Текст книги "Мичуринский проспект (СИ)"

Автор книги: Митя Чертик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

– Коктейль может какой.

– Ок. Сиди тут, не убегай не куда, сейчас принесу.

Не успел я поставить стакан на стол, как почувствовал, что приход начался. Я посмотрел на Аню, в ее глазах было столько химической любви, что я понял, она испытывает те же самые ощущения. Мою кровь наполнили эндорфины, я чувствовал это физически. Волна сильного и неожиданного счастья смыла меня из реальности, в другой, потусторонний мир. Мое тело уже не было моим, оно стало сгустком любви ко всему сущему и наслаждения, наслаждения от жизни, от всего что происходит вокруг. Я присел рядом с Аней и положил свою руку ей на живот. Ей понравилось. В моих ладонях приятно рассыпались крошечные шипы, они не кололи, нет, они дарили мне радость. Я поцеловал Аню, нежно, глубоко и с языком. Я хотел поделиться с ней шипами и сунул руку под майку, она не сопротивлялась. По залу разносился эмбиент и насыщенный бас совпадал с ударами наших сердец.

Не знаю, сколько времени мы провели вот так, но когда сет закончился, Аня в первый раз хлебнула сладкой и прозрачной жидкости и сказала:

– Круто!

Нам даже не нужно было секса. Простые прикосновения и поцелуи приносили мне больше удовольствия, чем самый сильный оргазм.

– Пошли наверх. Там музыкант интересный сейчас играет, – сказала она, прикончив коктейль.

– Ок.

Мы поднимались по широкой каменной лестнице, с массивными перилами, за которые я держался. Прикосновение к бездушному камню было настолько же восхитительным, как и прикосновение к Ане. Я не смог удержаться, остановился и сказал:

– Ань, потрогай, это офигенно.

Она взялась за поручень сначала одной рукой, потом другой и начала его гладить.

– Да, супер, – она засмеялась.

Когда мы добрались до главной сцены, то ко мне вернулись мои шестнадцать лет. Ничего не изменилось. Разве что публика без ирокезов и немного старше. А музыка все та же – громкая и жесткая. За пультом стоял тот самый парень, которого не пускали из-за наркотиков, судя по скорости, с которой он запускал свои трэки, наркотики ему пронести все же удалось.

– Ладно, я фоткать пойду, – сказала Аня.

– Я тогда поколбашусь.

– Ок.

Мне хотелось танцевать под экстази так, как описывал это в своих новеллах Вэлш. Я хотел, чтобы бит проходил через мое нутро, придавая импульс конечностям, чтобы мышцы сокращались в судорогах, и я ловил от этого кайф. Но на этот раз чуда не произошло, то ли я переоценил возможности волшебной таблетки, то ли талант Вэлша.

– Ну как ты тут? – спросила Аня.

– Да отпустило уже. А тебя?

– Тоже вроде. Смотри, – она показала мне дисплей фотоаппарата с моей фотографией.

– Я не фотогеничен.

– Ага. Ты тут еще будешь? Я, пожалуй, еще пощелкаю.

– Да, потрясусь тут. Если дрыгаться надоест, найдешь меня у барной стойки.

Надоело быстро. Отпустило так же внезапно, как и накрыло. Действие оказалось хоть сильным, но коротким: наркотик работал чуть дольше часа. Он высосал из меня все естественное счастье. На меня разом нахлынули тоска и усталость. Мне не хотелось верить в то, что праздник закончился, я хотел продлить его, а потому решил взять чаю. Шансы на то, что он разгонит остатки зелья и меня снова хоть чуть-чуть вопрет были минимальны, но попробовать стоило.

Бумажный стакан кипятка с заварным пакетиком стоил не дешевле кружки пива. Но мне было все равно, я, как и бармен, прекрасно понимал причины высокой цены. Первый глоток обжег слизистую, мне пришлось совершить усилие, чтобы не сплюнуть. Я решил дать чаю остыть немного, хоть чертовски хотелось пить и разогнаться. Я глянул на танцпол: народ уже начинал расходиться. Я не знал, кто был хедлайнером вечеринки, но видимо он уже закончил играть.

Мне всегда казалось, что люди, которые ходят на подобные мероприятия частенько не знают ни сценического имени диджея, ни направления исполняемой диджеем музыки. Тем более они никогда не имеют ни малейшего представления о том, под какой трек они неистово колбасятся.

– Тебе понравилось? – Аня появилась ниоткуда, ее болезненный вид по окончании действия наркотика усугубился: под глазами отчетливо проявились синие круги на фоне еще более бледной, чем обычно, кожи.

– Что именно? – не понял я.

– Выступление же!

– Кого?

– Хедлайнера! По-моему просто офигительно отыграл.

– По мне они все одинаковые. Тебя отпустило уже?

– Да вроде.

– На, чайку попробуй, может разгонит.

Она сделала глоток и вернула чашку.

– Мне чего-то не помогло ни фига, – продолжил я, – чего-то устал я уже. Может пойдем? Ты же услышала того, кого хотела услышать?

– Да, – ответила она, – погнали.

21.

Осень хорошее время, для того чтобы упарываться, ведь на улице не особенно холодно, грустно от того, что скоро зима и красивые краски. Осенью хорошо брать кислоту и больничные. Потому что легко заболеть. Легко симулировать. Все болеют.

Больничный он получил во вторник днем. Отчасти, потому что ему уже все надоело, отчасти, чтобы не было проблем и отчасти от того, что пошел слух, что на район привезли убойной кислоты.

Худой с детства был злобным и умным. Он учился в физико-математическом колледже, был небольшого роста и задротист. К двадцати он превратился уже в настоящего барыгу.

– Привет, парни! – на лестничной площадке стоял Худой и еще какой-то чувак. Они курили и расфасовывали стафф. Стафф в этот раз выглядел необычно. Пачка рафинада, рулон фольги и флаконы из-под средства от насморка. Во флаконы определенно была залита жидкость, к лекарствам от насморка отношения не имеющая. Этой жидкостью капали на куски сахара, затем эти куски сахара обматывали фольгой и убирали в сторонку. Парни поздоровались, не отрываясь от дела.

– А где Штакет? – спросил я.

– Да домой заскочил пожрать, – ответил Худой.

Тем временем его приятель перестал прокапывать и рассматривал флакон, Худой обратился к нему:

– Ну что, хочешь протестить?

– Да можно.

Недолго думая, приятель капнул себе на язык. По его глазам было видно, что кислоту он любит, да и вообще не первый день в теме.

Подошел Штакет, как обычно, в растянутой майке с хиповскими узорами и мешковатыми хлопковыми штанами, и с неизменными болтами. Зрачки у него были расширены всегда, вне зависимости от освещения.

– Сиги есть? – Штакет выдавил это со смехом.

Я протянул ему сигарету. Зажигалки у Штакета тоже не нашлось.

– Что это? – поинтересовался я, указывая на куски сахара в фольге.

– Кислота, – ответил Штакет.

– А почему не в марках?

– Да какая разница? Что в марках, что в тюбиках. Из тюбиков даже проще. Три капли – сто пятьдесят микрограмм. Прям как в марке.

– Не видел до этого никогда.

– Ну вот и увидел.

Худой отдал стафф Штакету и куда-то пошел. Он всегда так делал. Из целей безопасности. За это Штакет пользовал наркоту нахаляву. Я знал об этом, а потому остался и даже навязался в гости.

Они прошли комнату с флуоресцентными плакатами на стенах. По всему периметру были расставлены колонки и негромко играла музыка. Легкая электроника. Она была под стать Штакету – человек никогда не напрягался и не напрягал других.

– Ну что, будем сегодня пробовать? – поинтересовался я.

– Да можно. Но сначала надо поесть.

– Так ты не поел?

– Не, не успел. Ты будешь?

– Не, спасибо, я дома похавал.

Мне было не до еды, я предвкушал кислоту. До этого я пробовал её только один раз на даче. Кислоты было безусловно мало – одна марка на двоих. Тогда кислотой угостил его сосед, который боялся закидываться кислотой в одиночестве, а потому поделился половинкой картонки со мной. На две марки у студента, хоть и живущего на Арбате, денег, видимо, не хватило.

Тогда мы закинулись на веранде и сосед предложил мне плюшек. Как человек, читавший Кастанеду, я не хотел сбивать приход гашишем. И мне хватило половины марки. Я почувствовал приход, выйдя из сельского сортира. Мне мерещилось, что я стал волком. Потом долго смотрел на руки, а сосед обзывал меня долбоебом, и говорил, что марка оказалась пустой.

Так и осталось загадкой было ли соседово утверждение истинным или ложным.

Однако в этот раз с дозняком не должно было произойти накладок. Я смотрел на жрущего курицу Штакета и ждал. Штакет не торопился.

– Ну что готов? – услышал я, и попытался сделать вид, что меня кислота не особенно интересует и смотрел в стену. Благо там было что посмотреть.

– Давай.

Мы закинули по сахару и включили Шпонгл.

– А через сколько должно впереть? – спросил я.

– Минут через сорок.

Мы сидели на диване и смотрели клипы. Десять минут, потом двадцать минут, потом тридцать минут. По истечению часа Штакет сделал заключение:

– Пустышка. Пойдем подкуримся.

Я не любил курить. Мне постоянно хотелось пробовать новую дрянь, а вместе с этим получать новые ощущения, а не приобретать новые зависимости. Когда ты идешь по пути деградации, нужно иметь определенную избирательность в пороках. Кто-то все время курил траву, а я же каждый день пил. Вопрос выбора, не более.

Но в тот раз я не устоял и мы скурили пипетку на двоих.

После нескольких напасов, мы снова сели на диван и продолжили смотреть клипы.

– Эх, – опечалился Штакет, – не прет, – и сказав это, достал еще один сахар и бросил его в чай. Как только кружка была распита на двоих, я понял, что первый сахар начал работать.

Мое тело начало рассыпаться в пространстве, разваливалось на куски, и пропадало в звуковом потоке. Видеоряд с экрана невозможно было разобрать, кадры превратились в густые цветовые пятна, которые сменяли друг друга.

– Охохо, – меня хватило на то, чтобы выдавить из себя этот звук.

– Ухихи, – подхватил Штакет, – это ДОБ. Да очень мощный.

– Это плохо?

– Расслабься.

Легко давать советы. А вот расслабляться, когда так прет трудно. Приятная фаза прихода, этот распад собственного я в музыке, прошла очень быстро и началась измена. Я потерялся во времени, и мне почему-то казалось, что я вот-вот умру. И никто мне не сможет помочь, просто потому что никого нет рядом. Люди, события и мысли перемешались в голове.

– Мама, мама, – говорил я отрывисто, резко, но достаточно громко, для того чтобы родители Штакета услышали.

– Успокойся, – пытался наставить на путь истинный собрата более опытный Штакет.

– Где моя мама?

– Дома.

– А это разве не мой дом?

– Нет.

– Ты врешь, это мой дом и в соседней комнате мои родители.

Штакет вывел меня покурить на лестницу, чтобы не травмировать своих родственников.

Со стороны я выглядел вполне нормально. Однако внутри творилось страшное. Я молчал, просто потому что знал, что скоро умру. Я не знал почему это случится, но в том, что это обязательно произойдет сомнений не было никаких. Я сел на подоконник прикурил и обратил внимание на бумажку. На ней была надпись "Диспетчер", а под надписью номер телефона.

Мне показалось, что в этом номере есть надежда на спасение. Если позвонить поэтому номеру, то диспетчер обязательно вытащит из этого ментального ада, вопрос только куда. В этом мире, расслоенном на тысячу реальностей не было ни одной спокойной. Каждая из них являлась кругом ада, со своими изощренными пытками. Вдруг мне захотелось уйти. Желание мое не имело никаких логических предпосылок, имелась одна лишь уверенность, что сделать это необходимо. Я схватил листок, попрощался со Штакетом и вышел на улицу.

Как ни странно, зрение больше не подводило. Разве что виделось все немного четче. Мне чудилось, будто я герой фильма, какой-то мрачной драмы. Будний день, время – давно за полночь. На улицах никого, только ветер гоняет одинокие листья по серому, с редкими черными заплатами, асфальту. По Мичуринскому ехали редкие машины.

Я жил неподалеку от Штакета, но тягучее время растянуло дорогу до бесконечности. Порой казалось, что оно и вовсе остановилось.

По ту сторону широкого проспекта стояло единственное нетиповое здание на всю округу – церковь. Казалось бы вид на нее должен был бы скрашивать общую серость и запустение, однако позолоченные купола блестели как дешевые украшения на некрасивых рыночных торговках в возрасте... У меня начал болеть живот. Я посмотрел на крест и понял, что у меня нет родителей и приехал я из Таджикистана с партией героина в животе. Мне казалось, что я таджикский мальчик в чьем пузе лопалаются капсулы с героином. Причина предстоящей смерти прояснилась.

На углу возле цветочной палатки стояла патрульная машина. Мусора оперлись на бело-голубой экстерьер и курили, свалив предплечья на висящие на ремнях калаши. Я заметил их слишком поздно, однако отступать было некуда, нужно было идти вперед. Какую опасность представляли для меня менты, по сравнению с тем, что творилось внутри? С одной стороны, я мог быть немного зеленым, но все же гражданином Российской Федерации, а с другой стороны – таджиком, который несет в себе наркоту. А если я таджик, то куда он иду? Один, в чужом городе и родственников тут нет.

Угроза миновала и уже через несколько минут, я ворвался в отчий дом, вломился в комнату к родителям и рухнул к ним на кровать:

– АААААААААААААААААА, – заорал я, – я сейчас умру, у меня в животе шарики с героином лопаются!

– Что, что случилось? – отец не до конца проснулся, был шокирован и не мог оценить ситуацию.

Отец долго не мог понять что со мной происходит. Я нес что-то про капсулы в животе, про то, как они там взрываются. Он дал мне тазик, я пытался вырвать, ничего не получалось. Когда он окончательно проснулся, то понял, что я под кайфом, и в моем желудке ничего нет. Это просто очередные галлюцинации от наркоты.

На следующий день я пошел вместе с ним и мамой в театр.

22.

– Этот дебил, съел сегодня девять таблеток экстази и поехал выбирать себе велосипед, – ржал Худой.

– И как велосипед? – спросил я, разделяя горку амфетаминов на две ровные, жирные полоски.

– Да ты у него спроси. Хотя сейчас он тебе точно скажет, что все нормально, замечательно даже.

Я снюхал стафф жадно, не поделившись ни с кем. И не почувствовав прихода, спросил:

– В принципе, по велосипеду можно было бы определить, насколько хороши таблетки. А что, я не понял, остались?

– Ну да.

– Давай.

До клуба мы как обычно добирались вдвоем со Штакетом. Там нас ждали его друзья. Несмотря на стимуляторы, я не запомнил дороги. Обычные пьяные провалы в памяти. Пришел в себя я только у входа. Охранники не хотели меня запускать внутрь, но мне каким-то образом удалось их убедить и просочиться внутрь.

Вечеринка, смазанная и громкая, напрочь выпала из моей памяти. Помню только, как съел колесо, меня сильно вперло. А дальше какая-то телка, такси и снова я на районе. Все в той же компании. Целый день я стоял на улице с загулявшим Валерой. Кричал что-то.

Потом меня затащили домой к Бунину. Отец пытался меня найти. Парни не сказали где я.

Очнулся я на руках у отца, когда блевал с балкона чем-то красным.

Телку звали Лилу. На самом деле, у нее наверно было какое-то другое, настоящее имя, но всем она представлялась именно так. Её нельзя было назвать ни девушкой, ни девчонкой, ни женщиной, она была именно телкой. С короткими, крашенными в платиновый волосами.

Не понимаю, как мне удалось взять у нее номер телефона. Если честно, то я просто этого не помнил. Она вела себя странно. Все наркоманы ведут себя странно. И если все люди, нормальные люди, с кредитами, планами на будущее и ответственной работой унылы одинаковы, то все алкоголики, наркоманы и просто психи ебануты по-своему.

Некоторые из них видят несуществующих жуков, которые ползают по стенам их жилища, заползают им в уши, ноздри и прочие отверстия, другие находят у себя неизвестные болезни, другие думают, что они на самом деле знаменитые люди, порой умные, за третьими гоняются шпионы. Некоторые из них невыносимы до крайности, с другими весело. Они поднимают другим настроение своими безумными россказнями.

Лилу больше всего походила на рыбу. Она ничего не помнила, и мало чего понимала.

– Ты знаешь, у меня был парень, ну как парень, нас с ним объединял животный секс. И вот теперь мне очень плохо без секса, – сказала она мне как-то раз в баре.

Она и сама работала барменом. Все наркоманы работают барменами. Скоростные наркоманы. Сомневаюсь что опийные способны хоть на какую-то деятельность. А таким, которые начинают свой вечер с дорожки, самое то. Куча болтливых алкашей всегда органично вписываются в приход.

Что хорошего в девушке-бармене? То, что ей везде наливают бесплатно. Да и с тебя денег не берут. Или хотя бы дают существенную скидку. Бармены всегда тащат из кассы, да и других способов обмана ненавистных работодателей-капиталистов не чураются. Приятно когда их обман идет на пользу тебе.

А еще в них хорошо, то, что сами они работают в баре. И иногда можно к ним прийти и напиться, заплатив процентов двадцать от полного счета. Мне всегда нужен был алкоголь, когда я употреблял галлюциногены. Поэтому одним субботним днем, я впрыснул себе в рот жидкость из тюбика средства против насморка и отправился к Лилу. С собой я взял Валеру.

Я напивался и бредил. Бредил и напивался. Мы проторчали там до самого закрытия. Мы хотели уйти раньше, но как только вышли из бара нас нагнала Лилу:

– А счет?

То ли мы были сильно пьяны, то ли просто друг друга не поняли. Пришлось возвращаться и оплачивать. И понятное дело, взять еще. Лилу с напарником уже поднимала стулья и собиралась закрывать заведение, завязалась какая-то драка, а мы все сидели и сидели.

Вышли мы вместе с Лилу и я пытался уговорить её поехать вместе со мной. Валера, понимая интимность ситуации удалился, как впрочем и Лилу. Уговорить мне её не удалось. В итоге я долго пытался остановить машину, поругался с одним из бомбил, и раза с десятого все же умудрился уговорить кого-то довезти меня до дома за разумную цену.

– Все мужики козлы! – написала она мне ранним утром.

– Почему? – спросил я.

Хоть мне и было все равно. Мне вообще на все уже было наплевать. И давно. Но это очередное похмелье стало очередной каплей, вызвавшей очередной психоз. Мне казалось что я вовлечен во все события происходящие вокруг. Когда я включал новости, и видел взрывы, мне казалось, что это я в них виноват. Когда я выходил на улицу и смотрел в ясное небо, то мне думалось, что я индиго, что я растворен в этом небе, что меня как такого нет, а есть огромный мир и я в каждом его уголке.

На протяжении месяца меня просто глючило. Я редко выходил из комнаты и вставал с дивана. Лилу мне иногда писала и я ей вяло отвечал. Но все проходит, даже приступы душевной болезни. Все возвращается на круги своя.

Я вернулся в Академию, я продолжал ходить на пары. Я больше не чувствовал себя изгоем. Все относились ко мне нормально. Не знаю, почему это произошло, то ли потому что я напал на них в карауле. То ли потому что у меня и правда выходило порой смешно шутить, а может потому, что я был замечательным собутыльником.

И, конечно, меня снова позвали на вечеринку. А я, в свою очередь, позвал Лилу. Мы собрались большой и веселой компанией, поймали тачку и двинули в клуб. Я вез с собой таблетки, мне хотелось угостить Лилу. Мало ли. Может быть в этот раз удастся.

Клуб как обычно встретил рассадой наркоманов различной степени трезвости. Из этой разноцветной и потной толпы выделялись две девчонки, они шли, держась за стену и одна из них, выкатив глаза с расширенными до неприличия зрачками причитала:

– Бля, стены колючие!

Таблетки я, как обычно пронес в носке. Это стало доброй традицией. Странное дело, мне удалось пройти целых два милицейских заграждения. Лилу все не подходила. Я двинулся на танцпол и закинулся таблеткой.

Таблетка не работала.

А может быт мне просто наскучили вечеринки. Уже нельзя было добиться того благостного эффекта, мощного прихода, которые разносится по всему телу и тащит тебя биться в конвульсиях под жесткий бит.

Я слегка покачивался и смотрел на людей вокруг. И вдруг я увидел Аню. Мне казалось, что я видел её еще у входа. Когда она сдавала куртку. Мы даже пересеклись с ней взглядами. После всех моих галлюцинаций, я свыкся с мыслью, что порой я вижу то, чего нет на самом деле, то что я хочу увидеть, или то, чем хочет измучить меня мое больное сознание. Но, увидев её во второй раз я понял, что это реальность. Злая шутка. Аня была с парнем.

Я увидел их в толпе, и протиснулся к ним. Парень стоял, держал на руках кофту, а Аня танцевала рядом. Я подошел к ней и спросил:

– Сигареты не будет?

– Держи, – она протянула мне пачку, – подняв на меня свои холодные голубые глаза. В ней была вся та же усталость, только теперь к ней прибавилось безразличие, которого раньше я в ней не замечал.

– Этот с тобой? – показал я на парня.

– Ага. Нашел себе новую любовь? – спросила она.

– Да. Вон она.

Мне повезло, Лилу стояла у барной стойки и мне даже не пришлось врать. Я засмеялся и двинулся к ней.

– Пить будешь? – спросил я у нее.

– Можно. Возьми мне виски с колой.

– Ок.

У бара, как обычно на таких мероприятиях, толпился народ. Я стоял в очереди и думал о том, как мы расстались с Аней. Да мы даже не расстались с ней, она просто перестала брать трубку. А я сошел с ума. То ли от любви, то ли от дури.

Через двадцать минут ожидания я, наконец, забрал два стакана и направился к Лилу. Та стояла рядом с парнем, который еле стоял на ногах и записывала что-то в его телефон. Видимо свой номер.

Я стоял как официант и ждал, пока она закончит. Она отпустила парня и взяла стакан.

– На, держи, – сказал я и протянул ей таблетку экстази.

– О, спасибо.

Она бросила ее в стакан, коктейль зашипел и вспенился.

– Пойдем к моим друзьям, – продолжила она.

Она разделила МДМА коктейль с товарищами. Так мило. А еще милей казалось то, как она брала номер у того парня. Я определенно ревновал, хотя и не хотел себе в этом признаваться.

– Слушай, чувак, – сказал мне один из ее друзей когда мы остались наедине, – ты же помнишь, как она познакомилась с тобой. Ты был в таком же состоянии как и этот тип.

Не знаю, сколько времени я бродил по клубу в одиночестве, смотрел на народ да попивал свое пиво. Лилу сама подошла ко мне. Она определенно поняла, что я расстроился, и что поводом для моего расстройства послужила она.

– Помнишь я тебе говорила про парня? – начал Лилу, – ну с которым у нас был животный секс?

– Угу, – я не хотел с ней разговаривать, а потом утвердительно кивнул и произнес нечленораздельный звук.

– Ну, я знакомлюсь со всеми, потому что мне хочется удовлетворить свою похоть.

– А помнишь, – не выдержал я, – ты мне как-то написала утром про то, что все мужики козлы?

– Ну да.

– Ты переспала с кем-то в ту ночь?

– Да, со своим другом.

– А почему не со мной?

– Не знаю. Слушай, он все равно не перезвонил. Давай может возьмем кокса и оттопыримся как-нибудь?

– Нет, – я улыбнулся.

На следующих выходных ко мне приехала Ярик. Он совсем не менялся. Целые дни он проводил все так же: трепался целыми днями по телефону о тачках, о бабах и с бабами да играл в приставку.

После дежурной пипетки гидропоники Ярик завел свою обычную пластинку:

– Ну что, Дэнчик, телки есть?

– Да есть одна. Только я с ней поссорился недавно.

– Так позвони ей.

При всей своей простоте, отсутствию приличных интересов и даже некоторой невежественности, он обладал некоторым обаянием и даром убеждения.

После недолгих, хоть и нудных уговоров, я позвонил Лилу. Разговор с ней не задался, она передала трубку какому-то парню и тот стал мне объяснять, что разговаривать девушка со мной не хочет, встречаться тоже и вообще, мне лучше ей больше незачем ей звонить. С его обстоятельными доводами я согласился. Не моя ведь идея была. А Ярика. И когда он понял, что я сдаю, то взял у меня трубку и сам вступил в переговорный процесс.

Голос Ярика постепенно становился громче, риторика становилась жестче. В конце я услышал кульминацию:

– Чью ты маму ебал? Я тебе не добренький Дэнчик, сейчас подъеду к тебе и поговорим.

Никогда не видел Ярика дерущимся. Даже представить его себе не мог в потасовке. Хорошо, что Бунин с приятелями как обычно распивал на лавочке. Я быстро обзвонил всех своих собутыльников и знакомых наркоманов, мы поймали три машины и поехали на встречу.

У торгового центра нас ждали двое. Они сидели на бетонном подоконнике и курили. Мы подошли вчетвером, оставив поддержку еще из шести человек за углом. Я как раз допил пиво и вместо "привет" заорал "аллах акбар" и разбил бутылку об голову одного из них.

А дальше. Дальше началась заварушка, которую я не помню. Когда я пришел в себя передо мной сидел какой-то парень с разбитой головой, а его приятель размахивал пистолетом и ставил моих компаньонов к стенке.

– На колени, – орал он на Ивана, стоявшего лицом к стене, направляя на него ствол.

– А хуй тебе, – спокойно отвечал Иван.

23.

Жить с родителями в двадцать лет не нужно. Это противоестественно и некомфортно. В этом возрасте от них нужно как можно быстрее съезжать. Я не спал всю ночь, и ранним утром, в половине шестого, просто вышел из квартиры. Я старался двигаться как можно тише, чтобы не дай бог не потревожить их сон.

Такое решение не пришло ко мне спонтанно, скорее наоборот, замкнуло цепь событий произошедших со мной за несколько последних лет. Подчиняясь не собственным желаниям и потребностям, а чужой воле, я сломался. Терпение мое, подобно камню, который год за годом, капля за каплей, точила вода, лопнуло.

Когда я вышел на улицу, было еще темно. Я сразу разобрал телефон и выкинул симку и части аппарата в кусты. Мне не хотелось ни с кем говорить и тревожить и без того расшатанные нервы. Да и кто мне мог позвонить? Только взволнованный отец. Он бы угрожал мне, уговаривал, умолял, я бы сбрасывал, он бы звонил снова. Кому нужен этот фарс?

В прошлый раз, предчувствуя надвигающийся психоз, я уехал от родителей к бабушке. Я пытался им объяснить, что они просто достали меня и мне нужно от них отдохнуть хотя бы какое-то время. Но они не понимали. Не знаю, что там творилось в голове у отца, но он приехал к бабушке, чтобы забрать меня и не дал мне даже маленькой передышки.

На любое действие есть противодействие. Взять хотя бы принцип стрельбы автомата Калашникова: боек бьет по капсюлю, в гильзе взрывается порох, образуются пороховые газы, которые выталкивают пулю вперед, а газовый поршень назад, выбрасывая из крышки ствольной коробки гильзу. Поршень сжимает пружину, и та, дойдя до предела, возвращает его назад, спуская курок. И так по кругу, пока не кончится обойма. Рутинный, хоть и шумный процесс.

Страшно осознавать, что самые близкие для тебя люди твои самые страшные враги, а больше-то ты никому и не нужен.

На углу дома мне встретился знакомый. Он протянул мне руку и попытался завести беседу, но тщетно. Я смотрел мимо него, куда-то вдаль. Выяснив, что я не в себе, он двинулся дальше, по своим делам. Какие дела могут быть у студента в шесть утра?

Через пару минут я уже был на остановке. Город только начинал просыпаться и по широкому проспекту проносились одинокие машины, шумно, со включенными габаритными огнями. Рассвет только принялся.

Вскоре подоспел пустой автобус, и я сел у окна и смотрел на проплывающий мимо пейзаж. Разум мой растворился в бурлящем потоке информационного поля. Он не принадлежал уже больше мне. Подпитываемый множеством притоков чужих мыслей, он увяз в самой стремнине.

Я закрылся от внешнего мира наушниками и слушал истории о трудной жизни избалованных детишек, которые постоянно куда-то влипали. Монотонные речитативы под плотный как мед бит согревали обмотанное колючей проволокой сердце. Мое сердце. Ведь я ничем не отличался от ребят, про которых слагались эти сказки.

Кто они герои нашего времени? Герои ли? Сплошь бездельники и наркоманы. Дети. Ведь только дети могут быть по-настоящему жестоки.

Когда приехал к дяде Боре, вовсю светило скупое осеннее солнце. Зима наступала, и победа её была не за горами, свежий воздух пробирал до костей. Высокие железные ворота его дома оказались заперты. Попытавшись сдвинуть их руками несколько раз, я убедился в этом окончательно. "Странно, – подумал я, – дядя Боря не имеет обыкновения запираться, но, быть может, мне это приснилось. Может и не так все на самом деле".

Прижавшись спиной к воротам, я сел на корточки. Во мне не было ни тревоги, ни печали, я просто сунул руку в карман, чтобы вытащить сигареты и зажигалку и обнаружил, что взял с собой какие то бумажки. Закурив, я стал их разглядывать. Ничего интересного, просто написанные большими и неровными буквами стихи.

Перечитав четверостишия, я без малейшего содрогания поднес зажигалку к листкам. Огонь сразу съел их до середины, начал жечь пальцы, и я отпустил обкусанную пламенем бумагу на землю.

Мне не хотелось просидеть у дома целый день, а потому я встал и пошел гулять по деревне. Дом дяди Бори находился в хорошем месте, недалеко от Москвы. Преимущественно тут жили люди с достатком выше среднего, и жили постоянно. Мало кто использовал эту золотую землю под летнюю дачу. Рядом с поселком располагалось красивое, хоть и небольшое озеро. Над ним возвышалась небольшая церквушка, свеженькая, с блестящими куполами. Дороги здесь были грунтовые, и хорошо, что дождя давно не было – я бы промок и увяз в грязи. Удивительная вещь: люди богатые, а проблемы все те же – дороги и я.

В селеньях, незатронутых асфальтом, все пути ведут в магазин. Ассортимент, как обычно у нас бывает, был широким, особенно по части водки и прочего спиртного. Бутылочные батареи в таких местах занимают самые почетные места. Они куда важней еды.

Как ни странно, мне совсем не хотелось выпить, хотелось пить и витамина С. Потому я взял гранатового сока и пошел поближе к храму.

Прямо за оградой стояла лавочка, то ли для прихожан, то ли для нищих. Я сел на нее, зажмурился и стал жадно пить. Легче не становилось.

Очнулся я в кровати. Рядом с ней, на тумбочке, стояла икона.

– Дениска, сынок, ну что с тобой? – сказал отец, которого от волнения было не узнать.

Было ли мне жалко его? Нет. Я просто его ненавидел. Он не был жалок, нет. Отец выглядел и вел себя, как человек, который только свалился в пропасть и судорожно ищет выход на поверхность. А его попросту нет.

Он много говорил, жутко волновался, пытался объясниться со мной, а я молчал. До меня не доходил смысл его слов, да и не хотел я ничего ему отвечать. Все было ясно и без них: что-то надломилось во мне. А кто виноват не так уж и важно.

Поняв, что любые попытки выйти со мной на контакт бесполезны, отец ушел. И я снова остался один. Я не мог уснуть, просто лежал и бредил. Не знаю сколько времени прошло, и то ли позвали меня, то ли я сам спустился на второй этаж. Дом у дяди Бори был большой. С изящным фасадом, лестницей, гостиной, ванной, столовой и несколькими спальнями.

Увидев заплаканную мать, заваривающую пакетик чая, я стал кричать.

– Из-за тебя я лишусь глаза, отец!

Родители молчали.

– Идите нахуй отсюда! Оставьте меня в покое! Уроды! Ненавижу! Ненавижу, блядь!