Текст книги "Герои без вести не пропадают (Роман. Книга 2)"

Автор книги: Митри (Дмитрий) Кибек (Афанасьев)

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Заверить не могу, но это несомненно явится смягчающим вину обстоятельством,– пояснил Барсуков.

В глазах эсэсовца вспыхнула надежда. «После войны отношение к противнику всегда меняется. На радостях победители объявляют амнистию. Лишь бы дожить до конца войны, а там за нас, военнопленных, наверняка заступится общественность Запада. И мы снова вернемся на родину»,– подумал он.

Я согласен! Приказывайте! Я все сделаю для вас. Только дайте мне слово, что мое дело не будет в суде до окончания войны.

Можете в этом не сомневаться,– заверил гене рал. – В фашистской Германии вас чествуют как национального героя, отдавшего свою жизнь за фюрера. Мы не станем разуверять их, а, наоборот, сделаем все, чтобы у них не возникло сомнения на этот счет. Но когда вы инсценировали самоубийство, не успели выразить в письменном виде свою последнюю волю, как это принято у большинства самоубийц. Сами понимаете, такая оплошность кое у кого может возбудить подозрение. Мы вам предоставим возможность исправить эту ошибку.

Как? – начал волноваться Крамер.

Напишите письмо к жене. Мы его доставим по адресу,– предложил Барсуков, подавая Крамеру лист бумаги и авторучку.

Тот растерялся.

Дайте мне возможность собраться с мыслями,– попросил он. – Я даже не знаю, что писать. С вашего разрешения за ночь я все обдумаю и приготовлю письмо.

Вам нет необходимости ломать голову над текстом письма. Он уже готов. Вот прочтите и перепишите.

С этими словами генерал протянул Крамеру заранее заготовленный текст письма. Тот прочел его и покраснел.

Кто доставит это письмо к моей жене? – спросил он с тревогой, взглянув на Рунге.

Кому же как не адъютанту доверит свое «последнее письмо» начальник–самоубийца? – засмеялся Барсу ков – Через некоторое время он по делам службы посетит Линц. Тогда и занесет ваше письмо к фрау Крамер.

При одной мысли о такой возможности у фашиста опустились руки. «К Альфреду Магда всегда была неравнодушна,– с горечью вспомнил Крамер. – Теперь, когда она привыкла считать меня мертвым, не трудно представить, что произойдет между ними после их встречи. Как жаль, что я тогда не целился на пару, сантиметров ниже. Тогда бы и сам затерялся среди массы военнопленных, и моей жене не пришлось бы испытывать искушения. Как же быть? Не переписать это послание, меня наверняка расстреляют, а если переписать, то навсегда лишусь семьи. Впрочем, на свете ничего нет ценнее жизни. Была бы цела голова, а жена всегда найдется. Ведь после войны отбоя не будет от невест».

С этой мыслью он взял авторучку и слово в слово переписал предложенный ему текст «последнего письма» и поставил свою подпись.

На этом закончилась работа по подготовке к высадке десанта в глубоком тылу немцев. По плану операции, отряд десантников разделили на две равные части. Первую группу, состоявшую из немецких, австрийских и чешских добровольцев, должен был повести командир отряда Соколов, которому только перед посадкой на самолет сообщили] о присвоении воинского звания капитана и награждении орденом Красного Знамени. Вторую группу десантников должен был повести комиссар отряда через два дня.

Перед посадкой десантников на самолет с краткой речью выступил генерал Барсуков.

– Дорогие товарищи! – обратился он к десантникам взволнованным голосом. – Командование ставит перед вами важную и ответственную задачу. Справиться с этой за–, дачей будет непросто, но коммунисты не боятся трудностей. Мы уверены, что особое задание Штаба партизанского движения вы выполните с честью. Успеха вам, дорогие друзья! – Генерал обнял и трижды поцеловал Соколова, тепло простился с остальными десантниками. Скоро двухмоторный самолет поднялся в воздух, сделал прощальный круг над аэродромом и, взяв курс на запад, быстро исчез под звездным пологом наступившей ночи.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Усталый и подавленный вид брата, сходящего с самолета, поразил Рудольфа. «Не иначе как американская акула проглотила наш концерн со всеми потрохами. Да и вообще можно ли ожидать что–нибудь хорошего от проклятых янки! Чуют, что наш корабль тонет, и под видом спасательных работ шарят в наших карманах. О, как я ненавижу этих разбойников! Говорил брату, чтобы не связывался с ними. Нет, не послушался...»

За Адольфом сошел с самолета Швайцер со своими сотрудниками. Радость на его лице несомненно свидетельствовала об успехе.

– Хайль Гитлер! – приветствовал он своего шефа. – Герр штандартенфюрер, ваше приказание выполнил успешно. Мне удалось разыскать семью полковника Планка. Жена и мать полковника показали, что он жив и находится в Москве. Более того, по их словам, этот подручный адмирала Канариса ведет с ними регулярную переписку при содействии общества Красного Креста.

Глаза шефа гестапо вспыхнули, как у кошки, увидевшей мышь. «Орден мне обеспечен! – обрадовался он. – Стоит мне сообщить эти сведения в Берлин, как награды засверкают на моей груди. Но спешить не надо.. Благодаря Турханову я разыскал полковника Планка. Несомненно, он знает больше, чем говорил до сих пор».

Как вы полагаете, Турханов знает об этом? – спросил шеф.

Думаю, что да. Впрочем, мы спросим у него.

Но скажет ли он?

А мы заставим,– не сказал, а прямо зарычал Швайцер. – Недаром у меня сегодня с утра чешутся руки.

Тогда чешите на здоровье! – засмеялся шеф и по спешил к брату, ожидавшему его возле своего «мерседеса». Где мы обедаем сегодня? – спросил Адольф.

Заедем в «Голубой Дунай»,– предложил Рудольф. – Там появился новый шеф–повар. Бармен уверяет, что он может приготовить сто разных блюд из шести–, недельного поросенка.

Терпеть не могу жирных блюд,– поморщилась фрау Иммерман. – Лучше поедемте домой.

Да и время не такое, чтобы веселиться в ресторанах,– поддержал ее муж. – Поехали.

Шикарный лимузин помчался по прямому, как натянутая струна, шоссе. Говорить никому не хотелось, и каждый погрузился в свои думы. Невеселые это были думы. Особенно тоскливо было на душе у Адольфа. Хотелось забыться, успокоиться, а услужливая память, как назло, воскрешала из прошлого одни неприятные события. Ему хотелось навсегда вычеркнуть из памяти образ первой жены и все то, что связано с ее именем, но время было бессильно стереть этот печальный образ из его памяти. Он старался успокоить себя тем, что Ида была еврейкой, а официальная политика фашистской Германии всех евреев объявила вне закона. «Не мог же я, представитель! высшей расы, продолжать совместную жизнь с представительницей низшей расы»,– не раз он говорил самому себе. Правда, нельзя человека принуждать прожить весь! век с нелюбимой женщиной, но это не значит, что можно завладеть имуществом нелюбимой супруги путем ее физического уничтожения.

За последнее время к переживаниям личного характера добавились неприятности внешнего порядка. Как было! хорошо в начале войны для немецких шовинистов! Казалось, фюреру никто и ничего не помешает выполнить свое обещание сделать немецкую расу расой господ, а самих; немцев – богатыми и счастливыми. Немецкий обыватель поверил тогда фюреру, ибо по его воле рушились государство за государством, а свободные страны покорялись фашистскому диктатору, предоставляя свои материальные и людские ресурсы в распоряжение немцев для продолжения захватнической войны. И в самом деле, было чему восхищаться немецкому буржуа: ведь семидесятимиллионный немецкий народ заставил за себя проливать реки крови более трехсот миллионов европейцев. Не сложили оружия только Англия и Советский Союз. Первая закрылась на своих островах, а советский народ, начав бить фашистов в сорок первом году, через три года создал реальную, угрозу существованию фашистского режима в самой Германии, а значит, и всех преимуществ и привилегий, полученных немецкой буржуазией от Гитлера. При одной мысли об этом у Иммермана до боли сжимается сердце и голова идет кругом. Он понимает, что приближающаяся с востока орудийная канонада намного страшнее теней Моше Гольдмана и его дочери...

Я пойду переоденусь, а ты пока просмотри вон это,– сказал Адольф, вручая брату газеты, привезенные им из Швейцарии.

Больно нужно мне корпеть над этим хламом, пренебрежительно отмахнулся Рудольф. – И свои газеты некогда читать, а ты предлагаешь еще чужие.

Умей читать и чужие. Как известно, у каждой вещи есть две стороны – лицевая и оборотная. Чтобы иметь точное представление о ней, надо осмотреть обе стороны,

Младший брат развалился в кресле перед журнальным столиком и начал перебирать газеты. К французским и английским газетам он даже не притронулся,– кроме родного, он не знал других языков. Но газету «Нойе цюрихер цайтунг» он взял в руки и на первой же странице прочитал заголовок: «Испания и Аргентина охотно предоставляют убежище фашистским

Главарям, бежавшим из Германии». В статье были приведены конкретные факты предоставления убежища в этих странах немецким нацистам из делового мира, вынужденным бежать оттуда в связи с освобождением этих стран. Статья не понравилась гестаповцу. Он изорвал газету и бросил в горящий камин. Как раз в это время в дверях показался старший брат.

Воюешь с антифашистской пропагандой? – усмехнулся Адольф. – Скажи–ка правду, что тебе тут не понравилось?

Противно мне читать клевету на нас,– сплюнул Рудольф в камин, где догорала газета. – Пусть ее читают те, кто хочет спасать свою шкуру в трусливом бегстве.

Напрасно сердишься. Мы должны благодарить каудильо Франко и президента Фаррея за то, что они так радушно принимают наших беженцев.

Ты сам случайно не собираешься бежать? – с ехидством спросил Рудольф.

Пока нет, но со временем мы оба ударимся в бегство. Не сердись, братец, ничего зазорного в этом нет: от русских бежали не только такие герои, как мы, но и настоящие гиганты, вроде Карла Двенадцатого или Наполеона. Так что, пока есть время, нам нужно позаботиться о пере воде нашего движимого имущества за границу. Чтобы им завладели такие стервятники, как банкир Барух?

Нет, чтобы им не завладели большевики.

Русские далеко. Еще рано беспокоиться.

К сожалению, большевики живут не водной России. Их хватает и здесь, и в любой другой стране. Они хотят очистить Европу от нас. Ты хоть раз подумал о том, как будем жить тогда?

Будем сражаться до победного конца.

Без денег?

Не беспокойся. Пока на свете жив хоть один немец, деньги для войны будут,– уверенно сказал Рудольф.

Дай бог! – неуверенно покачал головой старший Иммерман. – К сожалению, не все немцы так наивны, как мы с тобой. Одни, подобно фельдмаршалу Паулюсу, сдаются русским, а другие с нетерпением ждут их прихода сюда. Боюсь, что к моменту их прихода под флагом фюрера кроме промышленников и финансистов да головорезов из СС и СД не останется ни один немец. Народ, он в общем–то не дурак: кто обещает рай на земле, за ним и пой дет. А коммунисты, как тебе известно, обещают жизнь без войны, без тюрем и концлагерей, жизнь свободную от голо да и безработицы. Подумай хорошенько, кто может устоять перед таким соблазном?

Немцы устоят. Они не поверят пустым обещаниям коммунистов.

– Нечто подобное мы думали о русских после первой мировой войны, но они пошли за коммунистами. Поэтому нет уверенности в том, что после второй– мировой войны за ними не пойдут другие народы. А чтобы этого не случилось, нам заранее надо подумать, как спасти немецкую нацию.

– Не беспокойся, об этом фюрер давно подумал. Упрямство брата рассердило Адольфа:

С тобой говорят как с человеком, а ты, как старый граммофон, повторяешь давно надоевшую песенку. Пора уж понять тебе одну истину: спасение Германии не в вере в одного человека, каким бы великим он ни был, ) а в тех несметных богатствах, которые веками создавались нами – промышленниками и финансистами. К сожалению, собственными силами мы не в состоянии спасти свои капиталы. Нам нужна помощь извне.

Откуда? – угрюмо спросил младший брат.

Еще в прошлом веке один немец, призывая народы к борьбе за существование, бросил клич: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – и добился неплохих результатов. Наступило время, когда нам тоже нужно выдвинуть свой лозунг: «Буржуазии всех стран, объединяйтесь!» Эту необходимость раньше всех поняли деловые люди англосаксонских стран. Мы же, пропагандируя национальную ограниченность, стремились не к объединению, а к разъединению, в результате чего очутились на краю пропасти.

И ты хочешь объединиться с врагами немцев? – вытаращил глаза Рудольф.

Я уже объединил свой концерн; но не с врагами немцев, а с американскими капиталистами, а капиталисту безразлично, кто ему обеспечивает прибыли – немцы или американцы. Я хочу, чтобы это поняли и другие немецкие капиталисты, и как можно скорее, иначе нам не избежать нашествия варваров на нашу любимую родину.

Напрасно ты расхваливаешь американцев. Все они наши враги. Подумай сам, если бы они не желали гибели Германии, зачем им надо было помогать русским, когда мы почти окружили Москву?

Американцы прежде всего думают о выгоде. Было выгодно – помогали русским, будет выгодно – помогут нам. Мистер Томсон, который подписал с нами соглашение, прямо заявил: «У деловой Америки нет ни постоянных друзей, ни постоянных врагов, а есть только постоянный интерес к получению максимальной прибыли от каждого вложенного доллара». Такую беспринципность возвели они в нерушимый принцип политики своей страны. Если мы хотим выжить, то нам тоже следует руководствоваться этим принципом,– закончил свою мысль Адольф.

То есть беспринципностью? – усмехнулся младший брат.

Считай как хочешь. Подписывая соглашение с представителем американской химической корпорации, я больше всего думал о сохранении своего капитала и меньше всего интересовался значениями отдельных терминов.

И сколько же тебе удалось сохранить своего капитала?

Примерно столько же, сколько имеем к сегодняшнему дню.

Как большинство работников гестапо, Рудольф хорошо знал только ремесло палача, а в финансах разбирался плохо. Поэтому объяснения брата не дошли до его сознания. Нельзя ли говорить пояснее? – раздраженно спросил он.

Пятьдесят один процент наших акций переходит в собственность «Кемикл корпорейшн», но все доходы от акций корпорация будет вкладывать в наш же концерн для расширения производства, пока оно не удвоится по сравнению с теперешним уровнем. Таким образом фактически мы ничего не теряем, но зато получаем твердую гарантию в сохранении всего того, чем мы владели и владеем до сих пор .

Чем мы должны расплачиваться за такую услугу? – подозрительно покосился Рудольф на брата.

Пока не многим. Авиация союзников не будет бом бить наши "заводы, если ты выпустишь одного арестанта из тюрьмы на условиях мистера Томсона.

– Говори конкретнее,– потребовал Рудольф. Адольф передал требование мистера Томсона относительно порядка освобождения из тюрьмы Турханова.

«А я так хотел получить звание оберфюрера и железный крест с дубовыми листьями»,– с горечью вспомнил свою недавнюю мечту гестаповец.

Он взглянул на часы и вспомнил слова Швайцера, сказанные им на аэродроме.

Его сейчас допрашивает один из моих помощников,– пробормотал Рудольф.

Будьте с ним повежливее, а то ведь я вас знаю, допросите человека, а он тут же богу душу отдаст. С Турхановым так нельзя. Мистер Томсон предупредил, чтобы его доставили к ним целым и невредимым.

Успокойся, никто не съест вашего Турханова. Ты еще не знаешь большевиков. Скорее они измотают наши последние нервы, чем мы уговорим их отправиться к богу на заслуженный отдых. Пока же меня беспокоит не это, а совсем другое.

Что именно? – холодно посмотрел на брата Адольф.

А вот что. Когда ты договаривался с ними, ты по думал, как мы, чистокровные арийцы, будем стоять коленопреклоненно перед твоими компаньонами низшей расы – евреем Барухом и метисом Томсоном?

Братец ты мой единоутробный, разреши мне заметить тебе в последний раз: басенки о чистоте арийской крови выдуманы неумными людьми для дураков. Запомни раз и навсегда: у кого больше денег, у того чище кровь.

Что ты заладил – все деньги да деньги? – вспылил Рудольф. – Разве величие человека заключается в деньгах?

А ты думаешь иначе? – усмехнулся Адольф. – Сам посуди, кем бы; ты сейчас был, если бы твой брат не был богатейшим человеком в Линце?

Не обо мне речь,– сердито фыркнул гестаповец. – Я говорю о фюрере.

Позволь, позволь! А кто содержит великого фюрера?

Германское государство. Вот кто!

А кто содержит германское государство? – не унимался Адольф.

Народ,– гордо ответил младший брат. – Немецкий народ.

Не будь ты, братец, столь наивным. Ты забыл мудрую поговорку: «Кто платит, тот и музыку заказывает». Подумай хорошенько, если бы государство содержал на род, а не промышленные и финансовые магнаты, стал бы он посылать себя на фронт, заключать в тюрьмы и концлагеря? Нет, милый мой, и фюрера, и рейхсфюрера [Рейхсфюрер СС – воинское звание Гиммлера], и других руководителей национал–социалистской партии и государства содержат промышленные и финансовые объединения Круппа, Тиссена, Сименса и прочих и прочих; в число прочих можешь включить и наш «Фарбенверке». Они и есть подлинные хозяева Германии. Только от них зависит, кто, и как будет управлять государством. Понял? – спросил Адольф тоном учителя, объясняющего бестолковому ученику азы науки.

Рудольф ответил не сразу. Эту азбучную истину он должен был знать давно, но как–то не обращал на нее внимания, вернее, игнорировал ее, так как было выгодно и удобно думать, что страной управляет народ, от имени которого он сам и его коллеги творили зло, которое на официальном языке имперских заправил называлось борьбой с врагами нации. Теперь, поразмыслив над словами брата, он понял, что решающее слово при рассмотрении вопросов государственной важности принадлежит банкирам и промышленникам, а фюрер и его министры являются только фигурами на шахматной доске, которые передвигаются Круппами и Тиссенами так, как им заблагорассудится.

– Хорошо! – согласился он с братом. – Но неужели великая Германия только мечта? Неужели проклятые янки, спасая наши капиталы, потребуют от нас отказа! от вековой мечты немцев? Неужели немецкая нация навсегда исчезнет с лица земли, растворившись в массе англосаксов?

Адольф молчал, но хитрая и мстительная улыбка на его лице говорила, что ему известны тайные пружины,! которые сработают в нужное время, чтобы снова возвысить немецкую нацию.

Под большим секретом могу тебе открыть величайшую тайну: немцы были, есть и всегда будут немцами.! Весь вопрос заключается в спасении наших капиталов.! Если янки вытянут нас из той опасной ямы, в которой] мы очутились благодаря недальновидности наших лидеров, то после войны мы удвоим, утроим, учетверим и да–1 же удесятерим эти капиталы. Тогда опять примемся за то дело, которое сорвали нам большевики пришлые и доморощенные. Но тогда уж с русскими будут воевать наши спасители, а не мы сами, ибо они никогда не откажутся без боя от роли спасителей.

А когда же немцы скажут свое решающее слово? – дрожа от нетерпения, почти шепотом спросил младший Иммерман.

Когда русские и американцы в будущей войне окончательно обескровят друг друга. Только об этом ни! кому ни гугу! Пусть наши враги – настоящие и будущие – тешат себя мыслью о том, что им скоро удастся навсегда вычеркнуть Германию из списка великих держав. Наступит время, и она снова будет вершить судьбы народов. А пока нам следует быть паиньками и выполнять требования наших заокеанских врагов, то бишь спасителей.

Ты о Турханове? – спросил Рудольф.

Да. Плохо придется нам, если мы не выполним их требование. Я потеряю свое состояние, а ты – право на убежище в Испании или в Аргентине,– еще раз предупредил брата Адольф Иммерман.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Профессор Вагнер, ученый с мировым именем, никогда не скрывал своего пристального внимания к России ко всему русскому, но никому не говорил, что именно тянет его душу к этой далекой стране и ее народу. Даже самые близкие друзья и родные становились в тупик, когда речь заходила об этой странной черте его характера. «Жена его русская, вот и тянется к ее землякам»,– думали товарищи профессора по социал–демократической партии, в которой Вагнер состоял еще с середины двадцатых годов. Правда, тяга эта ничего общего с подлинной любовью к России не имела, но сам профессор всячески рекламировал ее и на словах, и на деле. Так, например, в тридцатом году он опубликовал серию статей о Советском Союзе в одном из австрийских журналов довольно объективных по содержанию и дружественных по дюну. Такие его статьи, как: «Пятилетний план развития народного хозяйства и проблемы науки в СССР», «Хата–лаборатория в колхозе – очаг науки в советской деревне», «Новые достижения советских селекционеров», и некоторые другие были расценены как ценный вклад в дела установления дружеских связей между народами двух стран. Вагнера дважды приглашали в СССР для ознакомительной поездки по стране, а когда в Вене было жестоко подавлено восстание шуцбундовцев, профессор вместе с сыном и младшей дочерью даже эмигрировал в Советский Союз и почти три года работал в Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Тогда сеем, кто его знал, казалось, что он щедро делится с советскими учеными своими знаниями и большим опытом в деле исследования некоторых ядовитых растений. Он читал лекции, активно участвовал в работе студенческих научных кружков, выступал на научных конференциях и симпозиумах. Чтобы пополнить свои богатые коллекции лекарственных трав и ядовитых грибов, которые он собирал на всех пяти континентах мира, дважды выезжал на Украину и в Белоруссию, побывал в Сибири и на Дальнем Востоке, встречался там с местными учеными, знакомился с их трудами, старался завязывать с ними деловые отношения, обещая поделиться всем тем, что имелось в его распоряжении.

В то время, когда отец неутомимо трудился и расширял научные контакты с советскими специалистами, дети его учились – Рихард в МГУ, а Фанни –в_ средней школе. «СССР – наша вторая родина»,– не раз подчеркивали они тогда в своих выступлениях на собраниях советской молодежи. Но когда Гитлер присоединил Австрию к фашистской Германии, семья Вагнера неожиданно покинула «вторую родину» и снова возвратилась в Австрию, где профессор из активного друга превратился в злейшего врага Страны Советов. Правда, такая метаморфоза показалась непонятной только неосведомленным людям, а те, кому следовало знать, давно предвидели подобное превращение. Ведь Вагнер никогда не питал к советскому народу иных чувств, кроме чувства зоологической ненависти. Недаром он еще с двадцатых годов являлся агентом империалистической реакции, а с приходом Гитлера к власти по отношению к Советскому Союзу уже выполнял задания фашистской разведки.

Следует признать: пребывание в СССР не могло пройти бесследно как для профессора, так и для его детей, хотя впечатления у них были весьма разные. Сам Вагнер до этого о научном социализме знал только из книг, а теперь, когда три года прожил среди активных строителей социализма, он с горечью убеждался в том, что социализм может победить не только в России, но и на Западе, если передовые капиталистические страны не примут экстренных мер для предотвращения революции в собственных странах. «Но какая сила может избавить мир от надвигающейся грозной опасности? Только немцы способны противостоять нашествию на Европу современных варваров. И я сделаю все зависящее от меня, чтобы помочь нацистам не только отстоять буржуазный строй на Западе, но и уничтожить социализм в России»,– решил Вагнер.

По совету отца, а вернее по его требованию, Рихард во время пребывания в Советском Союзе строго соблюдал правила поведения, установленные для советских студентов: участвовал в праздничных торжествах, проходя под красным знаменем мимо Мавзолея Ленина в колонне, демонстрантов, выступал на собраниях молодежи, где рассказывал о неприглядной жизни трудящихся в капиталистических странах, работал на субботниках. Как сыну политэмигранта, ему доверили работать руководителем студенческой организации МОПР1. Выполнял он общественную работу внешне спокойно и аккуратно, казалось, даже охотно, но в душе ко всем мероприятиям студенческих организаций относился с прохладцей.

– Гора родила мышь,– сказал он однажды, возвратившись со студенческого субботника. – На нашем участке строительства метро работало более трех тысяч студентов, но триста профессиональных землекопов сделали бы за день больше, если бы им заплатили стоимость трех тысяч французских булок и стольких же штук сосисок, которые нам выдали бесплатно.

1 МОПР – Международная организация помощи борцам революции. Дело не в деньгах, а в добровольном согласии студентов работать бесплатно,– разъяснил отец – Сегодня они бесплатно копали землю, а завтра пойдут бесплатно воевать с врагами пролетариата. Вот где зарыта собака, как они сами говорят в подобных случаях.

Да, воевать они будут,– задумчиво произнес Рихард.

Совсем по–другому восприняла советскую действительность юная Фанни. Все нравилось ей в Москве. Хотя она и не была комсомолкой, но в общественной жизни учащихся средней школы принимала живейшее участие. Успешно окончив восьмой класс, в девятом не сдала своих позиций круглой отличницы, а на следующий год закончила среднюю школу. Товарищи по школе особенно ценили в ней честность и откровенность, учителя – любознательность и жизнерадостность, общительность и исключительную воспитанность. Вдали от родины человек обычно больше привязывается к семье, но, как ни странно, длительное пребывание в СССР нисколько не укрепило в Фанни чувство привязанности ни к отцу, ни к брату, а наоборот, породило первую серьезную трещину в их взаимоотношениях. Как–то одна из школьных подруг сказала: «В школе многие думают, что ты не австрийка, а настоящая русская. Взгляни–ка на себя в зеркало, разве ты не увидишь лица славянки? И говоришь ты по–русски без акцента. Конечно, и твой отец, и брат хорошо знают русский язык, но как заговорят, так за версту видно, что они не русские, а немцы. Отчего бы это? Ты не задумывалась над этим?»

Слова приятельницы глубоко запали в душу Фанни. После ее ухода она долго просидела перед зеркалом, тщательно изучая черты своего лица и сравнивая их с лицом старшей сестры, брата и отца, и, к своему ужасу, ничего общего не обнаружила. Хотя они никогда не давали повода для жалоб на отсутствие к ней родственных чувств, но особой теплоты этих чувств она тоже не замечала. «Неужели я чужая среди них? – встрепенулась девушка. – А если чужая, то чья же?»

На этот вопрос могла ответить только мать, которая в то время жила в Линце у старшей дочери. Поэтому Фанни не стала настаивать на своем решении остаться в Советском Союзе хотя бы до получения высшего образования, когда отец внезапно предложил своим детям возвратиться в Австрию. Ей хотелось как можно скорее повидаться с матерью, чтобы узнать правду о своем происхождении. К сожалению, она не успела встретиться с матерью. После возвращения семьи из Советского Союза мать Фанни совершенно неожиданно скончалась скоропостижно...

Смерть матери глубоко потрясла Фанни. Если бы она : осталась в" Москве, ее не бросили бы в беде школьные товарищи. А здесь у нее не было ни товарищей, ни друзей. Правда, в доме старшей сестры часто бывали молодые; люди – фашиствующие парни и девушки из состоятельных семей, но Фанни в их обществе чувствовала себя еще более одинокой и беззащитной. Девушка не знала, как] вести себя в их обществе, не умела поддержать разговор. Да и разговаривать с ними было не о чем. Все они! буквально бредили войной, которая, по их мнению, должна была скоро разразиться, чтобы прославить немецкое оружие и тех, кто держит это оружие в своих руках. Действительно, скоро началась война. Армия гитлеровской Германии быстро разделалась с панской Польшей,, а гаранты независимости несчастной Польши Англия Франция вместо помощи жертве агрессии повели странную войну, в которой обе воюющие стороны спокойно отсиживались в комфортабельных подземных убежищах, только время от времени обмениваясь безопасными выстрелами. Казалось, эти выстрелы предназначены не для поражения противника, а только для предупреждения его о том, что войска все еще не покинули свои линии обороны.

Фашиствующих молодчиков призвали в армию. Расставались они с родными и со знакомыми без слов и б печали, словно уходили не на войну, а только предпринимали увеселительную прогулку. Причем сначала фашистам эти прогулки удались вполне. За два года армия Гитлера разгромила почти всех своих противников на европейском континенте. Фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз. Только с этого момента немцы почувствовали, что значит настоящая война...

Настали тяжелые дни. После Сталинграда немцы потеряли уверенность в своих силах, а после катастрофы на Курской дуге уже мало кто верил в возможность победы армии стран «оси». Вот в это–то тревожное время и состоялось знакомство семей Иммерманов и Вагнеров, которое скоро превратилось в довольно прочный союз. Профессор начал работать в химической лаборатории концерна «Фарбенверке». Вместе с отцом там же устроился на работу Рихард. Не обошли и Фанни. В нее по уши влюбился младший Иммерман. Деспот–отец, в свое время испортивший жизнь старшей дочери, и теперь, не спросясь у младшей дочери, дал согласие на ее брак с Рудольфом Иммерманом. Фанни не нашла в себе силы отказать жениху, но поставила одно условие: «Я не хочу стать молодой вдовой,– твердо сказала она. – Поэтому замуж выйду только после окончания войны». Рудольф вынужден был согласиться, но в свою очередь тоже поставил условие: «Я не хочу лишиться невесты, поэтому до нашей свадьбы ты будешь работать у меня. Думаю, мои потенциальные соперники не посмеют явиться в гестапо за невестой»,– полушутя–полусерьезно предложил Иммерман. Предложение было принято,– и Фанни стала переводчицей гестапо.

Конечно, Фанни имела представление о том, чем занимается политическая полиция. Слухи о жестокости гестапо доходили до нее и раньше, но втайне она думала, что не все слухи заслуживают полного доверия, ибо в книгах довольно часто встречала изложение фактов умышленного распространения различными политиканами всевозможных ложных слухов о своих противниках. Теперь же, когда она сама с головой окунулась в этот омут, для сомнений не осталось места, и она впервые в своей жизни убедилась не только в бесчеловечной жестокости гестаповцев, но и в подлости и аморальности всего фашизма. Она глубоко задумалась над своей судьбой и поняла, что, работая в гестапо даже в должности переводчицы письменных материалов, стала соучастницей творимого там зла. Вот тогда–то у нее возникло желание вместо помощи помешать фашистам творить свои черные дела. К сожалению, она не знала, с чего начать. Конечно, она могла бы умышленно искажать тексты при переводе, но было сомнительно, принесет ли это пользу противникам фашистов. В обществе считается благородным поступком, если кто–нибудь окажет бескорыстную помощь страждущим. Поэтому многие добрые люди в обычное время оказывают материальную и моральную поддержку бедным, а в военное время – военнопленным. Последнее фашистами не поощряется, но доброй Фанни именно этим путем захотелось смягчить свою вину за соучастие в фашистских преступлениях. Решившись на такой смелый шаг, надо было подобрать подходящий объект для приложения усилия. Как раз в это время Рудольф пригласил ее быть толмачом при допросе Турханова.