Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

Схватка у костра

Евдокимова не было трое суток. Он взбирался на высокие сопки, залезал на деревья, тщательно осматривал всё кругом, но места, изображённого на плане, начертанном на бересте, не обнаружил.

Соколов по-прежнему в бессознательном состоянии лежал у потухшего костра. Хлеб и сало были не тронуты.

«Это хорошо, – подумал Евдокимов. – Значит, двойная доза снотворного, которую я ему дал, подействовала. Счёт дням он не помнит, скажу ему, что не уходил в район, боялся оставить его одного. Немало придётся повозиться с больным, пока он будет в состоянии указать место, где находится золото. Но игра стоит свеч».

Таблеток с мудрёным латинским названием Евдокимову, конечно, было жаль: самому могут пригодиться. Его снабдили ими люди, пославшие его сюда, в тайгу, полную непредвиденных и ожидаемых опасностей. Они говорили, что это новое и верное средство. Сколько ему здесь скитаться – неизвестно, а от укуса зловредного таёжного кровососа можно легко заболеть. Но придётся поделиться своим запасом. Иначе больного не подправить.

Соколов уже не стонал, а хрипел. У него потрескались губы, рот был открыт. Тонкая струйка холодной воды из чайника освежила его. Сначала он поперхнулся, потом его начал душить кашель. Евдокимов приподнял ему голову, и кашель постепенно прекратился.

Больной открыл глаза и долго не отводил застывшего взгляда от своего таёжного спутника.

– Не узнаёте, Юрий Александрович? Я – Евдокимов.

– Пить хочу, – с трудом выговорил Соколов.

Евдокимов дал Соколову воды и одновременно положил ему в рот две таблетки.

– Глотайте, вам поможет!

Соколов тихонько застонал.

Вскоре ему стало немного лучше. Сознание прояснилось.

– Спасибо, Пётр Иванович! – поблагодарил он. – Вы в район ходили?

– Что вы, Юрий Александрович! Да разве я вас в таком состоянии оставлю одного?

– Признаться, неважно себя чувствовал, – сказал Соколов. – Долго я лежал без сознания?

– Порядочно! Примерно, часов десять прошло. Наверно, проголодаться успели? Сейчас запалю костёр, сварю кашу.

«Таёжный доктор» накормил больного с ложечки, совсем как заботливая няня – и тот уснул.

Евдокимов умаялся после долгих и тщетных поисков золотых россыпей. Трудной оказалась эта трёхдневная «прогулка» по тайге. Черти, что ли, этот клад стерегут! Всё равно он его достанет. Евдокимов стянул с себя сапоги, насквозь промокшие за трое суток скитаний, разложил для сушки у костра портянки, глубоко вздохнул, вытянулся и крепко заснул, повернув коричневые пятки к огню.

...Больной проснулся оттого, что его мучила жажда.

– Пить!.. – попросил он.

Ответа не последовало.

Тогда лётчик с большим трудом поднялся на локте и огляделся. Таёжная ночь раскинулась звёздным шатром. На тёмном небе висела бледная оранжевая луна, похожая на дольку апельсина.

– Странно, – прошептал он, – очень странно!

Вчера, перед тем как ему стало плохо, он ясно видел серп народившегося месяца, а сегодня... за один день не могла появиться почти половина... Тут что-то не так. Не десять часов прошло, а трое-четверо суток, пока луна успела принять эти новые очертания. «Ясно! Чёрнобородый ходил искать золото. И, кончено, ничего не нашёл. Иначе он, вместо того чтобы со мной нянчиться, прикончил бы меня. Так вот каков он, этот плотник! Вот тебе и «полегчает!» Охотники за «фунтиками» в тайге, оказывается, не перевелись, хотя самих «фунтиков» давно уже нет. Должно, недоброе задумал этот Евдокимов. Теперь он от меня не отстанет, пока не сделает всё, чтобы разыскать золото. Потребует показать, где оно находится, а я не покажу. Значит – смерть. Впрочем, если бы и показал, он всё равно убил бы меня».

Соколову было страшно и тяжко. Шея стала чужой, негнущейся, будто её сдавили враждебные руки. Он чувствовал, что левый угол рта перекошен. Щека беспрерывно дёргается.

Проснулся Евдокимов.

– Вам полегчало? – участливо спросил он.

– Немного.

– Вот и хорошо. Завтра пойдём в район, а то продукты кончаются. По дороге вы мне покажете ваш золотой клад. Очень интересно поглядеть на такое чудо. Так ведь?

– Зайдём в район, – не отвечая на прямой вопрос, сказал Соколов, – обо всём доложим. Местные власти создадут комиссию. Я уверен, и меня с вами в эту комиссию включат.

– Некогда мне по комиссиям ходить. Ждут товарищи, – буркнул Евдокимов. Немного подумав, он обиженно добавил: – После того, что я сделал для вас, вы не верите мне?

Соколов повернулся, посмотрев в чуть выцветшие, ничего сейчас не выражающие глаза Евдокимова, спокойно, но в то же время твёрдо и решительно сказал:

– Я не могу вам верить, Пётр Иванович. Думаете, я простофиля и не знаю, что вы уходили на поиски золота!

– Разве вы в моё отсутствие просыпались? – тихо поинтересовался Евдокимов.

– Нет.

– А как вы, чёрт возьми, узнали о моём отсутствии?

– По луне! – громко ответил лётчик. – Луна другая стала. Вас не было трое или четверо суток, а вы говорите о доверии!

Евдокимов криво усмехнулся. В глазах его мелькнула задорная искорка, и тут случилось то, чего Соколов не ожидал. То ли безлюдье, хмурая тайга, не только моральное, но и физическое одиночество повлияли на нервы такого крепкого человека, каким был Евдокимов, то ли просто он понял, что больше прикидываться ни к чему. Так или иначе он заговорил в тон Соколову:

– Что ж, будем откровенны... Да, я пытался без вас найти золото. Но не думайте, что для личного обогащения. Не такой я чудак. Сколько я мог унести золотого песка? Ну, скажем, пятнадцать килограммов, если идти сотни километров без продуктов, что невозможно. Но, допустим, вынес бы. Что бы мне это дало? Куда бы я его дел? Можете быть спокойны, я выполнил бы вашу просьбу и, найдя золото, сообщил бы о нём начальству в районе. Меня бы, конечно, сразу отличили, премировали, стали бы доверять. Может, в газете портрет поместили бы. А это куда дороже золота.

– Так вот вы какой плотник! С чужого берега!

– Какая тебе разница, с какого я берега! – грубо прервал Евдокимов. – Мне нужно золото, и ты мне его покажешь!

Евдокимов как ни в чём не бывало подбросил сучьев в костёр. Он затрещал и вспыхнул ярче. На маленькой поляне, окружённой вековыми деревьями, молча сидели два русских человека, два врага. Они ещё недавно по-братски делили хлеб, один из них спасал жизнь другому, а сейчас беспредельная тайга стала тесна для них.

– А показать, где нашли золото, вам всё-таки придётся, – мрачно сказал Евдокимов. – В ваших это интересах, а то...

Он подбросил на ладони пистолет.

– Не выйдет! Не покажу, – отрезал Соколов. – Какая разница, убьёте вы меня сейчас или после того, как я приведу вас к золоту?

– Клянусь, ни один волос не упадёт с вашей головы!

– В это я верю, – иронически заметил лётчик. – Причёску, возможно, и не испортите, но...

– Не валяйте дурака! – оборвал Евдокимов. – За некоторые услуги платят щедро, и не песком, которого много с собой не унесёшь. Были бы дальновидным человеком, вы бы это поняли.

Соколов напряжённо думал.

Что побудило диверсанта в тайге у костра принять вызов и начать откровенный разговор? Вряд ли Евдокимов действительно старался завербовать его в лагерь врагов. Он, как матёрый разведчик-диверсант, должен был бы за многие годы научиться хотя бы немного разбираться в людях и понять, что его случайный таёжный спутник совсем не из того теста, из которого «пекут» изменников Родины. Если он и сделал такую попытку, то больше для того, чтобы поддразнить измученного человека, приговорённого им к смерти.

Соколов поднял глаза, и Евдокимов прочёл в них ненависть и презрение.

– Чувствую, – сказал он, усмехнувшись, – будь в ваших руках эта штучка, – он показал на пистолет, – вы сейчас торжественно произнесли бы: «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики за измену Родине Евдокимов приговаривается к смертной казни...» Но хозяин положения – я, и, когда рассветёт, вы поведёте меня к золоту.

– Врёшь, гад!

Не давая себе отчёта в своих действиях, Соколов сгрёб в охапку горящий костёр и одним движением опрокинул его на Евдокимова. Враг инстинктивно поднял руки, чтобы защитить лицо от огня. В это мгновение Соколов, изловчившись, толстым горящим суком изо всех сил ударил Евдокимова. Пистолет отлетел в сторону. У Соколова откуда-то появились силы. Изогнувшись, он схватил пистолет и снял его с предохранителя. Опомнившись, Евдокимов бросился на Соколова с ножом. Лётчик успел отвести удар от груди, но нож прошёл своим остриём от правого виска около глаза, через всю щёку до подбородка. Рана была не глубокой, но сильно кровоточащей. Плохо видя из-за крови, залившей глаз, почти не целясь, Соколов нажал спусковой крючок. Раздался выстрел, повторенный таёжным эхом.

Евдокимов, выронив нож, схватился за плечо, резко повернувшись, побежал прочь от костра. Вдогонку грохнул второй выстрел. Хозяином положения стал Соколов.

– Собаке – собачья смерть! – прокричал он, стреляя в третий раз.

Евдокимов остановился, чуть подался вперёд, качнулся и рухнул на землю, скрывшись в высокой траве.

...Прошло нервное возбуждение схватки, и Соколов в изнеможении упал. Каждое движение причиняло ему ноющую боль. Он сунул пистолет в карман и ощупал свою рану. Кровь ручейками стекала с лица на грудь. С трудом стянул он с себя замшевую рубашку и майку, выбрал место посуше и прижал трикотаж к пылающей щеке. Он долго лежал так, не отрывая руки с майкой от лица.

Ночной холодок несколько успокоил его.

Рассветало. Соколов попытался подняться сначала на колени, а потом, оперевшись свободной рукой о землю, на ноги.

Качаясь, стоял он у чахлой берёзки, держась за её тонкий ствол, и долго смотрел на лежавший шагах в тридцати от него труп страшного человека, едва не лишившего его жизни.

У места схватки, среди разбросанных обугленных головешек что-то чернело. Приглядевшись, он увидел сапоги Евдокимова, которые тот сушил у костра. Вот это находка! Как ни противно, их надо взять; свои-то совсем развалились. Тут же лежал мешок. Соколов вывалил из него содержимое. Решил взять советские деньги, паспорт, немного хлеба, две банки консервов, записную книжку, карандаш. Другие вещи оставил на месте. Левой рукой поднял за лямки мешок, правой – продолжал прижимать майку к лицу. Так и пошёл он к реке, ступая босиком по влажной траве и колючему валежнику.

Путь был короток, но тяжёл. Пришлось пробираться сквозь густые заросли. Но вот под ногами захлюпала прибрежная болотистая жижа. Лес стал редеть. Ещё несколько десятков неимоверно трудных шагов, и Соколов вышел к реке, заросшей камышом у берегов. Только сейчас, торопливо напившись и остудив в воде натруженные ноги, он распорол ножом старые голенища и натянул доставшиеся ему слишком просторные сапоги. Майка прилипла к запёкшейся ране, а отодрать ткань он побоялся. Соколов очень устал и прилёг на сухую кочку. Ныла каждая косточка, болела каждая мышца. Лётчик вытянулся и забылся в полусне.

Ему мерещилось, будто он едет в чёрном автомобиле. На заднем месте, слева от него, сидел незнакомый человек, справа – Евдокимов. Кто был впереди, Соколов не видел. Он с недоумением смотрел на Евдокимова.

– Не узнаёшь? – сквозь редкие почерневшие зубы процедил тот.

– Куда вы меня везёте? – спросил лётчик.

– На «Кречет». Его срочно нужно перегнать в Германию!

– Такой самолёт – к фашистам?! – воскликнул лётчик. – Что это значит?

– Всё в порядке, Юрий Александрович, – спокойно сказал Евдокимов. – Вы полетите вместе с женой и с сыном в Берлин. Разве не видите, кто сидит впереди вас?

Тут Соколов заметил жену, закрытую густой вуалью, а на коленях у неё – сына, одетого во всё чёрное.

– Нина! – вырвалось у лётчика.

– Успокойся, Юра! – тихо и грустно сказала жена. – Меня с сыном на твоих глазах сейчас расстреляют, если ты не полетишь. А ты, конечно, не полетишь? Не подчиняйся им!

Соколов хотел выскочить на ходу, но сильные руки крепко держали его. Он начал вырываться, звать на помощь, и в эту минуту раздались громкие выстрелы, которые участились до пулемётной трескотни, перешедшей в ровный гул мотора.

Наступило то еле уловимое состояние, когда мозг переходит от дремоты к бодрствованию, а окружающее кажется продолжением только что виденного сна.

Чуть в стороне над густой тайгой проплыли два самолёта.

«Неужели поиски «Кречета» ещё продолжаются», – подумал лётчик. Он смотрел вслед уходящему самолёту, пока две чёрные точки не растаяли в воздухе, потом оглянулся по сторонам.

Совсем рядом в камышах что-то чернело. Он не подошёл, а подполз поближе и увидел небольшой плот – пять кое-как связанных неотёсанных брёвен.

«На этом плоту, вероятно, кто-то переплыл реку, – мелькнула мысль. – Значит, я могу плыть по течению».

Лётчику удалось вползти на плот и оттолкнуть его. В полусознании Соколов всё же сумел подложить под голову тощий мешок. Дальше он уже ничего не помнил.

Дальше пути нет

Серёгин был озабочен. Случилось то, чего он опасался: поисковая группа Клюева потеряла след нарушителя. Первые радиограммы были обнадёживающими. Пограничники упорно продвигались вперёд по еле заметному следу человека, который шёл от места падения «Кречета» на северо-запад. Временами след терялся, но благодаря тому, что нарушитель придерживался более-менее точного направления и в густых кустах оставались на колючках обрывки одежды, след сравнительно легко обнаруживался снова. Нетрудно было найти отпечатки ног в низменных сырых местах. Всё шло хорошо; но вот Клюев сообщает, что третьи сутки топчется на месте. Разведчики «прочёсывают» тайгу, уходят вперёд и возвращаются обратно к исходному пункту, так ничего и не обнаружив. Собака словно утратила нюх.

Земляной покров в тайге сухой, неподатливый. Он не может долго хранить отпечатки обуви, а запах человека быстро выветривается... Клюев не виноват в неудаче.

Серёгин приказал Клюеву ждать соединения с основной группой.

Майор вздохнул и неожиданно улыбнулся. Он вспомнил любимую поговорку своего деда: «Пока человек дышит, он может ещё исправить свою ошибку», а тут, кажется, и ошибки-то не было...

...Через сутки после соединения, продолжая движение в северо-западном направлении, обе группы, вновь составившие отряд, вышли на полянку, окружённую такими ровными рядами молодых елей, словно сажал их здесь опытный садовник-декоратор.

Через сотню-другую шагов был найден пепел и обуглившаяся головешка от костра.

Пограничники обрадовались: след был неожиданно обнаружен вновь. Дальше он стал ещё ясней. Была найдена шкура косули и следы у костра, свидетельствовавшие о том, что на нём готовилось жаркое.

– Теперь он запасся продовольствием и сможет далеко уйти, – заметил Серёгин. – Но всё же мы его поймаем, – уверенно добавил он.

Наступили сумерки, и дежурный Ларин занялся приготовлением ужина. Он с Каланчой пошли искать воду. Скоро натренированный слух пограничников уловил тихое журчание водной струи.

– Слышишь? – сказал Ларин. – В этих зарослях ключ бьёт. Давай посмотрим.

В лесу было темно, но не возвращаться же с пустыми руками! Освещая путь карманными фонариками, бойцы проникли в тот самый котлован, который был обнаружен Соколовым. И когда Каланча, черпая воду, осветил электрическим лучом дно, он так же, как лётчик, удивился:

– Смотри-ка, Ваня, какой странный жёлтый песок на дне! Сроду такого не видывал!

Ларин, когда волновался, начинал заикаться, а на этот раз у него совсем отнялся язык.

– Ты по-о-онимаешь? – обрёл он, наконец, дар речи. – Мой дядя в Кра-кра-красноярском крае тоже так нашёл. Э-э-это чистое зо-о-о-ло-то! – Ларин опустил руку в холодную воду и загрёб целую горсть песка. Во-вот он, з-з-золотой песок!

Оба, забыв про воду, помчались к Серёгину.

– Товарищ майор! Смотрите, что мы нашли! – влетая в палатку, закричал Каланча. – Чистое! Червонное!

Ларин высыпал песок на лист бумаги.

– Его там целый котлован!

Долго ещё после ужина бойцы не могли заснуть.

– Ну и богатство! – говорил Ларин. – Нашёл бы в старое время старатель, миллионером бы стал.

– Да и сейчас не мешало бы одному найти. Получи миллион – и гуляй!

– Тебе что, завидно, что ли? – ехидно заметил Клюев, – на золото позарился. Сколько тебе его нужно: тонну, две?

– Граммов пятьдесят не отказался бы взять, – спокойно ответил Шмаков. – Я бы матери дал на зубы и себе сделал бы коронку спереди. Знаешь, как красиво, когда блестит золотой зуб!

– Я вот вышибу тебе передние зубы, если не будешь давать спать, окаянный! – проворчал Каланча. Майор, может быть, сжалится и даст тебе целую горсть золота. Ходи потом и блести! А я ей-ей – вышибу!

Утром Серёгин составил подробный план местности, где обнаружено золото. Потом с двумя бойцами изучил карту, наметил их маршрут в близлежащий районный центр.

Отряд продолжал поиски.

Через сутки, на исходе дня, бежавший впереди людей Рекс громко залаял.

– Тихо! – скомандовал Серёгин. – Лошадей привязать!

Идти пришлось немного.

На крошечной полянке у тонкоствольной берёзки были разбросаны головешки от костра. Пограничники сразу поняли, что здесь произошла схватка. Валялся в стороне жестяной чайник с отбитым носиком, как видно отброшенный ударом ноги. На утоптанной траве вокруг потухшего костра и на золе были видны следы крови. Много крови было шагах в тридцати от места драки, где, по-видимому, отлёживался раненый.

– Кто и с кем дрался? – недоумённо заметил Серёгин и отдал команду: – Осмотреть тщательно всё вокруг. Берегите след.

– Ничего не могу понять, – докладывал вскоре Клюев командиру. – Опять те же самые следы, что были у сгоревшего самолёта. Размер «43» и «41». Только «сорок первый» уже идёт босиком; сапоги его, видно, развалились. «Сорок третий» пришёл со стороны реки в сапогах, а ушёл отсюда тоже босиком. Оба босые, а где же сапоги?

– Может, сгорели на костре?

– Вряд ли... Просмотрели золу, нет ни гвоздей, ни подковок, а сапоги-то были кованые!

Спор затянулся, пока майор не подытожил его:

– Около самолёта, видимо, было два человека. Шли они разными путями и, возможно, встретились здесь случайно.

– Чтобы подраться, – добавил Каланча.

– Когда найдём кого-нибудь из них, узнаем, что тут произошло.

Рекс свободно шёл по знакомому ему следу «сорок первого».

В последние часы у майора Серёгина появилось сомнение в том, что они возьмут того, кого ищут, живым.

– Смотрите, товарищи, до чего дошёл, – сказал он своим бойцам. – На карачках к реке полз.

Дальше пути не было. След прервался у реки, там валялись разрезанные голенища хромовых сапог.

«Надумал, вероятно, переплыть реку, вот и разулся», – решил командир поисковой группы.

След таинственного «сорок третьего», лишённого своих сапог, тоже вёл к реке, только правее, по более легко проходимым местам. Но как тщательно ни обследовали прибрежную полосу на несколько километров вглубь, ничего найти не могли. Рекс резвился, бегал взад и вперёд, а следа не брал. Всего вероятнее, оба раненых пошли на дно при попытке перебраться через реку, быстрое течение которой далеко отнесло их трупы.

...Операция по розыску нарушителей советской границы была закончена, и начальник отряда майор Серёгин, скрепя сердце, дал об этом радиограмму в штаб в Читу.

Домик на берегу

На высоком берегу реки, гордо возвышаясь над всеми деревьями, стояли два могучих богатыря – два столетних кедра. Рядом серел старыми брёвнами крепко срубленный домик, окружённый амбарами и сарайчиками, тоже построенными основательно, на долгие годы. Тут же сушились растянутые сети, на перекладинах вялилась рыба.

Отдалённой охотничьей базой, хорошо известной в южной части Якутии, ведал старый Холим. Сюда охотники, промышлявшие зимой белку, которой кишмя кишели здешние леса, сдавали шкурки; тут пополняли они запасы продовольствия, дроби, пороха и находили гостеприимный приют для кратковременного отдыха.

Холима – охотника и рыболова по прозвищу «Крепкая кость» – хорошо знали в окрестной тайге. Рассказывали, что в двадцать первом году в него почти в упор стрелял белый офицер-колчаковец, скрывавшийся под видом батрака у одного из местных кулаков. Молодой охотник задержал врага Советской власти и решил сдать его партизанам. По дороге раздался выстрел из браунинга. Пуля попала Холиму в грудную клетку, чуть выше сердца, скользнула по ребру, рикошетом отскочила и впилась в ствол ели. С тех пор и прозвали Холима «Крепкая кость». Прозвище подошло к нему – очень сильному и выносливому, невысокому, ладно сбитому, с широким смуглым лицом, на котором светились маленькие чёрные зоркие глаза. Он носил свисавшие по углам рта жидкие усы и такую же редкую бородёнку.

«Крепкая кость» ходил в порыжевшей кожаной куртке, высоких болотных сапогах; зимой и летом на его круглой голове плотно сидел потёртый треух из пыжика. Он вечно дымил короткой, самодельной, дочерна обкуренной трубкой.

Холим был потомственный зверолов, родившийся в нищей юрте кочевника. Ребёнком он часто засыпал на рваной кошме вместе со щенятами. Когда в тайгу пришла Советская власть, Холим уже был славным охотником и отцом семейства. Детей у него родилось много, но почти все они умирали в раннем детстве. А когда родился младший сын, в «верхнее царство» ушла и жена. Хотя и не пришлось учиться в юности Холиму и только в зрелые годы овладел он начатками грамоты, охотник твёрдо решил вывести в люди своих детей. Старший сын его учился в Институте народов Севера в Ленинграде, дочь и младший парень находились в школе-интернате, и только на летние каникулы отец привозил их к себе.

...Девушка в городском красном в белый горошек платье, весело напевая, складывала высохшую сеть. Длинные, по колено, иссиня-чёрные косы, наспех скреплённые на затылке маленькой головы, чтобы не мешать работе, обрамляли миловидное, чуть широкоскулое лицо. Очень похожий на неё мальчик лет двенадцати, серьёзный и деловитый, помогал ей.

Около брата и сестры вертелись мохнатые рослые собаки. Внезапно собаки насторожились, подняв головы, отрывисто залаяли и бросились к воде.

Из дома вышел Холим.

– Отец! – крикнула девушка. – Чего они заливаются?

Холим, приложив козырьком руку ко лбу, смотрел на реку.

– Я и сам не пойму... Вот там далеко, – он указал рукой, – плавник идёт, однако надо задержать его. Может, поэтому собаки голос подают?

– Они совсем не так лают, когда плывёт лес, – убеждённо заметил мальчик.

– Видишь, отец! Там на брёвнах что-то лежит. Собаки это чуют, – воскликнула девочка.

– Пошли, Александр, возьмём плавник и посмотрим.

Столкнув лодку в воду, отец с сыном быстро начали работать вёслами. Они плыли наперерез брёвнам и, когда приблизились, увидели, что это маленький плот и на нём действительно что-то лежит.

Лодка боком пристала к плоту, на котором вниз лицом распростёрся человек.

– Однако он мёртвый, – сказал Холим. – Ты сиди, Александр, а я посмотрю!

Плот едва не опрокинулся, когда охотник попытался встать на него.

– Давай лучше подтащим его к берегу, – решил он.

У самой воды их ждала девушка, не сводившая испуганных глаз с оборванного человека с всклокоченной короткой бородой, уже перевёрнутого вверх лицом.

Холим, помолчав, сказал:

– Давай, однако, послушай, может, ещё дышит.

Девушка расстегнула ворот истлевшей рубахи и приложила ухо к грязной груди человека.

– Дышит! – вырвался у неё облегчённый вздох. – Он живой, живой! Скорей надо нести его в дом.

Опытный таёжник умело взялся за дело. Он приказал детям нагреть воды, а сам пошёл в кладовую за какими-то высушенными кореньями и травами. Когда в чайнике забулькала вода, он высыпал в неё снадобья, добавил немного спирта. С трудом разжал зубы незнакомца и столовой ложкой стал вливать ему в рот горячий напиток.

После третьей ложки человек слегка зашевелил запёкшимися, чёрными губами. Лицо его вдруг сморщилось, и он проглотил питьё. Через несколько минут у Соколова открылись глаза. Он долго смотрел на склонившихся над ним людей, ничего не понимая.

– Где я?

– У друзей, – ответила девушка. – А кто вы? Как вы попали на плот?

– Я лётчик с самолёта, потерпевшего аварию. Разве обо мне не писали?

– Мы находимся далеко от железной дороги, река у нас не судоходная. Газеты редко видим, – как бы извиняясь, ответила девушка. – И радио... батареи у нас разрядились...

Но лётчик уже ничего не слышал, он опять впал в забытьё.

– Надя! – сказал охотник. – Надо его вымыть. Давай бельё. Грей побольше воды и кровать мою постели.

Они сняли лохмотья с человека, который всё ещё был без сознания, и вымыли его тёплой водой. Холим натёр его исхудавшее тело какой-то пахучей жидкостью, забинтовал рану на лице. Когда мыли незнакомца, заметили на его бедре двух впившихся клещей. Надя булавкой извлекла их.

– Он больной, – уверенно заявила она. – Не от раны ему плохо, а от таёжной хвори.

Лётчик уже лежал на чистой постели, когда Холим, выйдя на крыльцо, задымил своей трубочкой.

– Сегодня, однако, дома сидеть буду. Завтра поедем сеть ставить. Сегодня дома, – с беспокойством говорил он детям. – Какой человек пришёл, не знаем. Какой лётчик? Свой или чужой? А может, совсем не лётчик? Зачем золото носит? Заграничный пистолет. Может, плохой человек?

– Что ты, отец! Это лётчик!

– Кто знает? Однако лечить надо. И посоветоваться не с кем. Где тут милиция? Кругом тайга.

– Всё равно мы должны его лечить, кто бы он ни был, – твёрдо заявила Надя. – Преступников тоже лечат, если они больные.

– Правильно говоришь, дочка. Он, может, что нужного потом скажет. Его надо крепко лечить.

...Через несколько дней Соколову стало лучше. Он осмотрелся вокруг. В просторной горнице было светло, чисто и по-своему уютно. На гладко обструганных стенах висели ружья и охотничьи сумки вперемежку с плакатами, призывающими сдавать государству пушнину. Около кровати была расстелена чудесная шкура матёрого бурого медведя. Пахло свежевымытым полом, махоркой и пряными травами.

Вошёл Холим и внимательно посмотрел на больного.

– Тебе, я вижу, хорошо стало?

– Спасибо, хозяин, мне оттого хорошо, что я встретил, наконец, хороших людей.

– Плохих людей видел в тайге?

– Довелось одного, – ответил Соколов. – Вот рана на лице – дело его рук.

* * *

Когда Соколов почувствовал себя лучше, он рассказал своим спасителям всё, что с ним случилось, – о перелёте и катастрофе, о скитаниях по тайге; не забыл упомянуть и о случайно найденном золоте.

Ему поверили.

– А вас искали? – спросил Александр.

– Конечно, и, наверное, нашли бы, если бы я в забытьи, больной, не ушёл от сгоревшей машины. От места вынужденной посадки нельзя уходить. Был у меня такой случай...

Произошло это в самом центре бескрайней ненецкой тундры. В те годы самолёт на Крайнем Севере был редкостью. Не было здесь ни аэродромов, ни точной карты, ни сведений службы погоды, да и сами самолёты не были приспособлены к полётам в арктических условиях и не имели даже радио. Однажды на двухмоторной машине Соколова сдал в полёте правый двигатель. Пришлось идти на «вынужденную» в снежной пустыне. Застряли надолго, не имея возможности дать о себе знать. У полярных лётчиков в то время было популярное слово – «куропачить», то есть зарываться в снег, спасаясь от пурги и холода, как это делают полярные куропатки. Соколов, его второй пилот и механик выкопали снежную берлогу и терпеливо ждали помощи. Запас продовольствия кончился, и они на примусе варили «суп» из прошлогоднего мха, устилавшего дно их снежного убежища, и ремней. На исходе второй недели изголодавшихся, полуживых авиаторов спасли кочевавшие поблизости от места аварии оленеводы ненцы.

...Мало-помалу между Соколовым и семьёй охотника завязалась дружба. Холим ловил для него свежую рыбу, варил густую вкусную уху. Надя пекла пироги с ягодами, которые сама же собирала чуть ли не рядом с домом. Дети Холима восхищались своим неожиданным гостем и могли часами слушать его рассказы о героических делах лётчиков, о жизни в больших городах. Но с каждым днём росло волнение Соколова.

Ему было ясно: надо скорей попасть в населённый пункт, откуда можно сообщить о себе в Москву. Потом нужна больница, нужна квалифицированная медицинская помощь. «Таёжная хворь» не проходит и не может пройти от самых лучших домашних средств: она только отпускает больного на короткий срок, а через несколько дней снова валит с ног.

– Слушай, Холим, – обратился Соколов однажды к охотнику, – когда ты сможешь меня отвезти куда-нибудь, где есть телеграф? Мне нужно отправить телеграмму в Москву.

Охотник задумался, пыхтя своей трубкой.

– Вот что, парень, – начал он после длительного молчания, – тебя свезут до районного центра – Черноярка. Только придётся маленько подождать. Сюда скоро придёт мой старый друг. С ним и поплывёшь. А мне нельзя базу бросать.

Соколову ничего не оставалось, как терпеливо ждать. Наконец приплыл на лодке с верховьев реки друг Холима, тоже бывалый охотник – Пётр Петрович, старый якут, несмотря на своё имя, почти совсем не говоривший по-русски. Он приплыл с отдалённой базы и держал путь в Черноярск за припасами.

Начались сборы в дальний и трудный путь. Кажется, всё было готово к отъезду, но вечером подул резкий ветер, и сразу стало холодно.

Соколов заметил, что Холим всматривается в ту сторону, откуда доносился жалобный крик птицы.

– Что ты там видишь? – не удержался он от вопроса.

– Чую, большая непогода идёт! Слышишь, как стонет!

Предположение старого охотника сбылось. К утру погода испортилась. Серые тучи, сползая с гор, разъярённые, косматые, нависли над тайгой. Все обитатели дома молча сидели на крыльце.

– Большие дожди идут, – сказал Холим, обращаясь к вновь прибывшему. – Пойдём, Пётр Петрович, лодки таскать надо.

Соколов видел, как охотники и вместе с ними мальчик перетащили лодки Холима и его приятеля с берега за дом.

По потемневшей реке плыли, кружась, листья и ветки.

Уже еле-еле были различимы горы, где свирепствовала сильная буря с ливнем. Вскоре дождь начался и здесь. Первые его капли застучали по крыше. Всё чаще, всё громче забарабанила капель, и быстро возник однообразный сплошной гул. Ураганные порывы ветра сотрясали деревья. Только высокие кедры не согнули своих крон.

По реке с рёвом мчались вспененные мутные волны. Они несли уже не ветки и листья, а вырванные с корнями могучие деревья. Глинистая вода поднималась всё выше; вот-вот разъярённая река выйдет из берегов. И, точно чувствуя беспокойство людей, завыли собаки.

Невозмутимый Холим сидел у окна, пуская дым из своей любимой трубки, и поглядывал на шумную реку.

– Ничего, хорошо, однако, падает дождь. Скоро ему конец...

Всё большее и большее нетерпение овладевало Соколовым. Скорей бы подойти к телеграфному окошку и послать весть Нине. Но новая боль, более сильная, чем физические страдания, которые он только что перенёс, начала мучить его. Что прочтёт он в глазах жены, когда она увидит его изуродованного, с перекошенным лицом? Кому он нужен такой? Во всяком случае – не молодой, красивой женщине. Соколов вспоминал жену, мягкий овал её лица, искристые глаза, завитки пушистых волос, её манеру смеяться. Раньше такие воспоминания вызывали радость, теперь – тревогу и смятение.