355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Митри (Дмитрий) Кибек (Афанасьев) » Герои без вести не пропадают (Роман. Книга 2) » Текст книги (страница 1)
Герои без вести не пропадают (Роман. Книга 2)
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 11:05

Текст книги "Герои без вести не пропадают (Роман. Книга 2)"


Автор книги: Митри (Дмитрий) Кибек (Афанасьев)


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]


Библиотека Чувашского Романа

«ЗЕМЛЯ УЛЫПА»

МИТРИ КИБЕК

Вторая книга известного романа чувашского писателя М. Кибека «Герои без вести не пропадают» рассказывает о ратных подвигах партизан в тылу врага в последние годы Великой Отечественной войны. В книге прослеживается дальнейшая судьба главных героев.



ББК 84. Чув. 7

К 38

Печатается по изданию:

М. Кибек. Герои без вести не пропадают.

Роман. Книга вторая.

Москва, Советский писатель, 1978 г.

4803010200–00763_85

М 136(03)–85

© Чувашское книжное издательство, 1985 г.

OCR и правка Macropedro


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Хмурый осенний день. Тяжелые темные тучи низко проплывают над Варшавой, едва не задевая крыши домов, мокрые от холодного дождя. Порывистый ветер срывает пожелтевшую листву, бросает ее на землю, гонит по опустевшим аллеям садов и парков. Одинокие прохожие, зябко поеживаясь, спешат по своим делам. С унылым криком пролетают над Вислой чайки. Наступает тоскливая пора поздней осени.

Прошли три тягостных дня после подавления Варшавского восстания. Тихо в Праге – правобережной части Варшавы. Не рвутся мины, не стучат пулеметы, не строчат автоматы, не стреляют винтовки, замолкла артиллерийская канонада. Над городом не висят немецкие бомбардировщики. Только время от времени мощные взрывы поднимают на воздух целые жилые массивы, театры и дворцы, старинные храмы и ценные памятники архитектуры, которыми так богата левобережная Варшава. Это немецкие саперы, выполняя приказ Гитлера об уничтожении польской столицы, планомерно квартал за кварталом разрушают город.

Части Красной Армии и Войска Польского, с боями продвинувшиеся на запад от Белорусских лесов на 550–600 километров, завершили летнюю кампанию 1944 года и, перейдя к обороне, приступили к подготовке решающей зимней кампании 1944–1945 годов: инженерные войска строят дороги, новые укрепления, транспортные соединения подвозят к фронту боеприпасы и оружие, продовольствие и зимнее обмундирование. Распределяются между отдельными воинскими частями и соединениями прибывающие с тыла новые пополнения, обучаются войска применению новых видов оружия, поступающего на фронт прямо с заводских конвейеров. Словом, все заняты своими будничными, но весьма важными делами.

Советских партизан, переправившихся через Вислу после капитуляции повстанцев под командованием генерала Бур–Коморовского, прежде всего накормили, обмыли, одели, больных и раненых поместили в госпиталь, а остальных временно перевели на казарменное положение. Обычно партизанские отряды после освобождения района их действий подлежат расформированию, бойцы призывного возраста поступают в ряды регулярной Красной Армии, а остальные распускаются по домам, где они, как правило, пополняют кадры партийных и советских работников. С личным составом 1–го Интернационального отряда советских партизан было решено поступить иначе. Отряд этот в течение длительного времени вел успешные бои с фашистами на территории иностранного государства и несомненно приобрел необходимые навыки работы с местными жителями. Этот ценный опыт мог пригодиться и в будущем при развертывании боев по окончательному изгнанию немецких оккупантов из Польши, Чехословакии и Венгрии. Поэтому Штаб партизанского движения распорядился сохранить отряд Турханова как самостоятельную боевую единицу. Командиры и бойцы отряда встретили это решение с энтузиазмом.

Представитель Штаба партизанского движения генерал Барсуков, лично занимавшийся подготовкой и осуществлением всех боевых операций этого отряда, был доволен. Впрочем, иного отношения турхановцев, как называли в штабе бойцов и командиров 1–го Интернационального отряда, и не представлял. Его беспокоило не это, а судьба командира отряда, который по неизвестной причине не переправился через Вислу вместе со своим отрядом. Зная его как дисциплинированного командира, всегда строго выполнявшего все указания начальников, он и в мыслях не допускал, чтобы Турханов без крайней необходимости самовольно остался на том берегу. «Вернее всего, – думал он, – с ним случилось что–то очень важное и серьезное».

Чтобы установить истинную причину его задержки, Барсуков внимательно выслушал всех партизан, причастных к организации переправы. Мнения разошлись. Одни полагали, что Турханов был убит при перестрелке с немецким патрулем, другие думали, что он, будучи раненым, бросился в воду и утонул. Только лейтенант Соколов был иного мнения.

– Турханов жив, – уверенно заявил он. – Такие, как он, и в воде не тонут, и в огне не горят. Вернее всего, он ранен и ждет нашей помощи. Товарищ генерал, разрешите мне ночью с несколькими надежными товарищами переправиться на тот берег. Мы его разыщем, и утром он будет здесь.

Генерал не разрешил.

– Весь левый берег кишмя кишит фашистами. Высадиться туда без подготовки – равносильно прыжку с самолета без парашюта. Зря рисковать не имеем права. Подождем, пока все выяснится, – решил он.

– Можно и подождать, но не будет ли слишком поздно. Сами знаете, в боевой обстановке иногда решают не дни, даже не часы, а минуты и секунды, – никак не мог успокоиться Соколов.

– Все равно спешить не станем. Чтобы помочь Турханову, надо знать, где он находится. Пока мы этим и займемся...

Поисками Турханова они занимались больше недели. Спрашивали у поляков, все еще продолжавших переправляться с того берега, тщательно изучали перехваченные немецкие радиограммы, просматривали все материалы, которыми располагала служба подслушивания телефонных переговоров противника, допрашивали пленных, читали вражеские газеты, но никаких дополнительных сведений о Турханове собрать не удалось.

– Ничего не поделаешь, – вздохнул Барсуков, – придется занести его в список без вести пропавших.

– Занести в список можно и даже нужно. Таков уж порядок. Но все равно я буду искать его всегда и всюду. И обязательно узнаю все о нем, ибо герои без вести не пропадают, – заявил Соколов.

– Если найдете? – внимательно посмотрел на него генерал. – А может, он находится во вражеском плену?

– Вызволю из плена, – уверенно заявил молодой лейтенант. – Надеюсь, вы поможете мне в этом.

Барсуков задумался. Перед ним предстала вся необыкновенная – жизнь этого замечательного человека: служба в кавалерийском училище, героический подвиг на полях гражданской войны в Испании, побег из франкистской тюрьмы, удачные операции против немецких провокаторов на Ближнем Востоке во время Тегеранской конференции руководителей трех союзных держав... Удача сопутствовала ему во всех делах. Неужели его жизнь оборвалась на берегу Вислы?

– Я согласен с вами, – сказал генерал. – Если он действительно попал в беду, мы его вызволим. Думаю, что он действительно угодил в руки фашистов. Когда установим его местонахождение, пошлем на выручку специальную группу из самых верных и преданных нашему делу людей. Возглавлять группу поручим вам. Группу эту надо укомплектовать, обучить и только после тщательной подготовки высадить в том районе, где содержится под стражей наш дорогой товарищ. Пока я выясню его местопребывание, вы подыщите подходящих людей. Человек десять подберите из партизан. Остальных придется искать среди военнопленных.

– Немецких?

– Да, ранее служивших в немецкой армии, но не обязательно немцев. Нам понадобятся чехи, словаки, австрийцы, ну, вероятно, и сами немцы. Свяжитесь с руководителями антифашистских организаций военнопленных. Они помогут найти таких людей, которые не только ненавидят нацистов, но и готовы сражаться с ними с оружием в руках.

– Эх, нет со мной моих верных друзей Яничека и Кальтенберга! – тяжело вздохнул Соколов. – Как бы мне пригодились они в будущих боях.

– Не отчаивайтесь, – успокоил его генерал. – Верные люди найдутся. Полагайтесь больше на коммунистов и тех, которые лично пострадали от фашизма.

– Так сказать, на своей шкуре испытали все прелести нацистского рая, – улыбнулся Соколов.

– Теперь поговорим о ваших личных делах. Кажется, вы женились в Варшаве? – спросил генерал.

– Да, было такое дело. Она у меня полька по национальности и со вчерашнего дня поступила на службу в Войско Польское. Там будет работать в военном госпитале. Так что с личными делами у меня все в порядке.

– А посетить родственников не желаете? – внимательно посмотрел на него генерал.

Соколов отрицательно покачал головой.

– Пока не выручу из беды своего командира, я не могу отвлекаться, – сказал он.

– Вот это правильно, – одобрил его решение Барсуков. – Тогда приступим к делу.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Огненный шквал, внезапно обрушившийся на немецкие позиции, бушевал недолго. Скоро в предрассветной серой мгле наступила такая тишина, словно на всей набережной польской столицы от Чернякова до Жолибожа не осталось ни единой живой души. Но это была только иллюзия. Подобно тому как всевозможные твари, застигнутые внезапной бурей, забиваются в свои щели, а после бури снова вылезают оттуда, фашистские вояки, успевшие укрыться, как только перестали рваться снаряды и мины, покинули свои убежища. Первыми, как и положено, поспешили санитары. Прислушиваясь к чуткой тишине, они направились туда, откуда доносились приглушенные стоны раненых. Двое из них подошли к самому берегу реки. На влажном песке почти рядом лежали три человека. Двое из них были одеты в немецкую форму. Эти не подавали никаких признаков жизни. Третий, одетый в кожаное пальто, в тот момент, когда подошли санитары, сделал слабую попытку расстегнуть воротник рубашки, но пальцы не слушались его, и рука бессильно опустилась на землю. При этом раненый несколько раз отчетливо произнес слово «пить».

– Постой, Мартин, – предостерегающе поднял руку одни из санитаров. – Что он бормочет?

– Говорит по–русски. Кажется, просит воды. Интересно, как он очутился здесь? – удивился второй санитар.

– Должно быть, из бригады Каминского. Ведь власовцы тоже помогали нам подавить Варшавское восстание. Ну–ка посвети.

Тот, которого назвали Мартином, зажег карманный фонарик, и яркий свет выхватил из серой мглы человека с мертвенно–бледным лицом. Очевидно, он был без сознания, ибо никак не реагировал на свет.

– Э–э, браток, – удивился немец. – Это не власовец, а настоящий красный. Видишь, сколько орденов нацепил. Вот это – орден Ленина, главный у них орден, а это – медаль «Золотая Звезда». Русские награждают ею своих героев.

Мартин распахнул полы кожаного пальто раненого и рукой пошарил по его груди.

– Глянь–ка, тут еще много наград. Вот повезло нам! Давай поделим их поровну. Золото пригодится нам, а героя, чтобы не жаловался, пристрелим, – предложил он.

– Можно и пристрелить, – согласился его напарник, но усомнился, когда увидел погоны русского. – Впрочем, нельзя спешить. Видишь, это не простой солдат, а полковник. Кто знает, может, он пригодится нашему командованию. Давай понесем его в перевязочную. Пусть там решат, что с ним делать.

– Как хочешь, – Проворчал Мартин.

После этого санитары тяжелораненого. Турханова (а это был он) положили на носилки и понесли в полевой госпиталь.

В хирургическом отделении немецкого госпиталя в ту ночь дежурили врач Флеминг и. медсестра Элизабет Штокман. Они должны были решить судьбу Турханова. Познакомимся с ними ближе.

В конце двадцатых и в первой половине тридцатых годов нашего столетия в медицинских журналах разных стран не раз появлялись сообщения о блестящих хирургических операциях на сердце и легких, сделанных знаменитым австрийским хирургом, профессором Венского университета, почетным членом королевского общества Великобритании, почетным академиком академий наук многих стран, доктором медицинских наук Эрихом Флемингом. Слава его росла вместе с числом спасенных им человеческих жизней. Его любили простые люди, уважали коллеги, им гордились австрийцы. Но начиная с 1938 года, когда Австрия насильственно была присоединена к фашистской Германии, неожиданно закатилась и его звезда.

Профессор Флеминг никогда не увлекался политикой. Более того, он был убежден в несовместимости политической деятельности с научной. Но после аншлюса, вопреки своему желанию, он очутился в гуще политических страстей. Началось это так. Нацисты предложили ему уволить из своей клиники всех врачей и медицинских сестер еврейской национальности. Он не подчинился, мотивируя тем, что своих помощников он подбирает не по национальному признаку, а по их деловым качествам. Фашисты настаивали на своем. Флеминг с негодованием отверг их требование, пригрозив отставкой, если не оставят его в покое. Как и можно было догадаться, в борьбе победителями вышли нацисты. Часть сотрудников Флеминга вскоре очутилась в концлагере, а остальные выехали за границу. С того момента непокладистого ученого стали называть «красным», не допускали его к участию в различных конференциях и симпозиумах, не выпускали в зарубежные страны и запретили принимать у себя коллег из других стран. О нем перестали писать в газетах и журналах, умышленно замалчивали его успехи и достижения в теории и практике хирургии. Ученого с мировым именем третировали на каждом шагу. Общество хирургов по настоянию фашистов не переизбрало его своим вице–президентом на очередной срок, но работы профессора не лишили, наоборот, даже добавили. Когда кто–нибудь из фашистских главарей нуждался в квалифицированном лечении, то старался попасть в клинику Флеминга, а не тех из его коллег, которые с легкостью необыкновенной приняли фашизм и в своей практической деятельности начали руководствоваться не наукой, а расистской теорией. Впрочем, это никого не удивляло: ведь даже самому убежденному гитлеровцу не хочется умереть, и, когда имеется выбор, он предпочитает лечиться у настоящего врача, пусть он даже будет антифашистом.

В 1939 году, когда Гитлер развязал вторую мировую войну, многие врачи Германии были мобилизованы в армию и работали в военных госпиталях. Доктор Флеминг оказался в их числе. Как и другим профессорам, ему присвоили звание полковника медицинской службы и назначили ординатором хирургического отделения одного из госпиталей. Тут он проработал почти четыре года. За это время он добился выдающихся успехов в области грудной хирургии. В руках этого изумительного мастера обыкновенный скальпель совершал чудеса. Благодаря неутомимой деятельности Флеминга не один десяток тяжелораненых, обреченных на верную гибель, остался в живых, а многие из них даже снова возвратились в строй. Если учесть, что на операционный стол к профессору Флемингу главным образом ложились высшие офицеры армии и флота, в спасении которых было особенно заинтересовано командование, то ценность Флеминга как хирурга приобретала особое значение. Поэтому, хотя он по–прежнему оставался чуждым нацистской идеологии и этого ни от кого не скрывал, руководители медицинского ведомства вплоть до последнего времени в открытый конфликт с ним не вступали. Но в 1944 году чаша терпения начальства переполнилась: антифашистские высказывания профессора были приравнены к пораженческой агитации, подрывающей боевой дух вермахта, и Флеминг очутился на восточном фронте.

Следует отметить, что в судьбе этого незаурядного человека немаловажную роль сыграла медсестра Элизабет Штокман. Эта худощавая женщина с маленьким птичьим лицом, на котором злобно сверкали два огромных серых глаза, была родом из Баварии. Ее мать, содержательница табачной лавки, до сих пор проживала в Мюнхене, а отец погиб еще в годы первой империалистической войны под Верденом. Муж Элизабет не вернулся из Испании, где он сражался против республиканцев на стороне мятежников.

Вдова кайзеровского майора воспитала свою дочь в духе ненависти к другим народам. «Отца твоего убили французы, брата вместе с подводной лодкой потопили англичане, дядя не вернулся с русского фронта, второго брата после мировой войны затравили евреи, и он вынужден был застрелиться, – напоминала она при каждом удобном случае. – Все народы Европы ненавидят немцев. И пока мы не истребим их как таракашек, житья нам не будет. Запомни это, доченька, и постарайся отомстить врагам нации».

Элизабет не забыла. Особенно сильно возненавидела она другие народы после того, когда получила извещение в черной траурной рамке о смерти своего мужа, самолет которого был сбит в небе Испании истребителями интернациональной бригады. Тогда она решила, что для победы над врагами одной ненависти к ним мало, надо лично участвовать в борьбе. С этой целью Элизабет поступила в национал–социалистскую партию. В то время в фашистской Германии шло быстрое развертывание современной массовой армии на базе рейхсвера, количественно и качественно вполне достаточной для развязывания новой захватнической войны в Европе. Призывы поступать в вооруженные силы следовали один за другим. Элизабет Штокман, работавшая в то время старшей медицинской сестрой в хирургическом отделении местной больницы, добровольно пошла в армию и стала служить в такой же должности в одном из военных госпиталей, дислоцированных в Вене. Ее усердие и преданность идеалам нацизма скоро были замечены новым начальством. А так как, не все военнослужащие отличались такой преданностью, а многие даже выражали свое недовольство милитаристской пропагандой в армии, то фашисты не преминули вовлечь Элизабет в свои грязные дела. Так она стала платной осведомительницей гестапо. Ей вменили в обязанность следить за персоналом госпиталя и регулярно доносить о политически неблагонадежных сослуживцах. Не прошло и месяца, как один за другим были уволены из госпиталя два врача, слывшие среди своих коллег либералами, а одна медсестра, обвиненная в распространении «марксистской заразы», исчезла в застенках гестапо.

Со временем Элизабет приобрела богатый опыт слежки. Если в начале своей деятельности она довольствовалась пассивным подслушиванием чужих тайн, то постепенно начала провоцировать своих собеседников на антифашистские высказывания, с тем чтобы тут же доносить на них своему шефу. Надо заметить, что среди медиков, считавших себя людьми самой гуманной профессии, недовольных существующими порядками в гитлеровской Германии было особенно много. Одни из них свое недовольство скрывали от постороннего внимания, у других оно прорывалось в доверительной беседе со знакомыми. Штокман умела втереться в доверие и выпытывать сокровенные мысли собеседника, сочувственно поддакивая ему в его скользких высказываниях. Ее способности были оценены по достоинству, и в 1941 году она была приставлена к профессору Флемингу официально в качестве старшей медсестры, а неофициально – в качестве провокатора и доносчика. Плохо пришлось бы невоздержанному Флемингу, если бы фашисты не нуждались в таких опытных хирургах, как он. Это обстоятельство не раз спасало его от ареста и расправы. Впрочем, профессор знал себе цену и, пока шла война и в его операционную доставляли все больше и больше тяжелораненых полковников и генералов, за свою личную безопасность особенно не волновался. Поэтому, хотя и понимал, с кем имеет дело, свои сокровенные мысли не таил от Элизабет, а, наоборот, открыто, умышленно дразнил ее излишнее любопытство порою такими опасными мыслями, которые и сам не всегда разделял. Но когда–нибудь всему наступает конец. Терпению фашистского начальства тоже пришел конец. В 1944 году, когда развернулись кровопролитные бои сначала в советской Белоруссии, а затем в восточной части Польши, по указанию свыше его перевели в один из госпиталей, который находился в Варшаве. Весть о своем переводе во фронтовой госпиталь Флеминг воспринял довольно спокойно. «Надоело мне трудиться под надзором гестаповской ищейки. Может быть, на фронте буду дышать более свободно. По крайней мере хотя бы временно избавлюсь от фрау Штокман», – подумал он. Но каково же было его удивление, когда в самолете, отлетающем в Варшаву, рядом с собой он увидел смертельно надоевшую Элизабет Штокман.

– Вот чудеса! – не скрывая своего разочарования, воскликнул профессор. – Меня посылают умереть за мою политическую неблагонадежность. За вами, кажется, такого недостатка не наблюдалось. Скажите, пожалуйста, за какие провинности отправляют вас в это пекло?

– Что вы говорите, герр профессор! – укоризненно покачала головой фрау Штокман. – Разве на фронт посылают в виде наказания, не выполнять свой долг перед фюрером, чтобы защищать фатерлянд от нашествия варваров? По крайней мере, я сама попросилась в действующую армию.

Флеминг насмешливо посмотрел на нее:

– О, вы очень счастливы, моя прелесть. Вы погибнете за своего фюрера. Но скажите на милость, ради чего мне предстоит сложить свою несчастную голову?

– Если нам суждено погибнуть, то все мы погибнем за великого фюрера, – торжественно произнесла фашистка.

– Благодарю за разъяснение, – насмешливо склонил голову профессор. – Слава богу, теперь знаю за что умирают люди, и свою смертушку могу встретить совершенно спокойно. А вы, фрау Штокман?

Элизабет не ответила. Хотя она и храбрилась, но, с тех пор как в гестапо ей предложили «добровольно» попроситься на фронт, чтобы продолжать слежку за непокорным профессором, у нее кошки скребли на сердце, а напоминание о смерти окончательно расстроило ее. Она, чтобы скрыть слезы, отвернулась от профессора и устремила свой взор вниз, где проплывали деревни и города милого ее сердцу «тысячелетного рейха».

Однако от наблюдательного взора трудно было скрыть свое мрачное настроение. Флеминг заметил крупные капельки на ее ресницах. «Ага, храбрый воин в юбке, – подумал он. – Значит, не хочется умереть за великого фюрера? Что ж, этому можно только посочувствовать. Пока злая старушка с косой только мерещится тебе, посмотрим, как ты запоешь, когда она действительно протянет свои костлявые руки».

Прошло полчаса. Профессор углубился в чтение последнего номера журнала, выпускаемого обществом хирургов, который он захватил с собой в дорогу. Это раздражало Элизабет.

– Удивляюсь, как вы можете читать в такой обстановке? – пробурчала она.

– Привычка, милая моя, привычка. Всю свою сознательную жизнь по крупицам собираю знания в надежде использовать их на благо страждущим. Не могу же изменить эту привычку лишь потому, что отправили меня умирать за фюрера.

Медсестра с ненавистью взглянула на него:

– Герр профессор, я знаю, что вы ненавидите меня. На службе, возможно, я действительно не нравлюсь вам. Но теперь–то мы не на работе. Будьте хоть теперь ко мне милостивы как к женщине. Скажите, пожалуйста, неужели на фронте нас действительно ожидает неумолимая смерть? – изменившимся голосом спросила она.

– Смерть преследует немцев везде. Нет покоя и в глубоком тылу. Союзная авиация почти каждую ночь появляется над Германией. От грохота зениток и взрывов тяжелых бомб люди лишились сна, а многие и жизни. Так что сетовать на невзгоды не приходится.

– Вы вот говорили, что всю жизнь собираете знания по крупицам. Среди них, очевидно, имеется и такое знание, которое поможет избавиться от гибели на фронте. Мне всего тридцать один год, и я еще хочу жить. Научите, как мне быть?

Флемингу хотелось предложить ей при первой же возможности сдаться в плен, ибо он был убежден, что только плен может гарантировать жизнь во время войны. Но такой совет гестаповской осведомительнице мог слишком дорого обойтись ему самому, поэтому он благоразумно промолчал.

– Скажите хоть, неужели русские в самом деле так сильно ненавидят нас? – никак не могла успокоиться Элизабет. – Неужели они не пощадят даже женщин? Это же так жестоко.

– А за что им любить и щадить нас? Разве мы не начали войну и не принесли в их дом столько горя и страдания? Разве не наши солдаты три года подряд топчут их поля и огороды, жгут города и села? Мы посеяли ветер, а теперь вот пожинаем бурю. Таков закон справедливости.

– Все равно они не посмеют убивать нас, медиков. Врачи и другие медики на войне находятся под защитой Женевской конвенции о законах и обычаях войны. Должна же Советская Армия соблюдать статью этой конвенции о медиках.

– Будем надеяться, – пробормотал профессор.

– Герр профессор, вы слыхали что–нибудь о партизанах? Говорят, что они не берут пленных. Неужели это правда?

– Не знаю, милая, не слыхал, но думаю, что им некогда возиться с пленными.

– И с медиками?

– Для них все немцы в военной форме – фашисты, а фашистов они действительно ненавидят лютой ненавистью.

Элизабет даже побледнела от страха.

– Какой ужас! – вздрогнула она. – Как вы полагаете, в Польше тоже имеются партизаны или они воюют только в России?

– Думаю, в Польше их не меньше, чем в других оккупированных нами странах. За последнее время лично мне довелось оперировать двенадцать тяжелораненых, доставленных из Польши. Восемь из них были ранены партизанами из засады, двое подорвались на их минах, только двое остальных пострадали в воздушном бою с советскими истребителями.

Штокман сама знала об этом, так как лично присутствовала на всех операциях, но просто не придавала значения, где и кем были ранены их пациенты. Теперь поняла, что труднее всего будет избегать партизанской пули, и впервые пожалела, что добровольно пошла в армию...

Вот от каких людей зависела теперь судьба советского полковника Турханова.

Когда дежурная сестра узнала о доставленном в хирургическое отделение раненом советском полковнике, она гневно обрушилась на санитаров.

– Вы с ума сошли! – воскликнула она своим визгливым голосом. – В нашем госпитале лечатся немецкие офицеры, а вы притащили русского. Сейчас же выбросьте его вон!

Флеминг в это время сидел за письменным столом и составлял сводку о работе хирургического отделения за время своего дежурства. Услышав голоса, он вышел из своего кабинета и вошел в операционную.

– В чем дело? – строго спросил он санитаров, которые уже собирались унести раненого.

– Доставили русского полковника, а сестра приказывает выбросить его на улицу. Мы бы сами оставили его там, где нашли, но у него много орденов и медалей, и мы решили, что он не простой смертный, а важная личность. Такими обычно интересуются в разведотделе, поэтому подумали, что вы приведете его в сознание и передадите куда нужно, – постарался оправдаться старший из санитаров.

– Правильно поступили! – одобрил профессор. – Дайте мне его документы.

Санитар вручил профессору целую пачку бумаг. Профессор не стал их читать, а просто сунул в свой карман и сразу же занялся раненым – пощупал пульс, осмотрел глаза, раны.

– Нужна срочная операция. Фрау Штокман, приготовьте все необходимое! – строго приказал он сестре.

– Но, герр профессор, это же наш враг, неужели мы должны спасти его? – возмутилась сестра.

– Не рассуждать! – тоном, не допускающие возражений, прервал ее врач. – Делайте, что приказано!

Так еще никто не разговаривал с фрау Штокман. Она обиделась и надула губки, но не посмела ослушаться. К тому же инструкция гестапо требовала от тайных осведомителей никогда не противоречить старшим, а, наоборот, всячески завоевывать их доверие. Вспомнив об этом, она сразу же поспешила выполнять указание своего начальника.

Состояние Турханова было тяжелое. Пуля, прошедшая через легкое, причинила ему такие травмы, что, будь на месте Флеминга другой хирург, он не стал бы терять времени на безнадежное дело. К счастью, профессор Флеминг был не из тех, которые пасуют перед трудностями. Сложность предстоящей операции никогда не пугала его, а, наоборот, вливала новые силы, и он в таких случаях всегда принимался за дело с еще большей настойчивостью. Так случилось и на сей раз, и он сделал одну из самых блестящих своих операций.

– Благодарю вас, фрау Штокман, вы ассистировали превосходно! – похвалил он сестру, закончив операцию. – Мы свое сделали, а остальное доделают время и господь бог. Ему же сейчас больше всего нужен покой. Поэтому поместите его в отдельную палату и распорядитесь, чтобы одна из сестер неотлучно находилась при нем.

– Не понимаю, к чему такие исключительные заботы? – недовольно пожала плечами сестра.

– Потом поймете, а пока поступайте так, как я сказал...

Штокман подчинилась. В схватке между деятелем науки и осведомителем гестапо победу одержал первый. Но борьба на этом не закончилась. Как и предполагал Флеминг, сестра не примирилась со своим поражением, а сразу же после смены с дежурства обо всем донесла уполномоченному гестапо. Профессора вызвали к шефу госпиталя, не дав даже отдохнуть после ночного дежурства. Увидев в канцелярии кроме главного врача еще и офицера СД, профессор сразу же догадался, кому он обязан таким вниманием начальства. Действительно, после взаимных приветствий разговор сразу же перешел на необычное событие этой ночи.

– Говорят, герр профессор, вы сегодня оперировали советского офицера. Так ли это? – уставился на него шеф своими мутными глазами.

– И не просто оперировали, но и приняли его в госпиталь, предназначенный для лечения наших офицеров, – добавил офицер СД.

– Да, герр штурмбанфюрер, он принял врага в немецкий госпиталь. Но это еще не все. Он позаботился о создании особых условий для русского офицера, поместив его в отдельную палату. Я вас не понимаю, дорогой коллега, как вы осмелились нарушить официальное запрещение и так необычно содержать пленного? – распаляясь все больше и больше, спросил шеф.

Предвидя подобный допрос, Флеминг заранее подготовил нужные ответы, поэтому, несмотря на возбужденный тон своего начальника, он остался совершенно спокойным, или, по крайней мере, таким он показался своим собеседникам.

– Правила приема в военный госпиталь мне хорошо известны, и я никогда не забываю их, – твердо сказал он. – Но, как говорится, нет правил без исключений. Случай с русским офицером, по–моему, относится к исключению.

Шеф госпиталя и офицер СД переглянулись между собой, потом внимательно посмотрели на хирурга.

– Объясните.

Флеминг начал с описания раны Турханова, пересыпая речь научными терминами, правильно рассчитывая на то, что офицер СД не поймет сути дела. Так оно и случилось.

– Нельзя ли попроще? – попросил он.

– Как видите, рана была не обычной, следовательно, и операция предстояла не обычная, – не отвечая штурмбанфюреру, продолжал Флеминг. – Как правило, с подобными повреждениями легких человек редко выживает, и то только в исключительных случаях, когда оперирует опытнейший хирург в стационарных условиях. В полевой хирургии подобные раны считаются безусловно смертельными.

– Да, в полевых условиях мы бессильны помочь раненому, – подтвердил начальник госпиталя.

– Я много думал об этом. Мне давно хотелось, чтобы из борьбы со смертью в подобных случаях, даже в полевых условиях хирург вышел победителем. Поэтому тщательно изучил теорию и практику применительно к данному случаю повреждения легких и решил внести ряд изменений в методику производства операций. Если бы предлагаемый мною способ операции имел успех, мы спасли бы многих воинов фюрера. Но сами знаете, всякое новшество требует подтверждения практикой. Экспериментировать на своих я не мог, а тут как раз подвернулся вражеский офицер именно с такой раной, которая нужна была мне для проверки нового метода.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю