Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Конец агента №113

«Мышонка» тоже арестовали.

Приступая к допросу, Воробьёв думал о том, зачем рискуют жизнью казимирчуки, евдокимовы и им подобные? Что движет ими? Ведь идёт уже двадцать третий год Советской власти. Страна и наш социалистический строй крепки как никогда! Как не понимают они, что, пытаясь плыть против течения, обязательно будут смыты. Значит, они верят, что скоро наступит конец Советской власти, что Гитлер завоюет нашу страну? Глупцы! Бывали уже наполеоны!.. А другого объяснения действиям врагов не найти.

Казимирчук «раскололся» на первом же допросе.

– Вам придётся писать много – целое сочинение, – сказал ему Воробьёв. – И в нём должны быть такие главы: Почему первый «Кречет» сгорел ещё в цеху? Почему и как произошла авария в полёте со вторым «Кречетом»? И, наконец, заключительная глава: Как вы готовили уничтожение третьего «Кречета»? Как видите, мы всё знаем, и поэтому пишите правду, только правду...

...На один из первых допросов Казимирчука был приглашён для очной ставки Соколов. Идя по длинному и гулкому коридору Наркомата, Соколов неожиданно увидел Бабкина. К его удивлению, ведущего инженера не держали за руки конвоиры. Он шёл один, уверенно ступая по ковровой дорожке, и даже улыбался, что случалось с ним редко. Бабакин слегка кивнул головой «вахтёру Петрову».

Соколов полагал, что ведущий инженер «Кречета» сообщник «Мышонка». Он давно был у него на подозрении. Не кто иной, как Бабакин, вертел в руках злополучный датчик и разрешил его ввинтить.

Обо всём этом Соколов рассказал Воробьёву.

Тот улыбнулся:

– Это вы зря, Юрий Александрович! Инженер Бабакин – очень правильный товарищ. Смею вас уверить.

На допросе Казимирчука выяснилась причина взрыва в небе. Оказывается, перед стартом Казимирчук сумел заложить под запасной бензиновый бак взрывчатку и хитроумную мину замедленного действия. Диверсант полагал, что обычный взрывной механизм с часами для этой цели не годится. Как бы тихо ни тикали часы, их можно услышать. Поэтому была сконструирована особого рода «адская машина», соединённая со стрелкой альтиметра – прибора, показывающего высоту, на которой идёт самолёт. Она включалась на высоте в десять тысяч метров, а при снижении до четырёх километров происходило замыкание и... взрыв. Чтобы заставить экипаж «Кречета» снизиться на середине своего маршрута, вредитель подстроил кислородный голод – недодал в баллоны газа и сменил манометры.

– Отчего на полпути? – поинтересовался полковник.

– Я считал, что катастрофа должна произойти где-нибудь между Сахалином и Камчаткой. Самолёт упал бы в море, и... концы в воду.

– Почему же «Кречет» взорвался уже над материком?

– По моему подсчёту кислорода на его борт было дано столько, что хватило бы только до Охотского моря. Я не учёл лишь одного – что они будут продолжать полёт на высоте большей, чем четыре тысячи, и при недостаче кислорода.

– Теперь расскажите, как вы готовили взрыв нового «Кречета»? – строго велел Воробьёв.

– Вы же сами знаете. – Казимирчук ткнул пальцем в лежавший на столе датчик с левого бака «Кречета».

– Ну, не всё! Рассказывайте! – потребовал полковник.

– Взрыв произошёл бы на высоте четыре тысячи метров от этой вот штучки, соединённой с альтиметром.

– Её вам передал агент иностранной разведки, известный под именем Евдокимова?

Казимирчук молча кивнул головой.

– Но и этот взрыв произошёл бы не над морем, а над сушей? – продолжал спрашивать Воробьёв. – И вам уже нельзя было надеяться на «концы в воду».

– На этот раз нам было всё равно. Мы спешили. Ещё одна авария с «Кречетом» – и, вероятно, машину не пустили бы в массовое производство. Её, так сказать, опорочили бы неприятные происшествия...

Соколов увидел ещё один раз и того, кто чуть не отправил его на тот свет. В кабинете следователя произошла очная ставка с «убитым» таёжным спутником. Выяснилось, что раненный выстрелом в правую лопатку, Евдокимов потерял на время сознание, а когда очнулся, у потухшего костра не оказалось ни Соколова, ни сапог... Он сделал себе перевязку. Отлежавшись немного, Евдокимов пошёл к речке, стараясь держаться того же направления, по которому пробирался Соколов. Следы лётчика вели прямо в воду. Евдокимов не сомневался, что больной, измученный, к тому же – раненый человек утонул при попытке переплыть через реку.

Евдокимов пошёл вверх по течению. Ступать босыми ногами по земле было больно, и он зашлёпал по воде, благо у берегов она была ниже колена. Вода охлаждала и успокаивала, дно было мягкое, глинистое. К тому же, не вредно замести следы, решил опытный диверсант. Неподалёку от районного центра стояла одинокая хижина пасечника. Старик пчеловод, не задавая лишних вопросов, приютил путника, который пообещал отремонтировать старые ульи. Поправившись и пополнив свои запасы, Евдокимов ушёл к ближайшей станции железной дороги.

...Воробьёв выполнил своё обещание. После очной ставки он сказал Соколову:

– Спешить вам теперь, вроде некуда. Охрана завода обойдётся и без вахтёра Петрова. Познакомьтесь с биографией, подлинной, а не вымышленной, этого негодяя. – И он протянул несколько отпечатанных на машинке листов. – Особое внимание обратите на то, что подчёркнуто красным карандашом. Это его признание!

Как и следовало ожидать, Петра Ивановича звали иначе. Он был Павлом Сергеевичем Колючкиным. Его отец, молодой разбитной подрядчик в уездном городе, женился на купеческой дочке, взяв большое приданое, и многократно умножил капитал, когда через город стали прокладывать железную дорогу. Он так разбогател на выгодных подрядах, что к тридцати годам купил у графа Курнакова большое имение в Курской губернии. В этом имении в тысяча восемьсот девяносто девятом году и родился Павел. В шестнадцать лет окончил гимназию. Собирался в университет, хотя отец и отговаривал, хотел, чтобы он поскорей занялся делами. У Колючкина было тогда уже два отличных имения, конный завод, лесопилки, десять доходных домов в Петербурге. И всё это досталось бы сыну, если бы не революция.

Колючкиным удалось переехать в Польшу. Там у них тоже было кое-что из недвижимого имущества. Павел поступил в Варшаве в технологический институт, изучал двигатели внутреннего сгорания. Евдокимов-Колючкин показал, что ещё в 1933 году, когда Гитлер пришёл к власти, его отец начал особенно упорно твердить сыну: «Ты должен отомстить за меня и за себя». Но прежде чем ему доверили разведывательную работу, Колючкин длительное время овладевал профессиональными шпионскими навыками, изучал фотографию, оружие, радиоаппаратуру, методы диверсионной работы. Потом он должен был «омужичиться» – научиться исполнять крестьянскую работу, говорить деревенским языком. Требовали даже, чтобы он женился на какой-нибудь бедной крестьянской вдове. Он неплохо научился плотницкому делу, и пока ему подыскивали в Польше невесту, наловчился самостоятельно рубить избы.

Жену он уговорил бежать с ним в Советскую Россию. По его настоянию она уже давно вела переписку с родными на родине в деревне под Рязанью. «Если нас задержат польские пограничники, – говорил Евдокимов жене, – будет плохо, а советские – очень хорошо. Ты документами докажешь, что твой муж Ян сражался в Красной Армии за Советскую власть...» Конечно, так и вышло. Польскую заставу беглецы прошли легко, а советские пограничники их задержали.

Жене Евдокимова разрешили поселиться у родителей в селе, а его за самовольный переход границы, как и следовало ожидать, отправили на три года в лагерь на Колыме. Попал он на золотые прииски. Но в лагере Евдокимов-Колючкин не задержался. Он быстро выдвинулся в число лучших работников, и ему стали засчитывать за каждый проработанный день – два. Через полтора года он приехал к жене в колхоз, где она была дояркой, и стал плотничать, часто отправляясь на «заработки».

Далее шли строчки, подчёркнутые красным: «Не сопляк я. И не хочу трудового, спокойного, нищенского счастья. Я скоро буду не только по-прежнему богат, но и удовлетворён тем, что отомстил за отца, которого уже нет в живых, за всю нашу семью. И поможет нам в этом Германия и Адольф Гитлер...»

– Поэтому вы стали агентом номер 113? – спросил следователь.

– И поэтому! – отвечал Колючкин.

Его «заработки» были связаны с самолётостроительными заводами. Он стал «специалистом» по авиации.

Осенью тридцать девятого года он пробирался за границу с добытыми им чертежами одного авиационного прибора. Чуть ли не кругосветное путешествие совершил. Переходил, точнее – переползал границу в Белоруссии, а прилетел обратно из Японии. В Токио в течение трёх месяцев проходил краткосрочные курсы «повышения квалификации».

Евдокимов-Колючкин побывал в «третьем рейхе» и заключил сделку с гитлеровцами.

Вернувшись в Москву, агент №113 с трудом, правда, возобновил некоторые связи и встретился с Казимирчуком...

Ошеломлённый прочитанным, Соколов долго сидел молча. Так вот каким заклятым и страшным врагом оказался случайно встреченный им «таёжный плотник»! Дважды тот пытался лишить Соколова жизни, и оба раза оказывался побеждённым. Прямо чудо какое-то!

Воробьёв вернулся в кабинет. Казалось бы, можно поставить точку; закончить сразу несколько дел – о шпионах-парашютистах, о двух катастрофах и о готовящейся третьей. Но как быть с Соколовым? Разве можно сбросить его со счёта? Конечно, проще всего было сообщить о воскресении лётчика. Так предлагал капитан Сёмушкин, но Воробьёв с ним не согласился.

Старый чекист всем сердцем сочувствовал несчастному лётчику. Он понял, что ему, ещё недавно сильному, умному, удачливому, невозможно вернуться в прежнюю жизнь жалким беспомощным уродом. Ему трудно, ох как трудно, жить в добровольном изгнании. С решением Соколова можно было не соглашаться, но нельзя было не считаться с ним. Как же помочь ему?

Воробьёв верил, что придёт день, и Соколов сам вернётся в большую жизнь. Время покажет, когда и как это случится. А пока по настоянию полковника Соколов начал лечиться в санаторном отделении.

...В палатах было очень чисто и уютно: всюду – на столах, окнах и на полу – стояли цветы. Соколов сразу узнал обстановку санаторного отделения. Он уже однажды отдыхал здесь после аварии на Дальнем Востоке, когда получил сотрясение мозга. Лётная медицинская комиссия отправила его сюда на окончательное исследование. Врачи Должны были установить, можно ли после травмы допустить его к полётам. Любопытное совпадение: его поместили в ту же самую отдельную палату, в которой он когда-то лежал.

С ним долго беседовал главный врач больницы, известный профессор-психиатр Фрол Тимофеевич Стрельников. Он, к счастью, не узнал в нём лётчика, которого раньше лечил.

– Вы должны отдыхать, – сказал профессор. – Читайте весёлые рассказы, плюс – кой-какие процедуры.

Здоровье Соколова шло на поправку. По вечерам он играл в шахматы с другими больными и, к своему удовольствию, легко их обыгрывал. Достойного противника он нашёл в лице лётчика Владимира Михайловича Девяткина.

Во время боёв с белофиннами в двухмоторный бомбардировщик Девяткина угодил зенитный снаряд. Штурмана убило, а лётчика тяжело ранило. Выбраться из кабины с парашютом у него не хватило сил. А тут ещё один мотор вышел из строя. Лётчик, теряя сознание, из последних сил старался на одном моторе перетянуть машину через линию фронта. На высоте в триста метров самолёт пересёк окопы. Навстречу плыл лес. Больше Девяткин ничего не помнил. Очнулся в госпитале.

Начались скитания по врачебным кабинетам. К полётам его так и не допустили. Отдел кадров Военно-воздушных сил назначил Девяткина начальником только что созданной школы авиамехаников. Это его не удовлетворяло, он был молод, стремился летать и чувствовал себя совершенно здоровым. «Никаких заскоков», как он выражался, у него не было. Поэтому он настойчиво добивался, чтобы его признали годным к лётной работе. Комиссия направила его на исследование в ту же больницу, в которой находился Соколов.

Профессор Стрельников, заметив, что больные быстро подружились, поместил их в одну палату.

На вопрос Девяткина, чем он занимался до болезни, Соколов, опустив глаза, ответил:

– Думал когда-то стать преподавателем. Кончил курсы по двигателям внутреннего сгорания. Но обстоятельства сложились не в мою пользу.

– А что будешь делать, когда выпишут отсюда?

– Не знаю.

– Может, пойдёшь работать ко мне в школу – здесь же, в Москве? Смог бы преподавать?

Соколов пожал плечами.

– Диплом есть?

– Был.

Вскоре в больницу приехал Воробьёв. В кабинете главного врача он познакомился с Девяткиным.

– Буду говорить с вами откровенно, – сказал он лётчику, – мне и профессору поручено взять шефство над Петровым. Профессор со своей стороны сделал всё, что от него зависело. Со своей стороны я тоже хочу кое-что сделать для Петрова. Но прежде чем решить, как ему помочь, хочу посоветоваться с вами. Не смогли бы вы взять его к себе в школу? У него нет ничего, кроме паспорта...

Девяткин лишних вопросов не задавал.

– Понимаю, товарищ Воробьёв. Мы с Петровым долго беседовали на эту тему.

– Вот и отлично. И могу вас обрадовать: профессор сказал, через полгода будете летать.

– Спасибо! Это моя мечта, – ответил лётчик.

Друзья увиделись вновь

В школе авиатехников на первых порах не очень дружелюбно встретили нового преподавателя: замкнутого, мрачного, болезненного.

– Шепелявый, косоротый, понять его трудно, – ворчали курсанты, но вскоре привыкли к речи Петрова, а когда убедились, что он справедлив и доброжелателен, стали хорошо к нему относиться.

Соколов работал с увлечением. Наконец-то он нашёл новое место в жизни! Но ему казалось, что он занят ещё очень мало, а хотелось бы работать круглые сутки, чтобы совсем не оставалось времени на печальные раздумья, на тоску о семье. Он очень обрадовался, когда пришла в голову неплохая, как ему казалось, мысль – попробовать шире сочетать теоретическую учёбу курсантов с практической работой. Эту идею поддержал Девяткин. Они добились разрешения организовать при школе мастерские для ремонта авиационных моторов. Разыскали трёх опытных мастеров, добыли недостающее оборудование.

Вообще дела шли неплохо, и об этом Девяткин не раз сообщал Воробьёву.

Соколов-Петров дотемна пропадал то в классах, то в мастерских. Там ему легче дышалось. С преподавателями он встречался редко и был с ними немногословен. Единственное, что Соколов позволял себе после работы, это – шахматы. Без особого труда он стал чемпионом школы авиатехников по шахматам. Второе место завоевал курсант Розенфельд и только третье – занял сам Девяткин.

Петров стал заметной фигурой в школе авиатехников.

Вновь появилось у него важное и интересное дело – обучать этих милых, пытливых парней, приобщать их к авиации. Как говорится в поговорке – жизнь без цели, что корабль без управления. У него была цель, и всё-таки на душе было тяжело.

* * *

Луч солнца пробился сквозь задёрнутые шторы в комнату Соколова и запрыгал «зайчиком» по стене. За окном весело зачирикали воробьи. Разве можно добровольно проститься навсегда и с солнцем, и с птицами, и с цветами, и с хорошими ребятами, которые его теперь окружают...

Как-то незаметно весну сменило жаркое лето.

Школа авиатехников помещалась на окраине города. Сразу за учебным аэродромом начинался парк, переходивший в густую, обширную рощу. Поблизости протекала не широкая, но глубокая речка.

В воскресное июньское утро, свежее и тихое, Соколов, накопав червей, отправился с удочкой к воде. Он отвязал лодку и стал грести к небольшому мысу, заросшему кругом осокой. Там, как говорили курсанты, неплохо клевало.

Неподалёку от берега он опустил на дно привязанный к верёвке камень, заменявший якорь, и закинул удочку.

«Эх, сюда бы Вовку», – невольно подумал Соколов. Сынишка уже подрос для рыбалки. Сколько бы они оба получили удовольствия!

Метрах в двухстах наискосок от мыса на крошечном песчаном пляже загорали несколько курсантов. Они только что вылезли из воды. Видно было, как от их влажных, розовых молодых тел поднимаются струйки пара. Один из парней, заметив преподавателя, сложил руки рупором и закричал:

– Ни пуха, ни пера, товарищ Петров!

Соколов погрозил ему удочкой – рыбу не испугайте!

В ведёрке уже плескалось несколько мелких краснопёрок, когда Соколов подсёк порядочного окунька. И в эту волнующую каждого рыбака минуту, он увидел, как стремглав мчится к мысу на том берегу паренёк, на ходу натягивая красную майку, а ребята на пляже смешно прыгают, стараясь поскорей влезть в брюки.

– Война! Война! – вопил курсант в красной майке. – Скорей гребите сюда. Сейчас в школе будет митинг. За нами прислали.

– Какая война? – не своим голосом крикнул Соколов.

– По радио сообщили – Гитлер напал на нас. Сейчас будет митинг!

Соколов быстро шагал к школе и думал: вот произошло то, что всё время назревало. Сердце кипело от ненависти к фашистам.

Возникла мысль и о себе. Конечно, он правильно поступил, продолжая скрываться от семьи. Он уйдёт на фронт. Не лётчиком – пехотинцем, а может – танкистом. Лишь бы воевать! Его могут убить, и Нина дважды останется вдовой одного мужа.

* * *

Двадцать третьего июня Соколов подал своё первое заявление с просьбой о направлении его в действующую армию хотя бы рядовым техником и получил решительный отказ. Преподаватель Петров нужен был школе, готовить кадры для фронта. К тому же – он болен.

Соколов остро переживал из-за того, что нельзя ему взвиться на истребителе во фронтовое небо, с высоты ринуться на вражеский самолёт, изрешетить его, заставить упасть огненным комом на землю. Ведь он был когда-то неплохим истребителем! Товарищи дерутся на фронте, быстро растянувшемся от Чёрного до Белого моря. На их боевом счету уже немало подбитых гитлеровских машин. Они воюют, а он?

Каждое утро Соколов искал в корреспонденциях с фронта упоминаний о знакомых лётчиках. Когда удавалось прочесть описание победоносной схватки, он радовался и завидовал одновременно. Уже родились в огне сражений новые Герои Советского Союза – лётчики Здоровцев, Харитонов, Жуков. Уже Гастелло совершил свой бессмертный огненный таран, а он, бывалый воздушный боец, возится с моторами.

Сводки Информбюро приносили горькие вести. Советская Армия отступала под натиском превосходящих сил врага. Громкоговорители в эти дни не выключались. Едва послышится голос диктора, все бросали свои дела, прерывали на полуслове важнейшие разговоры, даже спящие поднимали головы. «После ожесточённых боёв, советские войска оставили город...» Но слышится торжественная, как гимн, грозная и зовущая к действию песня: «Идёт война народная, священная война». Мужественная мелодия и волнующие слова этой песни непрестанно звучали в ушах Соколова, преследовали его, как бы укоряя, что он бездействует, когда кругом льётся кровь, пылают дома, стонут женщины и плачут осиротевшие дети. И он в который раз писал рапорт.

Девяткину повезло. Он всё-таки прошёл медицинскую комиссию и добился того, что его признали годным. Девяткин получил назначение командиром эскадрильи и уехал в действующую.

...Особенно тяжело стало во второй половине июля, когда участились пиратские налёты на Москву. В часы воздушной тревоги Соколов никогда не уходил в бомбоубежище, а, стоя во дворе, затаив дыхание, наблюдал за движением белых стрел прожекторов. Он прислушивался, как надрывно воют моторы самолётов своих и чужих, их голоса всегда можно было отличить, как стрекочут пулемёты и ухают разрывы бомб. Вот где-то за домами вспыхнуло пламя и заалел небосвод – значит, проклятые «зажигалки» сделали своё дело. А небо чертили светящиеся трассы очередей. В небе шёл бой. Распускались в вышине диковинными цветами разрывы зенитных снарядов. Шарообразной молнией вспыхивал подбитый самолёт и стремительно падал, оставляя на мгновение огненный след. Небо жило, полыхало огнём, переливалось красками ракет, дрожало бледными лучами прожекторов.

Вот световой кинжал вонзился в далёкий, кажущийся крошечной игрушкой вражеский бомбардировщик и, не выпуская его, повёл по утихающему небу. Здорово! Теперь уже ослеплённому фашистскому лётчику не вырваться из плена прожекторского луча; он отведёт её за городскую черту – и там конец стервятнику.

Воет сирена. Отбой. Вновь спокойно и холодно сверкают звёзды на чёрном бархатном небе. Только на горизонте малиновый отсвет пожара колеблется, уменьшаясь с каждой минутой, и наконец, совсем исчезает.

К чувствам, волновавшим Соколова, прибавилась щемящая тревога за жизнь близких. Однажды после очередного особенно длинного и активного налёта он пошёл пешком через весь город к себе на Ленинградское шоссе. Дом, в котором прошли лучшие годы его жизни, как и все соседние здания, был цел и невредим. Как долго ни вглядывался Соколов в окна своей квартиры на третьем этаже, зашторенные чёрным, ни в одной щёлочке не видно было света. Спят, а может, уехали?

Утром он решился позвонить домой по телефону. Конечно, говорить он не будет, только узнает, кто отзовётся на звонок. Молчание. Вечером позвонил ещё раз. Опять в ответ услышал только длинные телефонные гудки. Не может быть, чтобы никого не было дома! Позвонил и на следующий день и всё с тем же результатом. Значит, Нина и мать эвакуировались. Стало легче на душе.

После очередного отказа на рапорт о направлении его в действующую армию, Соколов решился на крайнюю меру. Он послал письмо Воробьёву с просьбой, чтобы тот помог ему вырваться из школы. Полковник государственной безопасности не заставил долго ждать. Он вызвал вновь назначенного начальника школы и договорился, что тот отпустит Петрова, как только подберёт ему замену. Соответствующее письмо, подписанное Воробьёвым, ушло с улицы Дзержинского в районный военкомат.

Замена вскоре нашлась – военный инженер, «списанный» после ранения на фронте.

Под Москвой и в самом городе срочно формировались новые авиационные части. Спрос на технический состав был огромный. Курсанты, получившие свидетельства об окончании учёбы, на следующий день были отправлены в действующую армию. Сократили учебные программы; ускоренно готовили очередных выпускников, занимавшихся с раннего утра до позднего вечера без выходных дней. В конце августа в школу прибыла делегация из только что организованного особого истребительного полка.

В его штате не хватало техников. Решено было взять молодых специалистов, ещё не окончивших учёбу.

«Без технарей не возвращайтесь!» – напутствовал командир полка старшего лейтенанта Рахимова и механика Морозова, отправляя их в командировку, чтобы они договорились с командованием школы и отобрали по разнарядке штаба нужных людей.

Начальник школы пошёл навстречу фронтовикам. Решили послать в истребительный полк лучших по успеваемости курсантов и вместе с ними преподавателя Петрова, который уже давно рвётся на фронт.

Соколов был с курсантами на аэродроме и ничего не знал о переговорах. Вернувшись к обеду, он, поворачивая за угол, вдруг услышал голос друга; узнал знакомый мягкий восточный говор.

– Он, конечно, в столовой. Где ещё его искать в такое время?

– Юсуп! – чуть не крикнул растерявшийся Соколов. Он замер, прислонившись к стене, не зная, что ему делать.

«Он, вероятно, ищет меня, чтобы опознать. Бежать? Спрятаться? Глупо. Всё равно найдут. Может быть, и не узнает! Надо только взять себя в руки!»

Из-за дома вышел Рахимов, возмужавший и похудевший, как это успел заметить Соколов. Рядом, как всегда размашисто болтая руками в такт шагам, шёл Морозов.

Так вот при каких обстоятельствах пришлось встретиться со старыми лётными друзьями!

Юсуп, оглядев Соколова с ног до головы, радостно воскликнул:

– Два камня в воде и то сталкиваются! Вот он – точный портрет.

«Узнали», – побледнев, подумал лётчик.

– Совсем такой же, как описал его внешность начальник школы, – тихо шепнул Рахимов механику, но обострённый слух Соколова уловил эти слова.

– Вы, случайно, не товарищ Петров? – спросил Морозов.

– Да, я Петров, – невнятно произнёс Соколов. – Что вам угодно? – Он понял, что ищут не Соколова, а преподавателя Петрова. Он нужен друзьям по какому-то совсем другому делу.

– Мы пришли, чтобы вы помогли нам отобрать курсантов, которые могли бы сдать экзамены досрочно, – сказал Морозов.

– Нашему полку очень нужны техники, – живо добавил Рахимов. – Но учтите, они будут работать под вашим руководством.

– Как? Я вас не понял.

– Вы поедете с нами в действующую армию. Вас командируют... Что же вы молчите? Боитесь, убьют?

– Вы меня очень обрадовали! – сказал, наконец, Соколов. – Я уже раз пять подавал рапорты, но меня не отпускали.

– Нам об этом говорил начальник школы, – подтвердил Морозов.

Рахимов не спускал глаз с преподавателя. Соколов это заметил и, замигав более обычного, спросил:

– Что это вы на меня так смотрите?

– Не кажется тебе, дядя Костя, что мы где-то видели этого человека?

– Я служил немного на авиационном заводе имени... – Соколов запнулся.

– Обнимал девушку, целовал её, а как зовут забыл! – не удержался от шутки Рахимов и, сменив тон, сказал: – На заводе имени нашего безвременно погибшего командира, замечательного лётчика Соколова...

«Надо было так сложиться обстоятельствам, что из всего полка выбрали Рахимова и Морозова, чтобы прислать в школу и именно в ту, где я работаю, – подумал Соколов. – Нет, нелегко будет всё время скрываться от людей, которых любишь. Но что поделаешь. Зато я еду на фронт!»

– Сколько вам нужно техников? – по-деловому спросил он.

– Не меньше пятнадцати!

– Если хотите, можете присутствовать при отборе. А сейчас прошу в столовую, обедать.

– Вот это коротко и ясно. – Рахимов улыбнулся.