Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

...Они встретились давно, когда Соколов был ещё курсантом лётной школы. Как-то на квартире своего инструктора Михаила Ивановича Панфилова он увидел его дочь – тоненькую, длинноногую, смешную школьницу. Панфилов как раз собирался с женой и дочкой в театр. Позвали и его.

– Пойдём, Юрий, с нами. Пьеса интересная, будешь кавалером Ниночки. Кстати, и билет есть лишний!

В антрактах курсант угощал девочку мороженым. Она облизывала вафли, а потом с удовольствием хрустела ими и без умолку болтала.

– Вот заработаю ангину. Ох, и достанется же вам от мамы! – говорила она своему спутнику, но не отказывалась от ещё одной порции.

Юрия забавляла весёлая, умная девочка.

Через несколько дней его пригласили на Нинин день рождения. Ей исполнилось тогда двенадцать лет. Соколов купил ей коробку конфет и куклу.

Вскоре он окончил училище и уехал в Среднюю Азию. Прошло десять лет. Соколов начал работать испытателем. Однажды после удачного облёта новой машины он, возбуждённый и радостный, вышел из проходной завода и остановился у киоска с папиросами.

– Здравствуйте, Юрий Александрович! – раздался у него за спиной звонкий голос. Лётчик обернулся. Перед ним стояла стройная белокурая девушка и смотрела на него странно знакомыми большими голубыми глазами.

– Кто это? – от неожиданности Соколов смутился.

– Эх, вы! – улыбаясь, сказала девушка. – В своё время вскружили бедняжке голову, а теперь не хотите даже поздороваться!

– Я вскружил вам голову? Да я был бы счастлив, если бы так, – в тон ответил лётчик.

– Что же вы молчите? – Она засмеялась. – Хоть бы улыбнулись. А то у вас вид такой, словно вы меня испугались. А отец всегда говорил, что вы – самый лучший, самый смелый из его учеников, и радовался, что вас лётчиком-испытателем назначили. Не узнаёте?

Соколов растерянно смотрел на незнакомку.

– Неужели Нина? Дочь Михаила Ивановича? Вы так выросли, похорошели. Какая удача, что мы встретились. Хоть я всё равно собирался к вам, но так... – Он прервал сам себя на полуслове и спросил: – Как отец, мать? Что вы делаете?

– Спасибо. Живём хорошо. Я учусь в медицинском. Скоро буду хирургом.

– Товарищ будущий хирург! Могу я надеяться, что мы опять вместе сходим в театр? В Москве мороженое вкусней, чем в Борисоглебске.

– Я это отлично знаю. Люблю шоколадное!

– Вот как? – подхватил Соколов. – Тогда идёте в кафе есть мороженое.

– Какой вы быстрый!

– Я – лётчик, да ещё – испытатель, а они каждой минутой дорожат.

– Тогда пойдёмте к нам, – заявила Нина. – Родители будут очень рады.

С той памятной встречи Соколов каждый вечер стал бывать у Панфиловых.

...Всему на свете рано или поздно приходит конец. Утихомирилась непогода. Из-за далёких гор показалось солнце. Постепенно река, засорившая берега илом, камнями, поломанными деревьями, вошла в своё русло.

– Однако надо сегодня ехать, – заявил Холим. – Собирайтесь все на берег!

Дети помогали Петру Петровичу грузить в большую лодку картошку, хлеб, крупу и другие продукты.

Надя попросила, чтобы отец разрешил ей проводить гостя до Черноярска, и там в интернате она будет ждать брата.

– Рано тебе ещё, – заявил отец. – Лётчик теперь здоров, доедет с Петром Петровичем.

– Я очень тебя прошу, отец! Нельзя его отправлять одного.

Соколов чувствовал себя совсем здоровым и окрепшим. Надолго ли? С благодарностью надел он старую военную гимнастёрку и защитные брюки, случайно оказавшиеся у запасливого Холима. Они пришлись почти впору.

Холим в последний раз проинструктировал Петра Петровича, затем попрощался с Соколовым. Лётчик обнял своего спасителя и по русскому обычаю трижды поцеловал его.

Обнял Соколов и ребят, пригласив обоих, к их великой радости, на следующее лето к себе в Москву.

Растроганный Холим не выдержал:

– Хорошо, пусть Надя провожает тебя. С богом! Трогай! – Толкнул лодку и быстро пошёл вверх к вековым кедрам, откуда была далеко видна река.

Пётр Петрович стоя управлял лодкой с помощью шеста.

Соколов полулежал в середине, любуясь живописными крутыми берегами, поросшими густым смешанным лесом.

Часто спокойное течение реки нарушалось и её воды бурлили, пробиваясь между огромными гранитными глыбами. Ловко орудуя шестами, старик и Надя, не задевая камней, проводили лодку через опасные места.

На ночь лодку вытаскивали на берег и разводили костёр. Пётр Петрович быстро и ловко доставал намётом из воды трепещущих серебристых рыб. В реке рыбы было столько, что Соколову казалось: её можно ловить просто руками. Варили уху.

Река в низовье стала широкой, а течение плавным. Теперь шест был уже не нужен; Пётр Петрович пересел на вёсла. Лодка, подгоняемая течением, стремительно неслась вперёд, разрезая гладкую, без морщин поверхность воды.

Соколову опять стало не по себе. Весь день его мутило. Поднялась температура, и он сбросил с себя брезентовый плащ, которым заботливо укрыла его Надя. В сумерках причалили к берегу; больной с трудом вылез и сел на камень.

– Чёрт побери! – вдруг закричал он и, собрав последние силы, шатаясь, пошёл к воде. Пётр Петрович тут же догнал его, но Соколов резко оттолкнул старика.

– Дядя Юра! Остановитесь!

Соколов глянул на девочку и ласково сказал:

– Я очень больной.

...На рассвете начался последний перегон. Никогда, кажется, Пётр Петрович не грёб так быстро. Солнце ещё не село, когда лодка уткнулась в песчаный берег. Пётр Петрович оставил больного с Надей в лодке, а сам пошёл искать лошадь.

В больнице попросили для регистрации документы. В сумке из молодого оленя, которую подарила Надя лётчику, нашёлся паспорт на имя Евдокимова. Больному было плохо, и врач, осмотревший его, приказал немедленно отнести в палату. Так в больнице районною центра Черноярска появился ещё один пациент – Евдокимов Пётр Иванович.

Неотправленная телеграмма

Произошло это не сразу, но, когда Соколов осознал, что находится в больнице, что кончились скитания, что здесь его будут лечить и можно, наконец, послать в Москву телеграмму, он жестом поманил санитарку.

Перекос рта, ещё не совсем зарубцевавшаяся рана на щеке, запёкшиеся от жара губы мешали говорить. Половины слов санитарка не разобрала.

Больной стал нервничать; сжимая кулаки, он прошепелявил:

– Мне надо срочно послать телеграмму... Понимаете, срочно!

Наконец девушка якутка поняла, чего от неё требуют, согласно кивнула головой и позвала медсестру.

Та принесла карандаш и бумагу.

С трудом повторяя по нескольку раз каждое слово, Соколов продиктовал: «Москва. Почтовый ящик 37-13. Смирнову. При катастрофе самолёта случайно остался жив. Нахожусь больнице Черноярске. Болен энцефалитом. Лётчик Соколов».

Сестра, как это и полагается, отдала текст телеграммы врачу:

– Больной Евдокимов хотя и пришёл в сознание, но бред у него продолжается. Он назвал себя лётчиком Соколовым и просит срочно послать вот эту телеграмму.

– Понимаю, – сказал врач. – У тяжелобольных иногда это бывает. Возьмёт да и присвоит себе титул графа или барона. Помните, у нас был такой, тоже энцефалитом болел?

– Тот именовал себя королём Чукотки, – улыбаясь, сказала сестра.

– Вы сказали ему, что лётчик Соколов погиб во время полёта и его с почестями похоронили в Москве?

– Я ничего не говорила, – ответила сестра. – Может, вы сами побеседуете с ним?

У врача был незадачливый день. До хрипоты спорил в райисполкоме, тщетно доказывая необходимость увеличить штат больницы. Дел по горло! Он и сёстры с ног сбиваются, больные становятся всё требовательнее, капризнее. А тут ещё этот бородатый вот что выдумал! «Потом поговорю с ним, а сейчас некогда, надо готовиться к трудной операции».

И врач буркнул сестре:

– Когда больной немного окрепнет, дайте ему почитать газеты. Тогда он и успокоится.

Соколов с нетерпением ждал ответа из Москвы. Чуть ли не каждый час он спрашивал сестёр и санитарок, нет ли для него телеграммы.

– Пока ещё нет, – стандартно успокаивали его каждый раз. – Будет, обязательно будет!

В маленькой районной больнице не очень-то обращали внимание на капризы пациентов. Ежесуточный обход, процедуры, раздача пищи и лекарств – вот, кажется, и всё, на что хватало времени у немногочисленного персонала. Где уж тут нянчиться с каждым больным, вникать в его душевные переживания, особенно, если он уже находится на пути к выздоровлению! Другое дело, если человек борется со смертью; такому, естественно, и внимания оказывается больше.

Соколов шёл на поправку. Это был тихий, ничем не примечательный больной из общей палаты №3.

...– Есть телеграмма?

И всё тот же ответ:

– Пока ещё нет.

«Как же так? – сверлило в голове лётчика. – Вот уже прошла неделя, а ничего нет». Он был уверен, как только узнают, что жив, за ним сейчас же пошлют самолёт, и обязательно приедет жена.

Как-то после обеда ему почудилось, что пришла долгожданная весть из Москвы. Он громко позвал санитарку:

– Куда вы запропастились? Давайте мою телеграмму!

На Соколова накинулись соседи по палате.

– Замолчи ты, Евдокимов! – услышал он сердитый окрик якута, лежавшего через койку от него. – Разве не знаешь, что сейчас, как это... смертный час? Дай людям спокойно отдыхать.

Соколов весь съёжился. Он сразу понял всё. Его все здесь принимают за Евдокимова. Судят по паспорту – единственному документу, который был с ним. А телеграмму за подписью Соколова, конечно, не отправили, решили, что это бред, дикий вымысел воспалённого мозга! Всё равно ему здесь не поверят. Значит, надо ждать, пока выпишут из больницы. И так уже прошло много времени. Ещё неделя-другая ничего не изменит в его положении.

По субботам в больнице появлялся «царь Соломон». Так больные в шутку называли парикмахера – добродушного, весёлого толстяка Соломона Соломоновича. Он всегда сыпал анекдотами и шутками, называл больных по имени-отчеству, подбадривал их. Его приход был маленьким праздником, нарушавшим скучное, однообразное течение больничных дней.

Соколов попросил парикмахера сбрить ему бороду и подстричь его.

– Я вам сделаю вид! – весело сказал «царь Соломон», взбивая кисточкой мыльную пену. – Лучший вид в городе Черноярске, если можно назвать городом эту дыру, куда меня занесла судьба прямо из Житомира.

Он без умолку балагурил, но когда бритва сняла волосы с лица Соколова и обнажились обтянутые бледной кожей скулы, парикмахер скис, замолчал, нахмурился.

Соколов хотел взглянуть на себя. «Царь Соломон» сказал, что сейчас принесёт зеркало (за четверть часа до этого, вертя зеркало в руках, он хвастался стрижкой, сделанной одному больному), но неожиданно подхватил свой чемоданчик и, семеня ногами, выбежал из палаты, неся впереди большой живот.

Соколов уловил сочувственные взгляды соседей. Ему уже разрешалось немного ходить, и неровными шагами он поплёлся в умывальную комнату, где висело зеркало. Вот так «лучший вид в Черноярске!» На Соколова смотрело незнакомое лицо, худое и жёлтое. Правую щёку от виска до подбородка прочертил глубокий лиловый шрам. Левая часть лица была перекошена; угол губы опустился, словно рот застыл в насмешливой улыбке. Один глаз стал меньше другого и, казалось, всё время подмигивал.

Соколов попробовал повернуть перед зеркалом голову, но ушибленная шея плохо повиновалась.

Ну и хорош! Он зажмурился и вновь открыл глаза, и ему на мгновение почудилось, что в зеркале рядом с ним отразилось красивое, молодое лицо жены. Соколов вздрогнул и впервые подумал: может быть, к лучшему, что телеграмма в Москву не ушла...

Во время вечернего обхода к нему подошёл врач.

– Как вы себя чувствуете, товарищ Евдокимов?

– Хорошо, можете выписывать.

– Посмотрим, – щупая пульс, сказал врач. – С завтрашнего дня разрешаю прогулку по саду. У нас климат здоровый, быстро поправитесь.

– Какой бы климат ни был, а уродом всё равно останусь.

– Это не помешает вам жить и работать.

– Можно мне что-нибудь почитать? – попросил лётчик.

– Конечно. Вы, наверно, давно газет не читали. Подшивку «Правды»?

– Об этом я и хотел попросить.

Врач был доволен. Он вспомнил о бредовой фантазии этого больного: будто он – лётчик Соколов. Полезно будет ему самому убедиться, как нелеп вымысел, рождённый в бреду.

С волнением взял Соколов июньские и июльские газеты и быстро стал их перелистывать. Он искал в них только то, что непосредственно касалось его и товарищей. Вот стоят они на аэродроме у распластавшего широкие крылья «Кречета». Над снимком надпись: «Четвёрка отважных». Какие у всех счастливые и красивые лица. Что же, он сам был тогда не хуже других, а сейчас...

Соколов с интересом прочёл отчёт о старте небывалого перелёта. Кажется, всё так и было, только чересчур много похвал в его адрес, похвал авансом, а он не смог заплатить по векселю... В следующих номерах газет, уже успевших слегка пожелтеть, он нашёл скупые радиовести, посланные им с борта «Кречета». В нескольких газетах не было ни слова о перелёте, и, наконец, появилось тревожное сообщение правительственной комиссии о предполагаемой катастрофе, оканчивавшееся словами: «Поиски ведутся на земле и с воздуха».

Перечитывая многочисленные сообщения корреспондентов о людях в далёких сёлах, слышавших шум моторов пролетавшего над ними самолёта, различные догадки о месте его падения, рассказы лётчиков, кружившихся в разведывательных полётах над тайгой, он понял сейчас, что поиски шли по правильному пути. Его удивил и обрадовал широкий размах спасательных операций. А как забилось сердце Соколова, когда он узнал подробности спасения Морозова и Рахимова!

Лётчик всегда верил в то, что его друзья остались живы, и обрадовался, узнав, что это – так. «Нашли бы и меня, – подумал он, – если бы я остался тогда на месте катастрофы».

Потом Соколов увидел два портрета в траурных рамках – свой и Гришина. С трудом заставил он себя прочесть о том, как пограничники нашли сгоревший самолёт, как извлекли из пепла два обугленных трупа, запаяли их в цинковые гробы, отдали им воинский салют и самолётом отправили в Москву.

Газеты сползли с одеяла и с шелестом упали на пол, Соколов лежал, закрыв глаза. Почему в самолёте было два трупа?

Он не знал, что в великой и безлюдной тайге на месте катастрофы самолёта оказался одинокий путник. Кажется, на это – один шанс из миллиона. Нет, из десяти, ста миллионов! Прочтёшь об этом в книге, не поверишь, а вот случилось в жизни такое...

Соколов поднял газеты. Надо набраться мужества и прочесть всё до конца. Вот решение назвать завод его именем. Отчёт о похоронах на Ново-Девичьем кладбище. Как тепло вспоминали о нём в своих речах нарком, директор завода, милый друг Рахимов! Правда, о покойнике всегда говорят хорошо. Впрочем, кажется, и впрямь Соколов был неплохим лётчиком, не зря прожил свою жизнь.

Пристально вглядываясь в помещённую в газете фотографию, Соколов скорей угадывал, чем различал тех, кто провожал «его» на кладбище. Вот Морозов и Юсуп ведут под руки Нину в траурной вуали. Наверно, где-нибудь рядом – и «строгий доктор», и милая «хозяйка» дачи – его последнего приюта на московской земле. Вероятно, она не надела своей цветастой шали, а может быть, в память о нём и накинула её на плечи – на фотографии не видно...

Соколов отложил газеты и вышел в садик.

Он сидел в одиночестве на скамейке и жадно курил, зажигая одну папиросу за другой.

Просто взять и возвратиться в ту жизнь, из которой он невольно ушёл, нельзя. Будь он не «чемпионом синих высот», о котором так много писали в эти дни газеты, а одним из обыкновенных, ничем не примечательных людей, всё было бы проще. Но он, Соколов, в памяти родных, друзей и, можно смело сказать, всего народа остался непревзойдённым крылатым богатырём. Так получилось, что по существу при жизни он, Юрий Соколов, превратился в легенду.

Пусть в памяти всех людей, в памяти любимой Нины живёт он таким, каким они его знали, – удачливым и сильным! Он не вернётся к жене. О жалком калеке она никогда и ничего не узнает. Хватит с неё, бедняжки, горя, которое она испытала, похоронив мужа!

Как и где жить дальше, Соколов не знал и старался не думать об этом. Время покажет. Лишь бы выписаться поскорей!

...Как-то ночью Соколов не мог уснуть. Вновь, в который уж раз, явилась мысль о том, почему произошла катастрофа. Соколов, мучительно напрягаясь, восстанавливал все подробности полёта, и вдруг в памяти всплыла исповедь диверсанта у костра в тайге. Как это он, принимая решение о своей дальнейшей судьбе, мог скинуть со счетов Евдокимова!

«Ты обязан помочь вывести на чистую воду тех, кто гадил на заводе, – вслух прошептал Соколов. – Ты должен предупредить новые катастрофы».

Но как это сделать? Пойти прямо к тем, кто обезвреживает шпионов и диверсантов, и всё рассказать? А что он знает? Очень мало, почти ничего. Только намёк. А этого разве недостаточно для чекистов? Они, естественно, начнут доискиваться, кто ты сам, как попал в тайгу, что там делал? «Найду, что сказать, – подумал Соколов, – но дело затянется, а медлить нельзя». И он решил ехать в Москву к Николаю Афанасьевичу Воробьёву. Этот знакомый ему полковник государственной безопасности был связан с авиационной промышленностью...

Во сне пошевелилась и совсем по-детски почмокала губами юная сестра. Соколов подошёл к ней и бережно укрыл её сползшим одеялом.

Потом он лёг на койку и сразу заснул крепким спокойным сном человека, решившего, наконец, что нужно делать.

* * *

К больным часто приходили родственники. Соколова, естественно, никто не навещал. Каково же было его удивление, когда в воскресный полдень, гуляя в саду, он услышал детский голос, спрашивавший, как найти больного Соколова?

– У нас вроде бы такого нет, – отвечал чей-то хриплый бас.

Соколов побежал на голоса и увидел нежданных, но дорогих гостей.

На больничном крыльце стояли Надя и Александр.

Соколов обнял ребят. Устроившись на скамейке в уголке сада, они делились с ним своими интернатскими новостями. У них, оказывается, было много хлопот перед началом учебного года, а то они пришли бы пораньше.

– Вы не беспокойтесь, – сказала Надя, – ваш вещевой мешок цел. Он у меня в интернате. Пётр Петрович боялся, как бы он не пропал: в нём ведь много денег и револьвер. Пётр Петрович велел мне всё сохранить. Я спрятала мешок в свой чемодан.

– Вот вам, дядя Юра, гостинцы, – сказал мальчик, доставая из кармана три мандарина.

– Спасибо, ребята, – сказал растроганный Соколов. – Только ешьте их сами, здесь они – такая редкость.

– Нам в интернат прислали пионеры с Кавказа. Мы уже по одному съели, а это вам; к больным всегда с фруктами ходят.

Прощаясь с Соколовым, дети пообещали навестить его в следующее воскресенье. Соколов, опасаясь, что его опять будут искать по фамилии, которую во всём Забайкалье знают только дети охотника Холима, категорически запретил им приходить.

– Меня выпишут до воскресенья. Я сам приду к вам в гости, в интернат, и вещи свои заберу.

* * *

Наконец он вышел из больницы. Он прошёл с сумкой в руках по улицам посёлка и остановился у бревенчатого домика, в котором помещалось почтовое отделение. За окном ярко освещённой комнаты у поблёскивающего никелем и медью аппарата сидела девушка и стучала телеграфным ключом.

Соколов долго стоял и смотрел в окно.

Велик был соблазн – войти и взять из окошечка бланк телеграммы!

Круто повернувшись, Соколов энергично перешёл на другую сторону неширокой улицы.

Телеграмма в Москву не была отправлена.

Возвращение

В людском потоке, выплеснувшемся из дверей Ярославского вокзала после прихода дальнего поезда, находился человек с полуседой бородой. На нём был тёмно-синий прорезиненный плащ, дешёвый шевиотовый костюм такого же цвета и кепка. Среди пассажиров, нёсших объёмистые чемоданы и корзинки или шедших за тяжело нагруженными носильщиками, приезжий выделялся тем, что не был обременён багажом.

Сколько раз Соколов приезжал, а чаще – прилетал в Москву, но такого безрадостного возвращения у него ещё не было. Куда идти? Ему бы доживать свои дни в одиночестве, в каком-нибудь глухом, малолюдном уголке страны, не привлекая особого внимания. К этому он и стремился, приняв решение о своём добровольном изгнании. Но ни на минуту он не забывал Евдокимова, его намёки, и это гнало в Москву.

Медленно пересёк Соколов шумную Комсомольскую площадь и, сам не зная зачем, спустился в метро. Машинально он вышел на станции «Площадь Свердлова» и, пройдя по длинному подземному переходу, сел в голубой поезд, идущий к «Соколу». Он ёрзал на мягком кожаном диване, безразличным взглядом окидывал входящих в вагон и выходящих из него москвичей, зачем-то заглянул в газету, которую развернул его сосед, и вдруг поймал себя на том, что едет домой, на Ленинградское шоссе.

Растолкав пассажиров, едва не прихлопнутый пневматической дверью, Соколов в последнюю секунду выскочил на перрон станции «Белорусская».

На улице Горького он зашёл в ресторан, заказал себе хороший обед и выпил двести граммов водки. Легче ему не стало. Немного закружилась голова. Соколов долго просидел в ресторане, а потом пошёл, сам не зная куда. Муторно было ему. Где найти себе хоть временное пристанище? Где в родном городе – а Москва уже давно стала для Соколова своей, близкой, любимой – найти место, где можно отдохнуть, поспать?

Он зашёл в гостиницу. Администратор коротко отрезал:

– Мест нет и не будет.

Соколов внимательно изучил доску объявлений «Мосгорсправки». Среди множества извещений об обмене «двух смежных комнат на две в разных районах» или «меняю комнату в центре 16 кв. м со всеми удобствами на большую площадь, район безразлично», – не было такого, которое сообщало бы, что сдаётся комната или хотя бы угол.

Единственное, что он сумел сделать, это опять изменить свою внешность. После того как «царь Соломон» сбрил его спутанную бороду, лезвие бритвы больше не прикасалось к щекам Соколова. Только раз он подстриг у парикмахера вновь отросшую бороду. Но в Москве было так мало бородачей, что они привлекали внимание. Соколов заметил это, а выделяться среди толпы было не в его интересах. Пусть лучше будут видны шрамы и перекошенная щека, уродовавшие его, возможно, это даже послужит козырем в игре, которую он вынужден начать.

Соколов завернул в маленькую парикмахерскую и попросил:

– Снимите, пожалуйста, бороду, а усы не трогайте, подровняйте только немного!

Когда он встал с кресла, то увидел, как за его спиной девушка-парикмахер скорчила гримасу и подмигнула своей подруге.

Соколов взглянул в зеркало. Густые чёрные с проседью волосы подстрижены ёжиком; большие усы закрывают верхнюю губу; шрам, перекошенная щека и дёргающееся веко – нет, никто его сейчас не узнает! А полчаса назад, встретив знакомого лётчика, он нырнул в подворотню! Зачем? Ведь, наверное, и этот хоронил его! И вообще можно смело ходить всюду, не боясь, что раскроют твоё инкогнито.

Поняв, что в Москве ему не найти комнаты, Соколов уехал за город. Там ему повезло. Сойдя с электрички в Малаховке и немного потолкавшись на базаре, он узнал от торговок десяток адресов. Он отправился по первому из них и нашёл то, что было нужно. В пяти минутах ходьбы от станции сдавалась небольшая тёплая комната. В ней стояли кровать, стол и платяной шкаф. «Жить можно! – подумал Соколов, отсчитывая хозяину зимней дачи плату за месяц вперёд. – И милиция в дачной местности скорей пропишет».

Он тотчас же повалился спать.

...На другой день Соколов вернулся в Москву и, поглощённый своими невесёлыми думами, не заметил, как очутился вблизи дома, где жила его семья.

«Говорят, преступника всегда тянет к месту, где совершено преступление», – Соколов усмехнулся и присел на скамейку. Узкий бульвар разделял пополам Ленинградское шоссе. Тут играли дети. Вот и его сын, его Вовка! Мальчик вытянулся, бушлатик, на который по его настоятельной просьбе был нашит лётный знак с отцовской формы – золотистые крылья с красной звёздочкой, стал тесен и короток. «Пора покупать новое пальто сыну, – подумал лётчик и сам себя с горечью поправил: – Не моя теперь забота!»

На краю скамейки, сгорбившись, сидела седая женщина. «Мама, прости меня за все страдания, которые я тебе причинил! – едва не крикнул Соколов. – Когда ты провожала меня в перелёт, у тебя в волосах была только одна серебристая прядь, которая так тебе шла! А сейчас ты бела, как лунь...» И отец опять перевёл взгляд на сына. Он так смотрел на него, что старая женщина не удержалась от замечания.

– Что вы, гражданин, уставились на сиротку? Так ведь и сглазить можно!

Мальчик подбежал к ней.

– Бабушка, он плачет!

– Он большой, зачем ему плакать? – возразила старушка, прижимая к себе внука, словно хотела защитить его.

Ещё секунда, и Соколов не выдержал бы! Он уже протянул руки к мальчику, и в этот момент прозвучал голос матери:

– Какой ужас. Не дай бог, в семье – такой урод!

– Страшно подумать! – поддержала сидевшая рядом женщина.

Соколов упал, забившись в припадке. Его окружили прохожие. Через несколько минут с надсадным рёвом сирены примчалась машина скорой помощи.

...Спустя две недели Соколов вышел из больницы.

* * *

Новый житель Малаховки, как и все трудящиеся, каждое утро спешил в Москву.

Однажды Соколов сошёл с трамвая на остановке «Авиационная улица». Высокий зелёный забор, огораживающий заводскую территорию, тянулся на несколько кварталов. За ним виднелись крыши нескольких высоких зданий; одноэтажные длинные корпуса с улицы не были заметны. Рабочие первой смены уже прошли на завод. Тишину нарушал доносившийся из-за забора рёв авиационного мотора, который испытывали. Не было для Соколова более желанной и приятной музыки. Не раз, когда он приезжал на завод, его торжественно встречал дорогой сердцу лётчика оглушительный салют мощного авиационного мотора. Сейчас он шёл вдоль зелёного забора, прислушиваясь к песне двигателя, и удивлялся, как долго надо идти. Раньше он подъезжал на своей машине прямо к проходной, а теперь до неё шагать и шагать.

На ажурной арке прикреплён макет ордена Ленина, которым награждён заводской коллектив. Большими позолоченными буквами указано, что завод носит имя Соколова.

В проходной Соколов обратился к начальнику охраны:

– Как позвонить Воробьёву Николаю Афанасьевичу?

– Не каждый день он бывает на заводе, – ответил тот. – Вы лучше поезжайте в Наркомат. Там скорей застанете его.

Сев в такси, Соколов доехал до Кузнецкого моста. В просторном бюро пропусков Наркомата государственной безопасности он подошёл к первому окошку, за которым сидел лейтенант.

– Мне нужно повидать по очень важному делу товарища Воробьёва.

– Ваши документы!

Соколов протянул в окошко паспорт Евдокимова.

– Придётся обождать, – с безразличным видом сказал лейтенант и захлопнул окошко.

На стульях вдоль стены устроилось несколько человек, ожидающих вызова. Соколов огляделся. Женщина с заплаканными глазами забилась в угол. Двое солидных мужчин с портфелями, как видно хозяйственники, перешёптывались.

Пожилой майор-артиллерист спокойно читал газету, а молодой капитан с голубыми петлицами на шинели нервно шагал взад и вперёд, ежеминутно поглядывая на ручные часы. Соколов ему посочувствовал. Ждать было томительно. Прошло минут сорок, и лейтенант из окошка крикнул:

– Евдокимов! Пожалуйста!

Он протянул паспорт с вложенным в него пропуском.

– Идите через улицу во второй подъезд. Вас там встретят.

Дежурный офицер долго держал его документы. Несколько раз он поднимал глаза на Соколова и потом рассматривал фотографию на паспорте. Соколов с ужасом подумал, что карточка Евдокимова очень мало похожа на него самого. Как он об этом не вспомнил раньше! А вдруг не пустят? Он сделал выразительный жест, показывая, что сбрил бороду. Офицер недоверчиво улыбнулся, повернулся к стоявшему рядом старшине, поговорил с ним вполголоса и наконец громко сказал:

– Проводите!

Старшина поднялся с Соколовым на лифте, провёл его по пустому коридору, остановился у двери с трёхзначным номером и попросил обождать. Он вошёл в кабинет и через минуту распахнул дверь:

– Просят вас!

Из-за большого письменного стола встал и шагнул навстречу высокий дородный человек в сером штатском костюме. Это был полковник государственной безопасности Николай Афанасьевич Воробьёв. Соколов сразу узнал его чисто русское, добродушное и вместе с тем волевое лицо. «Вот этому всё можно рассказать, – подумал он. – Этот всё поймёт и решит».

Воробьёв внимательно осмотрел Соколова сочувствующим взглядом. Он начал с вопроса:

– Паралич?

– Таёжный энцефалит, – запинаясь, ответил Соколов. – Заразился я недалеко от места, где произошла катастрофа с «Кречетом».

– Что, что вы сказали? Не понял!

Соколов более раздельно повторил то же самое.

– Вы видели, как погиб самолёт?

– Да, видел и знаю, почему он погиб.

Воробьёв насторожился. Странные обстоятельства: оказаться в тайге, где упал самолёт, заболеть энцефалитом и вдруг очутиться в его служебном кабинете!

– А сейчас вы не больны? – мягко спросил он.

– Чувствую себя неважно, – уже раздражаясь, ответил Соколов, – но болезнь не совсем лишила меня памяти, и я могу рассказать то, что видел, и то, что знаю.

– Вы, пожалуйста, расскажите, только коротко!

– Может быть, – Соколов повысил голос, – вы регламент установите?

– Не обижайтесь, товарищ Евдокимов, – добродушно улыбнувшись, сказал полковник.

– Какой я Евдокимов? – оборвал его Соколов. – Разве вы меня не узнали, Николай Афанасьевич? Скажите, не узнали?

– Впервые вижу.

– Это очень хорошо, что не узнали. Значит, другим тоже не узнать.

– Кто вы? – уже раздражённо спросил полковник.

– Я – Соколов, бывший шеф-пилот. С вами мы довольно часто встречались, поэтому я и пришёл к вам. Я лётчик! Да-да. Меня похоронили, но я жив... Я всё расскажу, только при одном условии.

– Вот так штука, чёрт возьми! – поднимаясь со стула, произнёс Воробьёв. Он долго и внимательно смотрел на посетителя. Достал из письменного стола фотографию Соколова с автографом на обороте. – Узнаёте?

– Как же! Накануне отлёта подарил я вам эту карточку.

Полковник прошёлся по комнате, уселся на край письменного стола и спросил:

– Что за условие?

– Потом скажу, а сейчас выслушайте меня.

...Беседа продолжалась несколько часов. Воробьёв слушал, изредка делая заметки в блокноте.

– Что вам ещё говорил Евдокимов? – спросил он.

– Кое-что врал, но я мало обращал внимания. У меня были свои мысли.

– Какие?

– Неудавшийся перелёт, уродом стал...

– Я вас, Юрий Александрович, понимаю. Но мне хочется, чтобы вы припомнили ещё что-нибудь. Для меня это очень важно.

– Такой матёрый шпион, как Евдокимов, разве проговорится? Врал он безбожно. Выдумал себе две биографии; по одной он – местный крестьянин, плотником в колхозе работает. Когда я его разгадал, то задал ему вопрос: «Кто вы по национальности?» «Русский, – ответил он. – После революции уехал с родителями в Варшаву, бросив огромное богатство. Там окончил инженерно-техническое училище». Не забыл упомянуть, что из дворян он; женился по воле отца на простой крестьянке, притом вдовушке. Зовут её Ариной, муж её умер, оставив двоих маленьких сыновей. Родом она из России. Ещё что-то плёл, я уже забыл.