Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Курс на восток

Едва колёса «Кречета» успели оторваться от взлётной дорожки, как в штабе на световом табло появилась надпись:

«Внимание! Перелёт начался!»

В одной из комнат в здании Центрального телеграфа на улице Горького, где разместился штаб перелёта, дежурные начали следить за маршрутом краснокрылой птицы. Маршрут этот был нанесён тёмной линией на огромную карту: Москва, Северный полюс, Берингов пролив, Петропавловск-на-Камчатке, Сахалин, Хабаровск; дальше – Китайская и Монгольская границы. Таджикистан, пограничная линия с Афганистаном: затем – через Каспийское море, Чёрное море, вдоль рубежей Румынии, Польши; затем – ещё одно море, Балтийское, Ленинград, а потом столица Родины.

Велик наш Советский Союз! Чтобы обогнуть его государственные границы с максимально возможной в то время скоростью – шестьсот километров в час, – нужно было почти двое суток. Сорок восемь часов в штабе будут дежурить крупные авиаспециалисты. Как и во время предыдущих дальних перелётов советских лётчиков, днём и ночью будут звонить корреспонденты газет и радио, родственники и просто доброжелатели. Каждые полчаса председатель комиссии будет сообщать сведения правительству.

Над картой светился циферблат хронометра, разделённый на двадцать четыре часа. Когда стрелки показывали «пять ноль-ноль», на карте зажёгся отрезок маршрута. Из радиоузла сообщили о только что принятой радиограмме: «Борт СК. Находимся районе Калинина. Высота 4000 метров; полёт протекает нормально. Соколов».

Один из членов комиссии включил ток, осветил пройденный путь.

Крохотной частичкой извивающейся на карте тёмной ленты казался этот светящийся отрезок. Каким бесконечно длинным по сравнению с пройденным было расстояние, которое предстояло преодолеть!

За первые двадцать пять минут полёта «Кречет» прошёл полтораста километров. Путевая скорость около четырёхсот километров в час. Совсем не плохо для самолёта, который идёт с набором высоты! Когда она достигла пяти тысяч, командир корабля коротко приказал: «Надеть кислородные маски». Морозов тотчас же включил первую ступень турбокомпрессоров для обеспечения нормальной работы моторов.

Температура в отапливаемой пилотской кабине держалась в среднем на уровне 12-15 градусов. В лёгких замшевых рубашках лётчикам было удобно и нежарко.

Следя, чтобы режим полёта точно соответствовал графику, воздушный корабль на первом этапе пути вёл сам командир.

С высоты земля выглядела причудливой мозаикой в синевато-зелёных и жёлтых тонах. Освещённые утренним солнцем, проплывали внизу сёла, поля, леса. Самолёт подходил к Мурманску, когда из радиорубки вышел Рахимов. Он опустился на лёгкий складной стул, постучал согнутым пальцем по столу и, приподняв кислородную маску, шутливо потребовал:

– Человек, бутылку пива!

Морозов усмехнулся, достал из шкафчика термос с горячим чаем, налил кружку и подал его Юсупу:

– Пожалте, гражданин хороший «жигулёвское», со льда!

Рахимов, ловко левой рукой приподнимая маску, делал один-два глотка и успевал ещё выпалить тираду:

– Ты знаешь, дядя Костя, какая сейчас погода в Мурманске? Ветер десять баллов, видимости никакой. А здесь солнце светит вовсю. Скучно идти на большой высоте на пороге стратосферы. Никакого тебе беспокойства. Летишь спокойно, не болтает. То ли дело на малой высоте в плохую погоду! Идёшь бреющим, всё мелькает, того и гляди за колокольню заденешь или фабричную трубу свалишь. Интересно! А тут никакого риска: включи автопилот, покуривай да скучай.

– Это ты брось, – возразил Морозов, привычно управляясь с маской, – риск везде есть. Сам говоришь, в Мурманске шторм. Представляю, как море сейчас кипит, волны небось с трёхэтажный дом. Остановись моторы, ну и прощай белый свет. В шторм и клипербот не поможет.

– С такими мыслями, как у тебя, трудно.

– Это почему же?

– В технике сомневаешься.

– Если бы я не верил в технику и в лётчиков, то не летал бы вот уже двадцать пять лет да и с тобой сейчас бы не разговаривал. Может, тебе яичницу сделать?

– Спасибо. Я, пожалуй, сосну малость, а вы, товарищ проводник, в случае, если будет станция с буфетом, разбудите меня...

Рахимов повалился на койку. Лежать в резиновой маске можно было лишь на спине, лицом вверх.

На щите замигала оранжевая лампочка.

– Гришина вызывает командир. – Морозов включился в сеть.

Послышался голос Соколова:

– Александр Павлович, запиши радиограмму для Москвы: «Борт СК. Идём над Баренцевым морем. Внизу сплошная облачность. Путевая скорость шестьсот километров. Курс держим на маяк Рудольфа. Через три часа будем над Северным полюсом. Моторы работают отлично. Привет. Соколов».

Вспыхнула зелёная лампочка. Командир вызывал механика. Узнав, что Рахимов отдыхает, Соколов попросил чего-нибудь поесть. Прошло нервное возбуждение, вызванное проводами и нелёгким стартом, и лётчик почувствовал, что проголодался.

«Вот это техника! – думал Морозов, возясь с термосом. – Даже телефон! А давно ли мы были глухи и немы? Когда спасали челюскинцев, с каким трудом искали лагерь во льдах! Магнитный компас в высоких широтах врёт, а радио на самолётах не было. Летишь и смотришь вперёд, ищешь чёрный дым от костра... А теперь солнечный компас, радиокомпас... Нигде не потеряешься».

Он принёс Соколову кофе.

– Сижу вот и любуюсь небесными красотами, – приветливо сообщил лётчик. – Хорошо...

У Соколова было отличное настроение. И в самом деле, облаками под крылом самолёта нельзя было не залюбоваться. Своими очертаниями они напоминали заснеженные вершины фантастических гор. Казалось, самолёт идёт над пиками Кавказского хребта.

Стрелка высотомера перевалила за отметку «девять тысяч». Из радиорубки вышел Гришин с переносным баллоном кислорода и сел около стола. Морозов быстро присоединил шланг от переносного баллона к редуктору общей магистрали.

– Переносный кислород надо экономить!

– Да у нас его пять больших баллонов! – сказал штурман – Не жадничай!

– Где мы сейчас? –поинтересовался Морозов.

– Скоро Земля Франца-Иосифа. Бухта Тихая и остров Рудольфа сообщают: у них ясно.

Позавтракав, штурман решил проверить путевую скорость. Забыв отключить шланг, он сделал два шага, но воздухопровод его остановил.

– Что ты меня привязал! – воскликнул Гришин.

– Тихо! – Морозов с трудом сдерживал смех. – Сейчас я тебя освобожу, иди в свою конуру.

Облачность стала разжиженной, напоминающей утреннюю дымку. Исчезла белёсая пелена. Арктика во всём своём неповторимом величин предстала перед воздушными путниками. Совсем недавно Соколов и его товарищи взлетели с аэродрома, поросшего зелёной травой, а сейчас под ними всё было мертво, сковано холодом. Вокруг ослепительная белизна. Видны ледяные поля в трещинах, словно гигантская паутина. Среди нагромождения торосов возвышаются айсберги. Выглядят они несокрушимыми, а через год, а то и раньше, течение вынесет их в Гренландское море, и они исчезнут, растают в тёплой воде. Где-то в беспредельной заснеженной пустыне стоят несколько маленьких домиков. Здесь самоотверженно трудятся отважные полярники-зимовщики.

– Замечательный народ! Надо поприветствовать их, – сказал Юрий Александрович штурману.

Гришин послал тёплую радиограмму зимовщикам бухты Тихой. Тотчас же пришёл ответ: «Гордимся советскими орлами!»

Полёт шёл точно по графику; через два часа штурман доложил командиру, что «Кречет» находится над той географической точкой, в которой сходятся все земные меридианы.

В Москву ушло сообщение:

«Борт СК. 11 часов 15 минут по московскому. Всё в порядке. Под нами Северный полюс. Высота десять тысяч. Скорость шестьсот. Держим курс на Берингов пролив. Чувствуем себя отлично. Привет. Соколов, Рахимов, Гришин, Морозов».

В пилотскую кабину вошёл Рахимов.

– Принимай вахту, – Соколов уступил своё место.

Навстречу ему шагнул встревоженный механик.

– С кислородом что-то неладно! Первого баллона хватило лишь на пять часов. Когда я открыл второй баллон, давление было сто пятьдесят атмосфер, а сейчас подходит к нулю. Из положенных восьми часов прошло только три, и весь газ!

– Может, баллоны пропускают?

– Проверял, всё в порядке.

Морозов открыл третий баллон; стрелка манометра подскочила к цифре сто пятьдесят.

– Взгляните, – озабоченно сказал Морозов, – вроде всё в порядке. Так же вначале и с другими баллонами было, а потом... будем так расходовать кислород, нам и на половину пути не хватит.

– Да-а, – протянул Соколов, – выходит, приборы врут.

– Приборы все запломбированы, их проверяла комиссия и я. Могу поручиться, что всё было в полном порядке.

– Так в чём же дело? – спросил крайне обеспокоенный командир. – Манометры нам подменили, что ли?

– Быть этого не может!

– Посмотрим, на сколько хватит третьего баллона! А там будем решать.

– А что, если снизиться до семи тысяч метров и начать экономить кислород?

– Нечего нам мудрить, Костя, – решительно заявил командир, – будем лететь, пока хватит кислорода, тем более, ветер на этой высоте попутный. А потом снизимся на пять тысяч и пойдём домой.

– И это правильно, – протянул механик.

А Юсуп Рахимов в это время скучал в кресле. Воздух был прозрачен, видимость прекрасная. «Кречет» словно скользил в воздухе. Автопилот ровно вёл машину.

Внизу мелькало крошево битого льда. Однообразный и надоедливый пейзаж.

Изредка к пилоту обращался штурман:

– Два градуса вправо! Так держать!

И снова молчание да монотонный, убаюкивающий, как колыбельная песня, гул моторов.

Время от времени лётчик включал радиокомпас и, убедившись, что идёт правильно, выключал его.

Чтобы рассеять скуку, Рахимов взял сборник юмористических рассказов. Буквы начали прыгать, в глазах зарябило, и книга выпала из рук. И вдруг голос в шлемофоне заставил лётчика встрепенуться.

– Ты что, спишь, что ли?! – кричал Гришин. – Поверни ещё на один градус вправо! Так, хорошо! Смотри не спи!

Юсуп нажал кнопку сигнала.

– Дядя Костя, командир спит?

– Не знаю, – ответил Морозов, – лежит, отдыхает.

– Понимаешь, не могу... Так разморило, глаза сами закрываются.

– Кислород, – озабоченно сказал механик, – будь он проклят, расходуется прямо как деньги после получки.

...Радиограмма о том, что «Кречет» в пятнадцать часов тридцать минут по московскому времени миновал остров Врангеля была получена в штабе перелёта. Все не скрывали радости: стремительность полёта «Кречета» превзошла ожидания. Идя на высоте десяти тысяч метров, самолёт развил ещё невиданную скорость – шестьсот километров в час! Чуть ли не в три раза быстрее транспортных самолётов.

Светящаяся линия на карте всё больше и больше удлинялась. Радовался конструктор Киреев, безотлучно находившийся в штабе. Председатель комиссии по перелёту генерал Антонов с особым удовольствием передавал сводки в Кремль, охотно отвечал на звонки из редакций.

* * *

...Близко к полуночи Нина Михайловна Соколова подошла к дивану, на котором спала Катя, по-детски шепча что-то во сне. Подняла спустившуюся на пол золотистую косу, заботливо укутала девушку пледом.

Потом подошла к кроватке сына. Он, как всегда, разметался во сне. Ноги его лежали на подушке. Переложив мальчика, мать осторожно поцеловала его.

Закрыв дверь на балкон, чтобы не мешали автомобильные гудки, она включила радиоприёмник. Она сделала это вовремя. Диктор читал «Последние известия»:

«Только что мы получили сообщение из штаба по перелёту «Кречета». Длина пройденного пути – около одиннадцати тысяч километров. Началась вторая половина перелёта вдоль границ Советского Союза».

– Катя! – не удержалась Нина Михайловна. – Послушай, что говорят о наших!

– Я слушаю, – ответила девушка.

«Состояние экипажа бодрое, – продолжал диктор. – Материальная часть работает безотказно».

– Вот у них сейчас вторая половина перелёта, – задумчиво сказала Катя. – И у меня скоро начнётся вторая половина жизненного пути. Завтра мы их встретим, а послезавтра пойдём с Юсупом в ЗАГС. Кончилась моя девичья свобода...

– Жалеешь?

– Нет, очень люблю его!

Взрыв в небе

К Камчатскому полуострову «Кречет» подошёл со стороны Олюторки, летя на прежней десятикилометровой высоте. Сквозь редкие облака начали просвечивать очертания сопки Корецкой, показался дымок Ключевского вулкана. С высоты хорошо был виден небольшой город на берегу бухты, а дальше, сливаясь с горизонтом, раскинулось море.

Петропавловск-на-Камчатке прошли ровно в двадцать часов по московскому времени.

Охотское море густо накрылось облаками. Изредка появлялись «окна», и тогда были видны огромные волны. Остались позади Сахалин и Хабаровск. Под крылом самолёта проплывали леса без конца и края – пышные зелёные шапки всех оттенков. Между зелёных сопок появились комьями тёмно-серые облака.

Чтобы самолёт сильным ветром не снесло на территорию Китая, штурман отклонился на север и настроился на Читинский радиомаяк. Он только успел передать свои координаты в Москву, как стремительно приблизился циклон. Грозовые тучи выросли перед самолётом.

Справа чуть светлело. Соколов решил обойти опасные облака, он предупредил штурмана, чтобы тот засёк время обхода и отметил на карте. Перекинувшись несколькими фразами с Рахимовым, Соколов повёл самолёт под облака.

Машину стало бросать из стороны в сторону.

Соколов и Рахимов вдвоём, вцепившись в штурвалы, стараясь действовать синхронно, изо всех сил парировали резкие броски. Самолёт кидало то влево, то вправо, да с такой силой, что казалось, вот-вот отвалятся крылья.

Сверкнула молния, озарив ярким светом «Кречет», и тогда стало видно, что дождь сплошной сеткой застилает стеклянный козырёк кабины. Через минуту-другую вокруг вспыхнули молнии, как разрывы зенитных снарядов. Болтало нещадно. Вдруг «Кречет» круто взмыл. Соколов убрал газ, но какая-то сила несла самолёт вверх. Лётчики поняли, что попали в восходящий воздушный поток. Дыхание у них стало тяжёлым, прерывистым. Гришин не выдержал, из носа у него хлынула кровь. Быстро надетая кислородная маска принесла облегчение.

Держать курс по магнитному компасу стало невозможно. Казалось, не будет конца этим дьявольским качелям. Температура за бортом всё понижалась, а в кабине лётчикам было жарко.

К счастью, как-то сразу стихла болтанка. Потухли молнии. Оборвалась чёрная туча, и внизу в провале показались зелёные сопки. Циклон остался позади.

Соколов облегчённо вздохнул и повёл машину один.

Штурман взглянул на циферблат хронометра: четыре часа по московскому, значит, внизу – десять часов утра по местному. Надо передавать очередную радиограмму в Москву. Точно сориентироваться нет времени!

Высота неуклонно уменьшалась: пять тысяч сто... четыре тысячи шестьсот...

...Гришин не успел передать в Москву короткое сообщение. Произошло что-то страшное, необъяснимое. Раздался глухой взрыв. Хвост самолёта резко бросило вправо, а левое крыло машины круто опустилось вниз. «Кречет» перешёл в штопор.

Соколов с огромным напряжением удержал машину.

В кабину ворвался испуганный Морозов. У него были опалены волосы и брови. Соколов это сразу заметил.

– Катастрофа! – кричал механик. – Взорвался запасной бензобак! Горим! Спасайтесь!

«Конец», – подумал лётчик и, не оставляя штурвал, закричал во всю силу лёгких:

– Оставить корабль!

Рахимов и Морозов успели надеть парашюты, и, открыв люки, один за другим бросились вниз.

– Оставить корабль! – не оборачиваясь, повторил команду Соколов. Но прыгать было уже поздно: прямо перед самолётом выросла сопка. Соколов дал полный газ и что есть силы рванул штурвал на себя. Машина свечой взмыла вверх. Сопку всё-таки удалось перескочить.

Гришин с огнетушителем в руках старался погасить пламя.

– Спасайся, Саша! – крикнул Соколов, уже сознавая, что спасения нет. Он заметил зелёную долину между сопок и интенсивно заставил самолёт скользнуть на крыло, рассчитывая попасть на поляну.

Моторы он выключил. Рассекая воздух, «Кречет» со свистом низко, над самой тайгой, мчался вперёд.

Только бы хватило площадки!

«Кречет» шёл прямо на опушку леса. Не выпуская шасси, Соколов стал прижимать фюзеляж к земле, чтобы затормозить движение машины. Рванув рычаг, он на всякий случай открыл фонарь пилотской кабины.

Высокие кусты секли самолёт. Травянистая пыль поднималась к небу. Толчок о кочку, и самолёт чуть взмыл вверх; Соколов увидел канаву. Сильный удар – и всё куда-то исчезло...

* * *

Оборванная на полуслове радиограмма вызвала в штабе тревогу. Медленно двигались стрелки часов, но не удлинялась световая нить на карте. Она прервалась.

Беспрерывно звонили телефоны. Что случилось? Почему нет сообщений о перелёте? Дежурный неуверенно ссылался на технические неполадки в передатчике «Кречета».

Нина Михайловна, Катя и жена Морозова, волнуясь, прибежали в штаб.

Антонов пригласил их в отдельную комнату и, пытаясь успокоить, уверил, что связь с самолётом скоро будет восстановлена.

– Если бы это было так, – грустно сказала Соколова. – Но что-то случилось с машиной. Сердце меня ещё никогда не обманывало. Вы, может быть, смеяться надо мной будете, но я всё-таки скажу: есть какая-то связь между близкими людьми на расстоянии. По какой-то особой волне мысль передаётся от человека к человеку... Помню, как я волновалась однажды во время полёта Юрия на Сахалин. И в самом деле, тогда произошла катастрофа. Муж потом рассказывал, что, когда земля была уже совсем близко, он мысленно прощался со мной. Чудом остался жив. А сейчас я тоже чувствую, что с ним случилось что-то...

...По указанию штаба перелёта сотни радиостанций, служебных и любительских, на разных волнах шарили в эфире, пытаясь поймать позывные пропавшей машины. Но среди множества звуков в эфире не было слышно голоса «Кречета».

Отряд уходит на поиски

С сопки было видно, как в низине несёт свои мутные, илистые воды широкий Амур. С реки же, направив даже самый сильный бинокль на сопку, заросшую густым сосняком, нельзя было заметить на ней ничего особенного. Сопка как сопка, ничем не отличавшаяся от соседних, может быть, чуточку повыше. А на самом деле на ней был построен небольшой посёлок. Разлапистые деревья маскировали домики пограничной заставы. Это была настоящая горная неприступная крепость, добраться до которой можно было лишь по единственной крутой тропинке, извивающейся среди могучих стволов по противоположному от реки склону. По этой труднопроходимой тропе в солнечное июньское утро шли люди; они тянули на верёвках упирающихся, напуганных «прогулкой» трёх небольших коров. Заранее предупреждённые часовые беспрепятственно пропустили необычных гостей. Их приближение было встречено разноголосым лаем четвероногих обитателей заставы. Служебные ищейки, забыв о своём «высшем собачьем образовании», заливались как простые дворняжки. Бойцы, чистившие лошадей, выбежали из конюшен, чтобы узнать в чём дело. К ним присоединились все пограничники, свободные от наряда.

Вышел из штабного домика и начальник пограничной комендатуры, на ходу застёгивая ремень портупеи, перекрещивающей гимнастёрку, плотно облегавшую его коренастую фигуру. Майор Серёгин от яркого солнца прищурил насмешливые глаза:

– Ну и симфония! Никогда здесь такой не слыхал, – улыбаясь, бросил он шедшему вслед за ним молодому командиру заставы. К переливчатому лаю собак и пронзительному ржанью коней примешивалось теперь басистое мычание коров, одолевших, наконец, тяжёлый подъём.

Серёгину всё было знакомо и привычно на безымянной сопке. Пять лет он прослужил здесь начальником заставы, прежде чем был назначен комендантом района. Теперь в его ведении находилось несколько таких застав. Но он чаще, чем в других подразделениях, бывал здесь. Участок государственной границы, который охраняли бойцы заставы, был самым трудным в округе и требовал особого внимания. И когда в комендатуру поступила тревожная метеорологическая сводка, предупреждающая о приближении очень сильного циклона, Серёгин, возглавив резервный отряд, отправился на хорошо знакомую заставу.

В ночь на восемнадцатое июня со стороны Китая пронёсся тайфун. Вдоль границы, по Амуру, бушевала страшная буря, с корнем вырывавшая столетние деревья. В горах произошли обвалы. Воды реки кипели, выбрасывая на берег брёвна, обломки рыбачьих лодок, оглушённую рыбу. Наступила непроглядная тьма – в небе ни звёздочки. Разбойничий посвист ветра, гул катящихся с сопок камней, стоны и рёв таёжных зверей... Трудно было пограничникам нести службу в эти сумасшедшие сутки. Но усиленные дозоры бдительно охраняли рубежи Родины. Особых происшествий не было.

Отряд Серёгина помог бойцам заставы привести в порядок контрольно-земляную полосу, исправить повреждённую ураганом сигнализацию, очистить от бурелома тропу.

Коровы, одолев сопку, замычали ещё громче, а лай собак, почувствовавших приближение чужих, перешёл в злобный вой.

Серёгин задержался около белой будки – жилища своего старого любимца Рекса. Рослая, красивая, широкогрудая овчарка, увидев прежнего хозяина, радостно заскулила. Передняя лапа пса была забинтована.

Серёгин, знавший, что Рекс, польстившись на зайца, махнул через проволочное заграждение и поранил себя, погладил любимца.

– Эх ты, глупый псина, – ласково говорил майор, разбинтовывая лапу собаки, – покажи свою царапину. Да она совсем зажила! Больше завязывать не надо. Считай себя опять в строю.

Рекс смотрел умными глазами на хозяина и бил хвостом по сухой земле.

Возле коров суетился высокий и грузный председатель таёжного колхоза «Красный пограничник».

С Серёгиным он встретился как с добрым, старым знакомым.

– Начальник! – крикнул он, отдуваясь. – Принимай подарок.

Серёгин прекрасно знал, что колхозники, которых с пограничниками связывала давняя дружба, собирались подарить заставе дойных коров, но решил сделать вид, что забыл об этом.

– Какой подарок? – с наигранным удивлением спросил он. – Опять нарушителя задержали?

– Пока никто не попался, – весело ответил председатель, – молочком солдат решили обеспечить.

– Хорош приятель, – усмехнулся Серёгин. – Пока я был на заставе, небось молоком нас не баловал. А стоило мне перевестись отсюда – и коров приволок.

– Вас нет, бойцы остались, – в тон ему ответил толстяк, – а комендатура – не дальняя застава. Оттуда рукой подать до нашей молочной фермы.

На зелёной лужайке около коров стояли девушки, разодетые и смущённые: уж очень балагурили окружившие их пограничники.

– Ну прямо костромские бурёнушки! – смеялся худой и высокий младший командир по прозвищу «Каланча», хлопая коров по бокам.

– Будут теперь у нас молочные реки и кисельные берега. Я доить учиться вот у этой курносой с кудряшками стану. Только у неё – она хорошо научит, сразу видно, – подхватил другой боец.

Предусмотрительный председатель привёл на заставу лучших доярок колхоза, чтобы они могли подучить бойцов уходу за коровами и дойке.

После короткого митинга гостей пригласили в столовую.

В разгар обеда к Серёгину подошёл дежурный и, наклонившись, прошептал ему на ухо:

– Товарищ майор! Получена на ваше имя срочная шифровка из Читы.

– Идите в штаб! – коротко приказал Серёгин и встал из-за стола.

Шифровка из штаба округа сообщала, что в ночь тайфуна иностранный самолёт углубился в небо над пограничной территорией и сбросил парашютный десант на советскую землю. Сколько спустилось диверсантов, не установлено. Одного парашютиста задержали геологи, он находится недалеко от заставы в поселковой милиции.

Серёгин отдёрнул шёлковую занавеску, закрывавшую карту пограничного района, висевшую на стене, и подошёл к ней вплотную (он был немного близорук). Майор сразу нашёл район реки Тунгир, где, как предполагала шифровка, в буквальном смысле «свалились с неба» непрошеные гости.

– Далеко, черти, забрались! – вслух сказал майор, хотя и был один в комнате.

Серёгин подвинул стул к карте, опустился на него и задумался. Кажется, понятно, куда они метили. И ночку выбрали подходящую... Поближе к золотым приискам сбросили этих прохвостов. Теперь вот ты, дорогой Серёгин, пойдёшь искать этих «друзей» в тайгу. Найдёшь ли их? Нелёгкое это дело. До сих пор ты ловил перебежчиков вблизи границы, далеко они от тебя не уходили, а теперь придётся отправиться на поиск в незнакомые места, где людей – раз-два, да и обчёлся. Но приказ есть приказ.

Встревоженный долгим отсутствием майора, командир заставы, извинившись перед гостями, тоже поспешил в штаб. Он застал Серёгина на стуле перед картой, майор был настолько углублён в свои мысли, что даже не повернул голову на звук шагов.

– Что случилось, Василий Иванович?

– Мы тут во время бури неплохо охраняли границу, а через нас летали иностранные самолёты. Кой-кого наши и прошляпили... На, читай.

– Хотел я дать ребятам сутки отдыха, да не выйдет, – рассуждал вслух Серёгин. – Прямо отсюда отправимся в тайгу. Маршрут уточню после допроса задержанного. Продуктов возьмём недели на две, нет, на три. Отдай распоряжение, чтобы всё подготовили. Отпустишь с нами Рекса и прикреплённого к нему собаковода. Где шифровальщик? Сейчас подготовлю донесение в округ.

Ровно через час отряд пограничников, ведя в поводу навьюченных лошадей, спускался по горной тропе.