Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Инженер второй эскадрильи

Из Москвы до фронта было рукой подать. Команда молодых авиатехников во главе с Петровым добиралась в действующую армию на полуторке.

Машина шла через центр столицы. Как быстро и резко изменился жизнерадостный, праздничный облик Петровки и улицы Горького! Куда девалась вечно царившая здесь шумная суета? Тротуары, обычно заполненные пешеходами, были пустынны; редко пройдёт спешащий куда-то прохожий, и совсем не видно детей. Их эвакуировали в глубокий тыл. Только у булочных и некоторых продуктовых магазинов стоят в очередях озабоченные женщины. Ещё недавно сверкавшие на солнце зеркальные витрины больших магазинов заколочены досками, заложены мешками с песком. Столица стала суровой, подтянутой, как вот те преисполненные деловитости молоденькие девушки в гимнастёрках. Намотав на руки концы строп, они как на поводу ведут лениво покачивающегося над ними огромного невиданного зверя – аэростат воздушного заграждения. Кажется, аэростату среди многоэтажных домов так же тесно, как киту, случайно заплывшему в узкую бухту.

На углу Арбатской площади суетятся пожарные у ещё дымящихся развалин большого дома, разрушенного прямым попаданием бомбы.

Чем дальше от центра, тем безлюдней улицы. Местами на окраинах они пересечены противотанковыми рвами и ощетинились заграждениями, наскоро сваренными из отрезков рельс.

Вот из ворот большого, известного всей стране завода выезжает вереница машин, гружённых станками, ящиками, а за ними – автомобили с кроватями, матрацами, узлами, корзинками. Это эвакуируется оборудование и рабочие ещё одного столичного предприятия. У проходной хмуро стоят пожилые мужчины, женщины вытирают глаза концами платков, парней совсем нет. Заметны только не по летам серьёзные подростки. Их отцы, а то ещё и деды, работали на старинном прославленном заводе, сроднились с его цехами, станками. Многие из них жили по соседству в домах, окна которых сейчас перекрещены наклеенными бумажными полосами.

«Всё для фронта! Всё для победы!» – Этот боевой призыв плакатов, которыми пестрела Москва, был голосом сердца, живой потребностью, кровным делом народа.

...Полуторка с авиаторами, повинуясь красному флажку солдата-регулировщика, пропускавшего заводскую колонну, немного задержалась, а потом, прибавив ходу, выскочила на шоссе. Здесь начиналась военная дорога. По мокрому асфальту, закутавшись в плащ-палатки, шли на запад солдаты. Их обгоняли грузовики, изредка танки. Несмотря на дождь, не утихавший уже несколько дней, большая группа женщин и ребят-старшеклассников, стоя по колено в воде, выбрасывала землю из глубокого рва у дороги.

Стали попадаться прибитые к телеграфным столбам дощечки и фанерные стрелки с надписями: «Хозяйство Суконцева», «Дорога в хозяйство Шапиро», «К Мельникову». Непосвящённому человеку эти указатели ничего не говорили, но служили ориентирами для тех, кто искал полк, которым командовал Суконцев, интендантский склад, начальником которого был Шапиро, или госпиталь, возглавляемый врачом Мельниковым.

И полуторка, на которой ехал Соколов и его ученики, тоже свернула у стрелки «В хозяйство Бородина» на малоезженную просёлочную дорогу. Глинистая почва раскисла от дождей, и машина то и дело буксовала. Тогда все вылезали и, обдаваемые потоками жидкой грязи, вырывавшимися из-под бешено вращающихся на одном месте колёс, дружно подталкивали грузовик. Проехали сквозь лес, через поле нескошенной ржи, пересекли покинутую жителями деревню и опять углубились в лес. На опушке его, на большой зелёной поляне, стоял истребительный полк полковника Бородина.

Внезапно кончился дождь, раздвинулись тучи и в просветы с голубого неба упали на мокрую землю солнечные лучи. «Это хорошо, – подумал Соколов. – С солнцем как-то веселей начинать новое дело».

Вновь прибывшие вытерли носовыми платками мокрые грязные лица, щепочками кое-как счистили комья глины, прилипшие к сапогам, подтянули ремни и пошли представляться начальству.

Аэродром истребительного полка был окружён сосновым бором.

– Живём, как на курорте, – шутил Юсуп Рахимов, – кругом ёлки-палки, лес густой...

Самолёты, тупорылые истребители ЯКи, искусно замаскированные молодыми деревцами и ветками, стояли на зелёном поле, готовые по первому сигналу взмыть в поднебесье.

В кабинах дежурили лётчики.

Летать, драться приходилось много. Иногда по нескольку раз в день объявлялась боевая тревога. Фашистские стаи рвались к советской столице, и наши истребители смело встречали их в небе Подмосковья. Завязывались молниеносные воздушные схватки, и очень часто гитлеровские лётчики, не выдержав натиска советских «ястребков», поворачивали обратно.

Советские истребители рвались в бой и побеждали скорей отвагой, чем превосходством в технике и тактике (в первый период войны у врага было больше самолётов, машины обладали высшей, чем наши, скоростью, а лётчики – большим боевым опытом). Но с каждым вылетом советские соколы совершенствовали своё боевое мастерство и всё увереннее били врага.

Лётчикам было трудно, но они не унывали. По вечерам свободные от вахты пилоты, техники, вооруженцы в землянках, обитых тёсаными досками, приятно пахнущими смолой, при неярком мигающем свете фитилька, вставленного в сплющенную по краям гильзу зенитного снаряда, азартно стуча костяшками домино, резались в «козла». Часто, собравшись на опушке, пели под баян. В солнечные дни гоняли мяч. Шёл даже футбольный турнир между эскадрильями, и по заведённому правилу мяч оставался лежать там, где его заставал сигнал тревоги. Игра потом возобновлялась именно с этого места. Нередко болельщики с грустью замечали изменения в составе команд. То вратарь, то правый полусредний не возвращались с боевого задания. Война есть война...

Инженер-капитан Петров, немолодой угрюмый человек со шрамом на щеке, с большими сивыми усами, спускавшимися вниз, как у Тараса Бульбы, и закрывавшими рот, был назначен инженером во вторую эскадрилью.

Когда Соколов ещё в Москве получил обмундирование и привинтил к голубым петлицам по красной «шпале», он с горечью подумал: «Жизнь моя в военной авиации начинается заново. Когда-то дослужился до полковника, а теперь, значит, надо тянуть до генерала».

* * *

Общим любимцем второй эскадрильи был отчаянный, всегда весёлый узбек. Не раз старший лейтенант Рахимов бросался в неравный бой. На замечания товарищей, на выговоры командования он обычно отвечал поговоркой:

– Принял присягу, покажи в боях отвагу!

На фюзеляже его «тигрёнка», так Рахимов называл свой истребитель, уже красовались семь красных звёзд, по числу сбитых им вражеских самолётов.

Соколов старался избегать встреч со своим младшим другом и с механиком Морозовым, но неотступно следил издалека за успехами Рахимова, радовался его победам, как своим личным успехам, страшно волновался, когда тот на несколько минут запаздывал с боевого задания.

У инженера эскадрильи дел было по горло. Он почти никогда не снимал своего замасленного синего комбинезона и вместе с «технарями» возился у самолётов то на лётном поле, то в полевой авиаремонтной мастерской, расположившейся в больших палатках.

Самолёты нередко возвращались на базу настолько изрешечённые вражескими пулями, что все диву давались, как они держались в воздухе, все аэродинамические расчёты были опровергнуты. Отремонтировать такую машину, вернуть её в строй было нелёгким делом – приходилось немало ломать голову, использовать и знания, и техническую смекалку.

Инженер Петров боролся за каждый самолёт, за каждый мотор. Он знал, что боевых машин не хватает, что промышленность, находившаяся ещё на колёсах, выпускает самолётов меньше, чем это нужно фронту. И в их полку было немало «безлошадных» лётчиков.

Вернётся израненный «ястребок» из жаркой схватки, кажется, ему место только на кладбище машин, а Петров обследует его досконально и придирчиво, как хороший врач, и не спешит ставить диагноз. Отбуксирует самолёт поближе к палаткам, закипит работа, и, глядишь, через неделю «инвалид» готов к боевой службе.

Техники души не чаяли в своём новом начальнике. Лётчики с уважением приглядывались к нему. На фронте, где люди быстро сходятся и легко рассказывают друг другу самое сокровенное, трудно было избежать бесед с товарищами. И не раз Соколову помимо его воли приходилось разговаривать с Юсупом. Он всегда был настороже, боялся, что его узнают. Однако каждой беседой он пользовался, чтобы незаметно дать своему воспитаннику совет, натолкнуть его на важную мысль.

– Сорок «хейнкелей» шли бомбить Москву, – рассказывал он как-то вечером. – Их встретили пять наших истребителей; такую панику устроили среди фашистов, что стервятники не долетели, побросали бомбы кто куда – и врассыпную. Спасайся, кто может! Тут наши не зевали! Побили порядочно...

– Вы сами видели или кто рассказывал? – спросил Рахимов. – Мороз, ты слышишь, как он складно врёт?

– За что купил, за то и продаю! – незаметно улыбаясь в усы, ответил Соколов и, немного подумав, добавил:

– Вообще-то, как это говорится, один в поле – не воин. А вы летаете в одиночку. Пятёрками очень удобно драться с врагом, но для этого нужна особая тренировка. По-моему, и парами летать неплохо. Как вы думаете, старший лейтенант?

Рахимов молча достал из планшета тетрадь и начал чертить схему боя.

– В небе три «мессера», – бурчал он себе под нос, – одного я держу в поле зрения, преследую его. Два других обязательно пойдут на помощь своему, зайдут мне в хвост. Тогда мой напарник неожиданно навалится на них сверху и собьёт. Здорово! Ты слышал, Мороз, каков наш инженер! Оказывается, соображает. Интересную мысль подал! Сегодня же поделюсь ею с товарищами, поговорю с командиром. Если разрешат, подберу себе напарника. Был бы жив Соколов, вот с кем в паре летать, тогда бы показали класс.

– А может, его в первом же бою сбили бы? – равнодушно заметил Соколов.

– Соколова чтоб сбили! – возмутился Рахимов. – Не могло бы этого быть. Однажды в день авиации он «сражался» в воздухе со своим инструктором, кстати сказать, отцом его жены. Идут друг на друга в лобовую атаку. Дошли до того, что отворачивать в сторону уже поздно, на глубоком вираже обязательно заденут друг друга, а полезут вверх, прижмутся животами. Но Соколов учёл психологию лётчика. Он нырнул вниз, а его инструктор рванул свой истребитель вверх. И всё же Соколовская машина своим килем царапнула стабилизатор самолёта его учителя.

Ох, и досталось тогда ему от жены и тёщи! – вставил Морозов.

Зато учитель, или как его по-родственному – тесть, похвалил, – добавил Юсуп. – Я, говорит, такого упрямого и смелого ещё не встречал. Вот какой это был лётчик! А помнишь, Мороз...

Фраза осталась недосказанной.

Над полевым аэродромом взвилась и рассыпалась искрами ракета-сигнал боевой тревоги.

...Другая беседа вызвала у Соколова и радость и боль одновременно.

Рахимов и Морозов лежали на траве у самолёта. Мимо проходил Соколов.

– Идите сюда, инженер! Покурим! Жена «Казбек» прислала, – крикнул Рахимов.

– А мне вот никто ничего не пришлёт, – печально сказал Соколов, беря папиросу. – Один на белом свете остался. Когда беда случилась со мной, жена потребовала развод. Кому я нужен такой?

– Это вы бросьте, – заметил Морозов. – Вы очень нужны нам. Разве это вас не удовлетворяет?

– Не совсем... Бывает такое горе, когда никто не может успокоить человека.

– Семья, конечно, большое дело, – сочувственно сказал Юсуп, – особенно, когда есть дети или ждёшь ребёнка. Я, например, сына хочу. Назову его в память о своём командире Юрием. Рахимов Юрий Юсупович. Неплохо звучит, чёрт возьми! А вдруг я потеряю на войне руки или ноги и жена откажется от меня? Что тогда?

– Теперь вы меня понимаете? – спросил Соколов.

– Очень хорошо понял. Только правильная жена не откажется.

– Разные жёны бывают, – вставил Морозов. – Моя старуха, например, да и Соколова... никогда бы Нина Михайловна не бросила мужа...

Соколов, едва овладев собой, опустился на траву и нервно закурил ещё одну папиросу.

Когда шёл бой

После разгрома фашистских полчищ под Москвой истребительный полк перебазировался. Он стоял теперь у ракитовой рощи, почти на самом берегу Волги восточнее Ржева, вокруг которого шли длительные, ожесточённые бои.

Над аэродромом, направляясь в глубокий тыл врага, часто проходили тяжёлые воздушные корабли с бомбовым грузом. Летали и лёгкие бомбардировщики. Однажды Соколов увидел, как в небе над ним проплыли краснозвёздные двухмоторные самолёты с широким размахом крыльев. Он сразу узнал их по знакомому силуэту. Да, сомнения быть не могло: на боевые операции шли машины типа «Кречет». Соколов и раньше слышал, что самолёт – дальний разведчик, который он испытывал, – пошёл в серийное производство на далёком сибирском заводе. Машина больших возможностей, скоростная и манёвренная, с хорошей грузоподъёмностью, стала использоваться и как бомбардировщик ближнего действия. Значит, жив родной «Кречет», хотя вместо звучного гордого имени у него будничное, деловое наименование ЛБ-5! Как ни старался враг воспрепятствовать его рождению, ничего не вышло. Десятки, сотни, а со временем, может, и тысячи «Кречетов» появятся во фронтовом, грозовом небе и начнут громить врагов, сбрасывая на их головы смертоносный груз. Какое счастье узнать, воочию увидеть, что твои усилия, пролитая кровь твоих товарищей и твои собственные мучения были не напрасны! Добрые семена дали хорошие всходы. «Кречет» – в небе!

Лётчики-истребители полковника Бородина часто провожали целые эшелоны бомбардировщиков через линию фронта, охраняя их от атак вражеских истребителей. Они также прикрывали от бомбёжек некоторые военные объекты и железнодорожные мосты через Волгу. Особенно много хлопот доставлял мост в старинном приволжском городе Торжке. Когда-то этот городок, стоящий как раз на половине пути из Москвы в Петербург, был знаменит непомерно большим количеством церквей да ещё как родина вкуснейших пожарских котлет, названных так по фамилии их «изобретателя», местного трактирщика. В первый год войны Торжок стал важным стратегическим пунктом. В городе и вокруг него были размещены тылы армий, много военных складов, стояли запасные полки, железнодорожный узел работал с огромной нагрузкой. Гитлеровцы с особым упорством, систематически, изо дня в день пытались разрушить мост через Волгу в самом центре Торжка. Это им так и не удалось, хотя они, сбросив сотни бомб, превратили в развалины все прилегающие к мосту кварталы. Мост стоял как заколдованный. Не раз над ним завязывались воздушные схватки и атакуемые истребителями самолёты со свастикой на фюзеляжах, поспешно удирая, вспенивали реку сброшенными куда попало бомбами.

Большая часть самолётов полка Бородина участвовала в воздушном бою над Торжком, когда начался вражеский налёт на их аэродром. Дома оставались только машины готовности «номер три». Фашистское командование, как видно, решило раз и навсегда покончить с истребительной базой, которая днём и ночью беспокоила их войска и срывала воздушные операции. Время для удара было выбрано подходящее. Когда объявили тревогу, только десять «ястребков» поднялись с аэродрома в воздух навстречу стервятникам. А тех было много. Целое соединение лёгких бомбардировщиков «хейнкелей» пополам с истребителями быстро надвигалось с запада. Никто точно не знал, сколько их летит: считать было некогда. Техники, наблюдавшие бой с земли, уверяли, что их было не меньше шестидесяти. Соколов насчитал пятьдесят и сбился со счёта.

Утро было удивительно тихое, ясное. Не шелохнётся ни один листик на деревьях, ни одна былинка не качнётся среди высокой травы. А в чистом небе стоял гул. Самолёты шли ровным строем.

– Психической атакой идут гады, – вздохнул Морозов. – Посмотрим, какая у кого психика!

Пчелиный рой был совсем близко от аэродрома, когда зажглись факелами и стали падать первые вражеские машины. Тут их строй дрогнул. Всё смешалось в небе. В безумном хороводе невозможно было разобрать, где наши, а где враги. На поле и в реку в беспорядке сыпались бомбы, вздымая земляные и водные смерчи. Над Волгой от преломления солнечных лучей в высоких фонтанах появились искусственные радуги.

Несколько неприятельских бомбардировщиков начало стремительно пикировать на аэродром. Вступили в бой наши зенитчики. Три самолёта тотчас же были сбиты и врезались в лес за лётным полем. Остальные убрались восвояси. Им всё же удалось поджечь два бензозаправщика и один ранее повреждённый истребитель, который стоял около мастерских.

Воздушный бой, как и все схватки в небе, продолжался считанные минуты. Под конец фашистских самолётов осталось немного: одни успели удрать, другие сломали свои крылья, ударившись о землю.

Небо очищалось. Уже успели вернуться из погони несколько «ястребков». Они осторожно рулили среди воронок, когда неожиданно над аэродромом появился, очевидно заблудившийся «мессер». За ним гнался ЯК. Как ни старался немец увильнуть от «тигрёнка» – а это был он, – его сразу все узнали. Рахимов вцепился ему в хвост. Какие только пируэты ни выделывал фашистский лётчик, Юсуп всё время находился сзади.

– Бей его в хвост и в гриву! – неистово кричал Морозов. – Дай по нему очередь!

Все на земле, отчаянно волнуясь, следили за воздушной дуэлью. Особенно переживал Соколов. Он, как бы стараясь помочь Юсупу, делал резкие движения ногами и руками, не замечая, что за ним наблюдает майор Максимов.

Этот молодой ещё, энергичный и остроумный офицер госбезопасности особенно дружил с Рахимовым. Симпатичен он был и Соколову, хотя тот знал, что «особисты» из того же ведомства, что и Воробьёв, и не без оснований полагал, что полковник государственной безопасности поручил Максимову наблюдать за своим «подопечным». Соколов не раз замечал, что офицер-чекист незаметно присоединяется к той группе, среди которой находится и инженер эскадрильи, но его это не смущало, и он всегда приветливо жал ему руку.

...Гитлеровец был, видно, не из робкого десятка и умелый пилот. Вот он на крутом вираже свернул вправо. Рахимов резко бросил за ним своего «тигрёнка», но сорвался в штопор.

– Шляпа! – вырвалось у Соколова. – Ногу передал!

ЯК, снижаясь, завертелся вокруг своей оси. Один виток, другой... пятый. Рахимов сумел на достаточной высоте вывести самолёт из штопора, но фашистский истребитель срезал его меткой очередью. «Тигрёнок» задымил. От него отделилась чёрная точка и повисла в воздухе под раскрывшимся парашютом. Это прыгнул Юсуп Рахимов.

Оставляя в небе чёрный дымный хвост, самолёт упал по ту сторону Волги и взорвался.

Лётчик приземлился, точнее – приводнился на мелкое место у берега, совсем близко от аэродрома.

Злой и мокрый прибежал он к командному пункту и закричал что есть духу:

– Почему, чёрт возьми, меня никто не прикрывал?

К Рахимову подошёл Максимов и заметил:

– Если я правильно понял инженера Петрова, то в гибели своего самолёта виноваты вы сами, старший лейтенант!

– А что вы с Петровым понимаете в технике пилотирования? – с сердцем отпарировал Юсуп.

– А то, что вы передали ногу, – отрезал Максимов.

– Что?! – воскликнул поражённый Рахимов. – Петров не мог этого сказать! Один только Соколов замечал этот мой недостаток. Эту ошибку и лётчики-то, я уверен, не заметили.

– А вы спросите у инженера, – предложил Максимов. – В самом деле, как он мог заметить?

...Возвращались самолёты из Торжка. По дороге, изменив курс, они перехватили гитлеровцев, пытавшихся бомбить их аэродром, и основательно потрепали стервятников. На этот раз «баланс» в «бухгалтерской книге» военных действии был подведён с большим превышением в нашу пользу. Наши потеряли семь истребителей, а сбили двадцать пять вражеских машин.

Соколов почувствовал, что попал впросак, когда сгоряча крикнул о ноге. Теперь его обязательно спросят, откуда он знает технику пилотирования. Надо как-то ответить. Но что? Притвориться и сказать, что без всякого смысла крикнул про какую-то ногу? Рахимов не дурак, не поверит. Начнёт присматриваться, сравнивать со своим командиром, искать черты сходства. Может, узнает?

Соколов ещё до налёта собирался в штаб воздушной армии, а сейчас решил ехать незамедлительно, но не успел.

Он уже сидел в кабине полуторки, когда подошли Рахимов и Максимов.

– Позвольте узнать, товарищ инженер, – начал Рахимов, – откуда вам известно, по какой причине я во время воздушного боя сорвался в штопор?

– А самому-то вам причина известна? – невозмутимо спросил в свою очередь Соколов.

– Мне-то – конечно. А вот почему вы упомянули о ноге? Откуда вам знакомы такие тонкости лётного дела?

– Сам летал когда-то в аэроклубе, – нехотя ответил Соколов. – Как-нибудь расскажу. А сейчас надо в штабарм. А вам, старший лейтенант, советую поскорей переодеться.

– Позвольте. – Рахимов поставил ногу на подножку машины. – Вы лучше сейчас скажите! Зачем откладывать? Меня очень интересует, откуда вы такой к нам свалились? Думаете, мы, лётчики, не замечаем, как дельно вы поучаете нас?

– Если уж вам так хочется узнать, откуда мне известны все тонкости лётного дела, – спокойно ответил Соколов, – могу сказать. Я – бывший лётчик-спортсмен. В Польше не один рекорд по высшему пилотажу принадлежал мне.

– Значит, вы – польский лётчик? – спросил Юсуп.

– Был им когда-то!

– Благодарю за откровенность. Я вполне удовлетворён вашим ответом.

Шагнув в сторону, Рахимов взял под козырёк. Машина тронулась.

Юсуп долго смотрел вслед автомобилю.

– Подозрительный человек! – сказал он Максимову.

– Спортсмен, – откликнулся Максимов.

– Я убеждён, что он – лётчик-профессионал, – возразил Юсуп. – Он даже сейчас способен полететь на истребителе.

– Идите в самом деле переодеваться! – Максимов улыбнулся.