ии[36]36
  Дом Ии – княжеский дом, его глава Ии Наоскэ (1815–1860) в 1858 г. стал государственным старейшиной и практически самовластно управлял страной при двенадцатилетнем сёгуне Иэмоти. Ии Наоскэ предпринял карательные меры против оппозиции сёгунату Токугава и заключил торговые договоры с США и странами Европы. В 1860 г. был убит потерявшими службу самураями (ронинами) из княжества Мито.


[Закрыть] были частью перебиты, частью рассеяны, так что прибывшее подкрепление обнаружило возле паланкина лишь обезглавленное тело князя.

Явившиеся на подмогу рыскали под снегом, пока не обнаружили одного из эскортировавших князя людей, Огавара Хидэнодзё, в ужасающем виде лежавшего поверженным недалеко от караульни дома Мори. Выслушав его последние слова, нашли и того молодого ронина, который испустил дух перед воротами Бабасаки. Позже стало ясно, что им был воин из клана Мито[37]37
  Клан Мито – один из трех родственных сёгунам Токугава княжеских домов, представители их могли стать сёгунами при отсутствии прямого наследника. Клан Мито стал центром идейной оппозиции сёгунату Токугава, здесь провозглашена была идея реставрации императорского правления, защиты национальной безопасности Японии и «изгнания варваров», т. е. иностранцев.


[Закрыть] по имени Хироока Нэнодзиро. Кроме того, в Тацунокути был еще обнаружен ронин в кожаных доспехах, совершивший харакири. Им, как в дальнейшем выяснилось, был воин из клана Сацума[38]38
  Клан Сацума – крупное княжество на юге острова Кюсю, оплот оппозиции сёгунату Токугава. Войска Сацума, наряду с отрядами из княжества Тёсю, расположенного на западе Хонсю, в 1868 г. вошли в Киото и вынудили юного императора Мэйдзи признать их «императорской» армией и под их защитой взойти на престол. Так закончилась эпоха правления сегунов Токугава.


[Закрыть] по имени Аримура Дзидзаэмон.

Однако головы князя не было нигде.

Официальный представитель клана Ии, Уцуги Рокунодзё, продолжая пребывать в недоумении и растерянности, первым делом составил от имени князя доклад властям. Доклад был следующего содержания:

Нынче утром, когда я направлялся в замок сегуна на аудиенцию, на участке пути от ворот князя Мацудайра Осуми в Сотосакурада до караульни перед воротами Уэсуги, советника сыскного ведомства, злоумышленниками учинена была ружейная пальба, и более двадцати человек с обнаженными клинками ринулись к паланкину и прорубили его, атаковав меня. В связи с этим наш эскорт вступил в оборонительный бой, в ходе которого один из злоумышленников был зарублен, а остальным нанесены ранения, даже тяжелые. После этого злоумышленники скрылись. Своей властью я распорядился задержать их. Что же касается меня, то ввиду ранения решено было вернуться домой. О раненых и погибших из состава эскорта доношу в прилагаемом документе. На сем завершаю доклад о состоянии дел к настоящему моменту.

Третьего дня третьего месяца.

Ии, управляющий делами двора Верховного правителя.

3

Мало того, что перед воротами Сакурада сплелись в кровавой схватке более полусотни людей из клана Ии и восемнадцать ронинов, после чего осталось множество убитых и раненых, был еще зарезан высший в то время государственный сановник. И все же никто не видел, как один из ронинов, у которого и была голова сановника, нетвердой походкой добрел до самых ворот Вадакура. Этот факт позволяет оценить масштаб волнения и растерянности в противоборствующих станах, а также представить себе, сколь малолюдной была в те времена эта часть города. Впрочем, немаловажную роль, по всей видимости, сыграл выпавший в то утро снег: обильный снегопад окутал землю белой пеленой и поглотил все звуки.

Некий самурай, державший над головой зонтик с узором «змеиный глаз», шел от моста Кандабаси к Тацунокути и тут как раз наткнулся на распростертое мертвое тело. Поскольку он находился на противоположной воротам Сакурада стороне замка, то конечно же ничего не знал о стычке и, казалось, был крайне изумлен. Сначала он не понял, что перед ним мертвец, но когда дотронулся до тела рукой и всмотрелся в устрашающее лицо покойника, то с воплем отскочил – и в этот самый момент заметил в стороне от тела зарытую в снег свежесрубленную голову, что окончательно повергло его в оцепенение.

– Да ведь это же… – Забыв выдохнуть, он пару раз поскреб свое плоское, как блин, лицо, но не затем, чтобы стряхнуть снег. Голова казалась ему знакомой! Да и как было самураю не знать ее?

Дрожащими, будто в лихорадке, руками он завернул голову в свою накидку, прижал к груди и встал. В эту минуту со стороны караульни перед воротами усадьбы князя Эндо Тадзима-но ками, выбежали на дорогу два или три человека. Видно было, что они показывают в его сторону. Самурай бросился им навстречу, но вдруг неожиданно застыл на месте и, словно что-то задумав, моментально развернулся в противоположную сторону и колобком покатился прочь. Множество людей, которые бежали к нему со стороны караульни, увидели это и ринулись вслед, взметая снежную пыль.

Самурай совсем отчаялся и припустил во всю прыть к усадьбе камергера императорского двора, а оттуда вылетел на улицу Даймё-кодзи. Спотыкаясь на ходу, он бежал и бежал, пока наконец не опомнился, глядь – а выскочил-то он туда же, где был раньше, к замковому рву, только с другой стороны. Он поспешил было свернуть, но ведь рядом была усадьба, куда ему к утру следовало возвратиться, и не помня себя, он бросился к ее воротам. Когда он обернулся и мельком глянул в сторону ворот Вадакура, то увидел, что вокруг мертвого тела стоят двое или трое людей и что-то кричат. Ясно, что они были из числа его преследователей, но, обнаружив труп, видимо, прекратили погоню.

– Эй, Масадзо, Масадзо! – позвал он дрожащим голосом, и боковая калитка тихо отворилась.

– Господин Гинноскэ! Нынче утром вы раненько… – привратник впустил его. Он, видимо, еще не знал о беспорядках, случившихся за стенами усадьбы.

Владел этой усадьбой князь Масуяма Кавати-но ками, глава клана Нагасима из провинции Исэ, получавший двадцать тысяч коку[39]39
  Коку – единица объема, около 180 л. Служила мерой для риса (около 150 кг), которым с давних времен выплачивалось жалованье самураям в Японии.


[Закрыть] риса в год. Только что вернувшийся человек был племянником старшего советника клана Нагасима, звали молодого самурая Цуруми Гинноскэ. По правде говоря, этот Гинноскэ был любитель хорошо повеселиться. Хотя в те времена многие самураи с жаром участвовали в противоборстве почитателей императора и сторонников сёгуна, еще больше их погрязло в разврате – вот к таким-то и принадлежал Гинноскэ. Пользуясь своим положением сановного племянника, он тайком выскальзывал из усадьбы и отправлялся куда-нибудь поразвлечься, а возвращался только утром, и тоже потихоньку.

По этой самой причине он сначала вознамерился было доставить голову властям, но после в спешке ретировался, внезапно осознав, каковы могут быть последствия, если обнаружится его праздное пребывание в такой час и в таком месте. А уж когда за ним погнались, он и подавно не мог отдать голову.

С дрожащими коленями, он уже направился было во двор усадьбы, но тут его остановил привратник:

– Э-э, господин Гинноскэ…

Тот быстро обернулся.

– А, верно, забыл. Возьми! – Гинноскэ пошарил рукой за пазухой и достал мелочь. Это была плата за открытую к его утреннему возвращению калитку. Привратник заулыбался:

– А у вас там что-то на вид тяжелое… Что же за подарок вы получили от красавицы Ойран?

– Подарок? Ах, это…

Гинноскэ опустил рассеянный взгляд на завернутую в накидку ношу у себя под мышкой.

– О, это тайное сокровище, самое драгоценное в мире.

С этими словами он почти бегом направился к западным казармам. На сей раз балагур Гинноскэ не шутил.

В усадьбе собственные покои князя с четырех сторон были окружены казармами для служилых самураев. В западных казармах тем ранним утром произошел непростой инцидент.

С рассветом некоторые из обитателей казарм были подняты на ноги. Каждого выкликали по имени таким примерно образом:

– Цутия здесь? Есть разговор.

– Нарусэ, это важно для всего нашего рода. Немедленно выходи.

– Матида, тебя просят в западные казармы к Урусидо Кодэндзи.

Вызванных было около двадцати человек, и, едва протерев слипавшиеся глаза, они сперва изумились обильному снегу, а потом еще больше изумились при виде всех тех, кто собрался в западных казармах вокруг Урусидо Кодэндзи. Оказалось, что вызваны были только те, кто поддерживал идею реставрации императорской власти.[40]40
  Реставрация императорской власти была осуществлена в 1868 г., готовившие ее идейные течения к 50-м годам XIX в. завоевали множество сторонников по всей стране.


[Закрыть] Присмотревшись внимательнее, они обнаружили, что их, в свою очередь, обступили еще два десятка человек, каждый из которых, начиная с Урусидо Кодэндзи, всегда твердо высказывался в пользу существующего правления сёгуна.

Странная тревога отразилась вдруг у всех на лицах.

– Что случилось? Зачем мы здесь? – выкрикнул Цутия.

Клан Нагасима невелик, но земли его лежат вблизи от императорской столицы Киото и входят в состав провинции Исэ, которая с недавних пор приобрела влияние.[41]41
  Провинция Исэ имела особую значимость для сторонников реставрации императорского правления: там расположено синтоистское святилище богини солнца Аматэрасу, к которой возводится родословная японских императоров.


[Закрыть] Неудивительно, что здесь возникло движение в поддержку власти императора. Но ведь казалось, что за последний год или два яда у них поубавилось? Речь идет о том, что Ии Наоскэ, став двумя годами ранее государственным старейшиной, немедленно организовал небезызвестные судилища и принялся энергично подавлять группировку противников сёгуна. Впрочем, члены этой группировки, по сути дела, были не столько сторонниками императора, сколько сторонниками перемен, а еще вернее – обыкновенными смутьянами. Словом, по большей части то были просто торопыги и сумасброды. Недаром завзятый гуляка Цуруми Гинноскэ тоже выступал под их знаменами. Поскольку и остальные были не лучше, багровая физиономия Ии немедленно заставила всех присмиреть. Правда, какое-то шевеление в их рядах продолжалось, но объяснялось это не их убеждениями, а тем обстоятельством, что князь Масуяма Кавати-но ками позволял себе насмешливые замечания в адрес государственного старейшины. Впрочем, князь, по характеру человек опасливый, из тех господ, что не питают большого интереса к государственной политике, был «тайным смельчаком» и решался на шутки лишь в кругу ближайших самураев, – полная противоположность государственному старейшине, человеку сильному и волевому.

Таким образом, внутри клана Нагасима шло некоторое брожение. Но до настоящего момента каких-то особых, достойных упоминания происшествий не случалось.

– Для чего нас созвали в такую рань, что это значит? – Голос некоего Нарусэ дрожал оттого, что он вообразил, будто его окружают не просто консерваторы, сторонники сохранения существующего режима, а идейные соратники, люди принадлежащие к одной категории, изъясняющиеся со всей прямотой.

– Я очень сожалею об этом, но хочу, чтобы все вы совершили харакири, – ответил Урусидо.

– Что? Всем вспороть животы?

– Да. Меня самого объял страх, когда я услышал это вчера вечером из уст господина Нагасака, исполняющего обязанности князя во время его высочайшего отсутствия. Он сообщил, что накануне, в замке сёгуна, старейшина взял нашего князя на крючок.

– Взял на крючок?

– Да, сделал предостережение, мол, в нашем клане кишат черви, желающие подточить дом сегунов Токугава, и наш достойный род может пасть по вине этих глупцов… – Члены партии обновления побледнели. Ведь речь шла о старейшине Ии Наоскэ, а он, обнаружив злоумышление против сегуна, назначал домашний арест или отставку даже родственным сёгунскому дому кланам Мито и Овари. Любому было ясно, что если этот человек почует недоброе, то с кланом Нагасима, чей доход всего-навсего двадцать тысяч коку риса, он покончит одним мановением пальца, и ничто его не остановит.

– Это еще не все. Последние слова, которые государственный старейшина обратил к нашему господину, были столь жестоки и горьки, что господина там же на месте одолела дурнота, а когда он вернулся домой, то плакал в голос. Узнав о том, мы все, как один, тоже уронили мужскую скупую слезу.

Когда Урусидо Кодэндзи отер показавшуюся на глазах влагу, из рядов ревнителей существующего порядка и сёгунской власти послышались дружные всхлипывания.

– Цутия, Матида – вспорите животы!

– Сказано же: если князю позор, то вассалу – смерть. Всем взрезать животы!

– Тем более что если ради вас оставить дело без внимания, то не избежать неприятностей для всего нашего клана. Режьте животы, режьте животы!

Среди этих громовых раскатов послышался дрожащий голос некоего Матиды:

– Но я обо всем этом первый раз слышу… Поистине, дело страшное, но ведь мы давно уже ведем себя осмотрительно.

– Верно, так и есть, то было лишь минутное заблуждение, после чего мы искренне раскаялись. Просим, поверьте нам!

На это, однако, последовал жестокий ответ:

– Об этом следует просить не нас, а людей из клана Ии.

– Из клана Ии?

– Да, коль скоро в нашем доме выследили злоумышленников, то чья же это работа, если не тайных соглядатаев, которых заслал Ии Наоскэ? Приходится признать, что в их руках и находится судьба нашего рода с той поры, как нами заинтересовались секретные службы.

– Вчерашнее предостережение, которое старейшина сделал нашему князю, доказывает: до властей еще не дошли сведения о том, что вы притихли и отныне ведете себя осмотрительно.

– В подтверждение тому, что в нашем доме нет двоедушия, вы должны немедленно покончить с жизнью!

– Решается судьба клана, мы требуем, вспорите животы!

Вызванные самураи отлично поняли, что оказались в глубокой осаде. Ответить было нечего, и все лишь шевелили губами, как караси. Лица приобрели землистый оттенок.

Вопрошающая сторона, напротив, от своих же собственных слов, казалось, потеряла разум:

– Времена, мол, изменились! И эти смехотворные теории вы обсуждали с пеной у рта!

– А теперь вы застыли в ужасе перед железной дубиной верховного старейшины – да поздно! Что могут понимать о временах и о переменах такие выскочки как вы? Поглядите-ка, кто движет переменами – не кто иной, как железный, твердокаменный старейшина. За триста лет правления сегунов Токугава он – первый из великих министров!

– Кто-то из вас, помнится, пугал нас, что если клан Нагасима не будет заодно со старым князем из Мито,[42]42
  Глава клана Мито – Токугава Нариаки (1800–1860), один из наиболее влиятельных политиков Японии 1830–1850 гг., сторонник реставрации императорского правления.


[Закрыть] то потом придется кусать локти, в последний паланкин сесть будет поздно – и кто же это был?

– И если уж на то пошло, почему не видно Цуруми Гинноскэ?

На этот вопрос последовал ответ, что Цуруми не оказалось на месте.

– Как не оказалось? Так он опять по ночам где-то бродит! Пользуется авторитетом дяди-советника, всякий стыд потерял – тошно от такого слушать про почитание императора. Легкомыслие ваших пустоголовых крикунов очевидно, если главарем мог быть такой выскочка, как он. А теперь, господа хорошие, что посеяли – то и пожните!

– Если раскаялись искренне, режьте животы, режьте!

И тут со двора послышался сиплый голос:

– Человек, который пожал плоды посеянного, здесь – это я.

– Цуруми Гинноскэ! – изумленно закричали все, разом обернувшись.

Цуруми Гинноскэ, с посеревшим лицом, вошел и в изнеможении опустился на порог. Затем он молча развернул что-то круглое, закутанное в его накидку хаори.[43]43
  Хаори – верхняя часть японского церемониального мужского костюма, род накидки, надеваемой поверх кимоно или в сочетании с шароварами хакама. Накидку хаори, несмотря на ее принадлежность к мужской одежде, носили также некоторые гейши.


[Закрыть] Появилась голова.

Странная тишина нависла над собранием.

– Это голова старейшины, – робко произнес Гинноскэ, но никто не пошевельнулся. Каждый сжался в маленький комочек, словно паук, у которого пламя выжгло мышцы, внутренности и мозг.

– Сейчас только… там, на краю рва подобрал… Рядом лежал человек, с виду ронин, мертвый, с разрезанным животом. Я послал привратника Масадзо сбегать на улицу разузнать. Так вот, он говорит, что совсем недавно, перед воротами Сакурада, сопровождавшая выезд старейшины процессия была атакована несколькими десятками ронинов из клана Мито.

– Времена переменились! – вдруг с неожиданным жаром закричал вскочивший на ноги Цутия. Вслед за ним, вне себя от возбуждения, повскакали в полный рост и все остальные подследственные, до недавнего времени находившиеся на грани жизни и смерти.

– Неужели люди из дома Мито все-таки сделали это?

– Небо его покарало!

– Теперь государственная политика переменится!

Сторона обвинителей пребывала в растерянности и безмолвии. При последующем размышлении возникал вопрос: каким это образом Гинноскэ смог подобрать голову старейшины? А что еще важнее, надлежащим действием в отношении головы была бы наискорейшая передача ее куда следует. Но потрясение было слишком сильно, ведь до сих пор все шло заведенным порядком, а неожиданная пылкость сторонников императора ошеломила их обвинителей.

В этой обстановке к Цуруми Гинноскэ вернулось мужество. Хоть и был он неисправимым гулякой и ветреником, но все же обладал некоторыми способностями. Выпятив грудь, он произнес:

– Да, теперь времена переменятся. Конечно, ронины из клана Мито будут пойманы и, скорее всего, казнены. Однако и голову старейшины на прежнее место не вернуть. Разве за прежние три сотни лет правления Токугава случалось такое, чтобы средь бела дня государственный старейшина лишился головы от рук ронинов? Не случалось! Если подумать, эту голову добыли не просто преступные ронины, рок направлял их, воля небес. Таков дух времени. Прежде кто-то из вас сказал, что господин Ии – редкостный государственный ум, что он являл собой железного, твердокаменного правителя. Воистину, это был незаурядный человек. Выдающийся, неподражаемый в своем самовластии политик. А теперь этот великий и непререкаемый властитель зарезан – могут ли времена остаться прежними? Следует лишь немного подождать, и наверняка старый Мито или его отпрыск Хитоцубаси[44]44
  Глава клана Хитоцубаси – Токугава Ёсинобу (1837–1913), стал последним сегуном династии Токугава (годы правления 1866–1867).


[Закрыть] дадут о себе знать.

– И для нашего клана подует ветер перемен! – торжественно произнес Цутия, а Матида съязвил:

– Ну, разве не счастливое для всех нас событие? Кто-то тут сказал, что когда господин опозорен, то и вассалам не жить. Теперь тот, кто навлек позор на нашего князя, наказан небесами. Это ли не повод для радости?

– Нет, ну… Это событие радостное… – едва ворочая языком, выдавил из себя один из вопрошателей, и Урусидо Кодэндзи с красноречивым долгим вздохом заметил:

– Понятно. Стало быть, никто из нас и не думал, что человек, устроивший эти ужасные тюремные застенки, сможет благополучно здравствовать. По правде говоря, его зверские, кровожадные судилища заставляли хмуриться и меня, я тоже был против этого.

Закипели, запенились громкие крики одобрения. Урусидо, словно бы желая обуздать их, напряг свой высокий голос:

– Так выпьем же каждый по полной чарке за нашего господина и за страну!

В то время, как он это произносил, раздался куда более громкий истошный вопль:

– Эй, эй, головы-то нет!

4

Поскольку старейшина лишился головы, то не только в клане Ии, а и в сёгунском замке всеобщая растерянность достигла крайней степени.

Нападавших ронинов было восемнадцать, одного из них зарубили там же, четверо тяжело раненных вспороли себе животы неподалеку от места происшествия, восемь человек своими ногами пришли с повинной, а еще пятеро куда-то скрылись. Кто именно из этих пятерых утащил голову – все еще было неясно.

Кроме того, из донесения караульного при воротах усадьбы князя Эндо Тадзима-но ками следовало, что некий человек подобрал какой-то круглый сверток возле тела покончившего с собой самурая по имени Аримура Дзидзаэмон. Оставалось под вопросом, была ли то голова старейшины, а кроме того, сообщалось, что по виду человек с зонтиком узора «змеиный глаз» не был похож на приспешника нападавших.

На следующий день, четвертого числа, из дома Ии в замок сёгуна направлена была записка от имени самого государственного старейшины, сообщавшая, что присутствие старейшины в замке затруднительно по причине головной боли и недавно полученной раны. От сёгуна явился посланец, управляющий дворцовым ведомством князь Сионоя Бунго-но ками, в подарок больному он преподнес корейский женьшень.

Однако, несмотря на нелепые уловки, целью которых было сохранение тайны, по городу Эдо уже распространилась правда об исчезнувшей голове старейшины. Говорят, что именно тогда появилась едкая сатирическая строфа:

 
Посол высокий
повелел женьшенем
приклеить голову на место.
 

Так куда же девалась голова великого диктатора?

Пока в западных казармах усадьбы князя Масуяма Кавати-но ками самураи с пеной у рта вели свои споры, в дверь тихонько проскользнул и схватил лежавшую на пороге голову не кто иной, как привратник Масадзо.

Прижимая к груди узел с головой, он под снегопадом побежал в квартал Адзабу. Там находилась малая усадьба князя Масуяма, куда тот как раз недавно отбыл, чтобы развеяться после зловещего предупреждения, полученного от верховного старейшины в замке сегуна. Однако не затем, чтобы доложить князю про голову, шел туда Масадзо, и это стало ясно, когда он поспешил разминуться с попавшейся ему навстречу княжеской процессией, следовавшей из малой усадьбы обратно домой.

Добравшись до малой усадьбы, Масадзо сразу же прошел во внутренние покои. Там были комнаты О-Нуи, наложницы князя Кавати-но ками.

– Масадзо? Зачем пожаловал? – О-Нуи обернулась, вопросительно глядя на старика. Ведь он был не той персоной, чтобы свободно сюда являться.

– Госпожа О-Нуи! Посмотрите-ка вот на это…

Увидев то, что извлек на свет Масадзо трясущимися, как в параличе, руками, О-Нуи вскочила на ноги. У нее вырвался сдавленный возглас:

– Голова врага!

– Как там его…

– Голова старейшины Ии… – Оцепеневшая О-Нуи со странным блеском во взоре уставилась на голову; красные в прожилках глаза старого Масадзо наполнились торжеством.

– Это та самая голова, которую перед воротами Сакурада срубили сегодня утром ронины из клана Мито. Пока я в снегопад бежал с ней сюда, не знаю уж, сколько раз мне хотелось плюнуть на нее или бросить под ноги и пинать. Но еще больше, чем себе самому, хотелось вам доставить возможность всласть отомстить, вот я и принес это сюда. А сам тотчас уйду. Прошу вас, госпожа О-Нуи, вволю натешиться и наглумиться над врагом Дэнхатиро, а потом хоть собакам эту голову скормите.

После того как Масадзо ушел, О-Нуи долго сидела напротив головы и пристально на нее смотрела. Смотрела и не могла насмотреться.

Хлопья снега все продолжали падать, окутывая белой пеленой мир, в котором существовали только эта женщина и эта мертвая голова, и так тянулось это выморочное время, пока все вокруг не потускнело и не опустилась темная ночь.

Ее любимого убил тот, кому принадлежала эта голова. Нет, на самом деле осведомитель по имени Гэндзи выследил самурая Косиро Дэнхатиро, который покинул клан Этидзэн и со всем пылом молодого сердца влился в ряды мятежников. А приказ схватить Дэнхатиро отдал страшный человек по имени Нагано Сюдзэн, которого называли «кинжалом за пазухой старейшины Ии». Старейшина Ии, может быть, даже не помнил имени Косиро Дэнхатиро, насмерть замученного в тюрьме пытками. Но ведь убил его не кто иной, как он, Ии Наоскэ, создавший эти тюрьмы. О-Нуи потом не раз пыталась убить себя. И всякий раз окружающие не давали ей довести дело до конца. Но юность ее умерла.

О-Нуи была дочерью садовника из квартала Адзабу. Когда-то давно князь Масуяма Кавати-но ками из своего паланкина случайно приметил ее и повел разговоры, чтобы ее отдали к нему в услужение. О-Нуи с Дэнхатиро часто смеялись над этим, а потом Дэнхатиро погиб, и это стало явью. Дни отчаяния, дни, когда она чувствовала себя заживо умершей, тянулись, сменяя друг друга, и вот, колесо судьбы повернулось, и ее взяли во внутренние покои княжеского дома. Ну а Масадзо, нынче привратник в главной усадьбе, прежде был слугой Дэнхатиро и вместе с ним пришел из родных мест в столицу.

Умершая заживо… Однако такой красивой Дэнхатиро ее не знал. Облаченная в блестящее старинное кимоно «утикакэ», она выглядела заметно располневшей. Кожа стала от этого восхитительно белой, сияющей; глаза и губы тоже влажно и свежо поблескивали, словно омытые водой. Самые обычные движения, совершаемые ею с медлительной томностью, были столь полны жизни, что заставляли мужчин трепетать.

Теперь, однако, она сидела совершенно неподвижно и продолжала смотреть на мертвую голову. В мире, засыпанном снегом, не было ни единого звука, только бумажный светильник время от времени шелестел, словно вздыхая.

Возле нее лежал вынутый из ножен кинжал. Масадзо сказал, чтобы она «плевала, пинала ногами и глумилась вволю». Неужели она будет вот этим кинжалом ковырять ненавистные глаза, резать нос?.. Ее любимый, такой чистый и страстный, был лишен юной жизни, словно какой-нибудь червяк. Тогда же кончена была жизнь и для нее. А теперешнее ее существование и то, что ждет ее впереди… Что это, как не «тихий женский ад»? Так что же сделать с головой человека-дьявола, уготовившего ей эту судьбу?

Нет, она не могла…

Когда-то Дэнхатиро сказал про этого человека так:

– На веки веков он мой ненавистный враг, с которым мне не жить под одним небом, и все же он великий человек! Он изведет всех самураев в Японии и будет как ни в чем не бывало стоять среди моря крови, даже бровью не поведет. Какая решимость осознанно принять всю ответственность на себя одного! Страшный человек, необыкновенный…

Ее рука, взор и даже сердце скованы были не сознанием того, что этот человек совершил, и не твердостью его характера, а самим выражением лица покойника. Острые скулы и подбородок, раскосые глаза навыкате, сжатые в нитку губы свидетельствовали о беспощадности этого человека, о его непреклонной воле, в нем чувствовалось величие.

– Хорошо ли, что так случилось… Что со мной… Я…

Она словно очнулась после анестезии. И в тот же миг мертвая голова вызвала в ней глубочайшее потрясение. Ее влажный рот чуть приоткрылся, грудь высоко вздымалась, и из самого нутра вырывались тяжелые, пахнувшие кровью хрипы.

Светильник погас, как будто мимо него проплыло привидение.

Чувствуя позывы рвоты, женщина приблизила лицо к мертвой голове, казалось, та притягивала ее. Твердые холодные зубы мертвеца впились в ее язык. Тело женщины охватила дрожь, она была на пределе чувственного возбуждения.

– О-Нуи!

Услышав, что ее окликнули, она моментально раздвинула сёдзи[45]45
  Сёдзи – раздвижные деревянные рамы, на которые натянута бумага. В японском доме заменяют окна и двери.


[Закрыть] со стороны террасы и устремила полубезумный взор на стоявшего там мужчину, по виду – ронина.