Текст книги "Гибель «Кречета»"

Автор книги: Михаил Водопьянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

– Такие вещи забывать нельзя. Как он попал в СССР, не говорил?

– Говорил. Когда Западная Украина в ноябре 1939 года была освобождена, он вместе с женой перебрался в Рязанскую область. Работал в колхозе, жил у родителей жены.

Воробьёв закурил, возбуждённо прошёлся по кабинету, заглянул в окно, потом повернулся к Соколову и сказал:

– Понимаете, Юрий Александрович, какую вы нам помощь можете оказать. Одна из биографий, вероятно, правдива. Мне кажется – вторая. Он женился на деревенской женщине, чтобы самому «омужичиться». Видно, школу прошёл большую, прежде чем стать шпионом. А тому, что Евдокимов разоткровенничался с вами, нечего удивляться. Просто отвёл душу; он вас приговорил к расстрелу, тут и концы в воду...

В заключении беседы Соколов попросил:

– Вы мне должны дать честное слово коммуниста, что ничего и никому не расскажете обо мне: ни моей жене, ни матери, ни друзьям. Для них я похоронен и пусть останусь покойником. Очень прошу вас... Вы видите, каким я стал! Урод... Не хочу отравлять жизнь близким! Я хорошо запомнил слова матери, она видела недавно меня, своего сына, на Ленинградском бульваре. «Какой ужас! Не дай бог, в семье – такой урод!» Жена ещё молодая, выйдет замуж за другого, нормального человека. А я как-нибудь в одиночестве дотяну до могилы. Лётчика Соколова нет в живых, есть Евдокимов.

– И это ваше продуманное, твёрдое решение? – спросил Воробьёв.

– Бесповоротное! Это и есть моё условие!

– Вообще по ходу дела я сам засекретил бы вас на первое время, пока мы не накрыли врага. Я, конечно, выполню вашу просьбу, хотя считаю, что вы поступаете неправильно. Буду молчать до поры до времени. Пока вы сами своими действиями не снимете с меня обет молчания. Не сомневаюсь, что так и случится. Спасибо, что сообщили нам очень важные сведения. Мы найдём жену этого бандита Евдокимова. У нас тоже есть кой-какие данные о подготовке новой диверсии... Вот что, товарищ Соколов. Хочется верить, что я имею право вас так называть, хотя, как сами понимаете, кое-что мы должны проверить... Вы где живёте?

– В Малаховке, комнату снимаю.

– Я вам дам машину, поезжайте и привезите поскорей всё «наследство» Евдокимова. Всё, что у вас осталось.

Соколов кивнул.

Воробьёв написал записку и отдал Соколову:

– Приедете по этому адресу, буду ждать вас.

Не прошло и трёх часов, как Соколов выбросил перед Воробьёвым из мешка сапоги, пистолет, деньги. Достал из кармана карандаш.

– Эта штучка мне знакома, – сказал обрадованно Воробьёв и взял жёлтый механический карандаш. – Вы пробовали его развинчивать? – спросил он.

– Не к чему было.

– Смотрите!

Воробьёв повернул верхушку восьмигранного карандаша не справа налево, как обычно, а наоборот. Карандаш разделился на части.

– Видите, обратная резьба. А вот посмотрите: здесь, рядом с капсулой для запасных грифелей, пустое место. Сюда, в случае надобности, можно вложить свёрнутую записку. Карандашик совсем не простой и сделан, само собой разумеется, не на московской фабрике.

– Неужели это... «визитная карточка» Евдокимова, такая же, как в шпионских романах? – едва произнёс ошеломлённый Соколов. – А я, дурак, не догадался!

– Трудно было догадаться. Дайте-ка сюда сапоги.

Полковник аккуратно застелил стол газетой и через лупу стал тщательно исследовать подошвы; отделил каблуки, но ничего там не нашёл. Потом он вывернул наизнанку голенище и начал прощупывать вшитый узкий ремешок.

– Старый, испытанный способ! – удовлетворённо воскликнул полковник. Ловко вспорол острым лезвием шов и вытащил крошечный пакет. – Смотрите! – Воробьёв развернул пакетик и достал из него кусочек микроплёнки. – Шифр! У этого таёжного плотника, вероятно, и радиостанция где-нибудь спрятана.

Недостающее звено

Полковнику государственной безопасности не привыкать проводить бессонные ночи за работой.

Воробьёв приказал сотруднику отдела Сёмушкину немедленно послать запрос в Черноярскую больницу и принести дело о расследовании гибели «Кречета».

Вскоре пришло телеграфное подтверждение из Черноярска. Действительно, там в районной больнице находился на излечении Евдокимов Пётр Иванович, с диагнозом – энцефалит.

Воробьёв присел на край письменного стола.

– Надо снова поднять материалы о гибели «Кречета». Насколько мне помнится, там оставалось много непонятного и для самих пограничников. И мы как-то не разобрались тогда до конца во всём. Дело у тебя?

– В архиве!

– Сейчас же запроси!

Через полчаса капитан принёс в кабинет полковника пухлую папку.

Перелистав папку, Воробьёв углубился в чтение. Несколько раз подряд перечитал он донесения Серёгина и позвал Сёмушкина:

– Смотри, какая нелепица! Человек убил медведя, потом помчался к месту катастрофы самолёта, и почему-то след его исчезает, и появляется след другого человека. Не понимаю, куда делся этот тип в «грубых сапогах сорок третьего размера», как сообщают пограничники?

– Может быть, он переобулся? – заметил Сёмушкин.

– Эту версию Серёгин категорически отрицает. И, по-моему, правильно делает. Он оставляет вопрос открытым, а мы... мы постараемся его закрыть! Нелегко это сейчас сделать, но постараемся.

– Как, Николай Афанасьевич?

– Не спеши! Я ещё сам точно не знаю. Только думается мне, что не прав Серёгин, когда считает, что человек, который был у самолёта, и тот, с кем подрался Соколов, – одно и то же лицо. Один боец полагает, что диверсант ушёл от самолёта на ходулях, под след лося! Бывали такие случаи на самой границе. Но, позвольте вас спросить, зачем ему это понадобилось в безлюдной тайге? И эта версия, по-моему, несостоятельна... Так куда же он всё-таки делся? Сквозь землю провалился? А потом, возьми лупу, взгляни сюда! – Воробьёв протянул две фотографии. – Замечаешь разницу? Вот след человека у самолёта, а это – у костра. Размер обуви вроде одинаковый, но рисунок подошвы разный. Всё это наводит на размышления! Как на это не обратили внимания пограничники?

Сёмушкин за годы работы с Воробьёвым привык ничему не удивляться. Но сейчас с восхищением посмотрел на своего начальника. Вот у кого учиться логике, последовательности в мышлении, умению делать новые выводы из фактов, над которыми уже ломал голову не один человек. У кого ещё так развита наблюдательность? У кого такая интуиция!

– Теперь займёмся арифметикой! – продолжал Воробьёв. – Подсчитаем, сколько человек обнаружили в тайге. Рахимова и Морозова считать не будем. Вот что получается: один парашютист сдался геологам, второго схватили на прииске; вот об этом донесение... а ещё двое, как свидетельствуют следы, топтались у самолёта. Выходит – четыре?! А с японского самолёта, как известно, сбросили трёх. Значит, один – не диверсант! Слушай, почему никто из нас не поехал тогда на место происшествия?

– Нельзя всё самим. Мы доверились пограничникам.

К тому же на место катастрофы вылетала авторитетная комиссия.

– Что ни говори, мой дорогой Сёмушкин, это была наша ошибка. Теперь её надо исправить. Придётся там покопаться.

– Что же можно там теперь найти?

– Многое, а может быть – ничего. Археологи в раскопках находят ценнейшие вещи, пролежавшие в земле тысячелетия, а тут придётся искать не в земле, а на земле. Во всяком случае, надо тебе, Сёмушкин, лететь. Меня, как сам понимаешь, никто сейчас из Наркомата не отпустит. Дел по горло. Ты сам отлично справишься; не пропускай только ни одной мелочи. Сообщи в отряд майору Серёгину, чтобы он ждал тебя в Чите и захватил с собой сверхсрочника, как это его? Да, Клюев!

...Через трое суток два маленьких самолёта опустились на поляну в тайге. Сёмушкин и с ним двое пограничников приступили к осмотру места катастрофы «Кречета».

Тщательно до самого грунта проверяли золу и просеивали её сквозь сито. Каждую сгоревшую деталь изучали под увеличительным стеклом. Почти всё пепелище было уже осмотрено, когда один из пограничников нашёл закопчённый пистолет. Патроны в обойме взорвались, гильзы искорёжены, но всё равно было ясно, что двух патронов не хватает.

– Маузер! – определил Серёгин, разглядывая находку. – Как он сюда попал?

– Из какого оружия был убит тот медведь? – спросил Сёмушкин, – не помните?

– Калибр пуль тот же, что и у маузера!

– А ну-ка, дайте сюда эту штучку, посмотрю, какого года выпуск.

Когда перочинным ножом счистили толстый слой нагара, сбоку на воронёной стали обнаружилась гравировка:

«Добровольцу Чебулаеву М. В. за участие в боях за свободу Испании».

– Выходит, невинный человек попал под упавший самолёт! – вслух высказал свою мысль поражённый Серёгин.

– Невероятно, но факт, – подтвердил взволнованный Сёмушкин. – Если бы житель таёжного посёлка, приехав в большой город, угодил под автомобиль, это никого бы не удивило. Но ухитриться в дикой тайге попасть под самолёт! Уверен, что это первый подобный случай за всю историю человечества. И как угораздило несчастного Чебулаева?

– У нас и мысли не было о таком происшествии, – сказал обескураженный Серёгин. – Нечего сказать, отличились пограничники! Значит, в Москве похоронили не...

Серёгин задумался и тут же обратился к сверхсрочнику:

– Товарищ Клюев! Когда вы обнаружили обгоревшие трупы, как они лежали?

– Помню хорошо. Товарищ Рахимов обратил внимание на это и сказал: «Знать, перед смертью обнялись».

– Выходит, Чебулаев пытался вытащить из горящего самолёта штурмана и погиб сам вместе с ним! Я вспоминаю, в вашем донесении сказано: человек застрелил медведя и побежал в сторону погибшего самолёта, а около пепелища следы исчезли.

– Всё это так, но вы не учли одно обстоятельство, – сказал Сёмушкин. – Самолёт садился не на колёса, а на живот, и, когда он ткнулся вот в этот бугорок, лётчика выбросило из кабины в кустарник. И никто из вас не заметил следов падения.

– Нехорошо получилось, – грустно сказал Серёгин. – Когда мы обнаружили самолёт, то увидели в пилотской кабине трупы. Картина, казалось, ясна! Это уже потом Клюев случайно нашёл следы, которые вели от убитого медведя к самолёту, а потом – к реке, где и утонул лётчик.

– Так оно и было, – сказал Сёмушкин и добавил: – Вам, товарищ Серёгин, надо бы выяснить, кем был этот Чебулаев. Сообщите родственникам, если они найдутся, что он погиб при несчастном случае и похоронен на кладбище Ново-Девичьего монастыря в Москве. Если остались дети, старики, кому положена пенсия, постарайтесь оформить всё по всем правилам. А я немедленно лечу в Черноярск. Найдёте дорогу, товарищ лётчик?

...Серёгин без труда в ближайшем селе узнал о том, что ему требовалось. Чебулаев Митрофан Власович, местный уроженец, командир Красной Армии, вернувшийся домой инвалидом, был избран председателем сельсовета. Накануне сильной бури он ушёл в районный центр и не вернулся...

«Мышонок»

В огромном, высотой в три этажа сборочном цехе стоял неумолчный перестук пневматических молотков, визг электродрелей, словно трещали гигантские цикады.

Если заглянуть в цех сверху сквозь застеклённую крышу, то он напомнит аквариум, в котором плавают серебристые рыбы. Самой большой и красивой из них был «Кречет». Спешно велась сборка нового самолёта. Его сигарообразный фюзеляж уже оброс длинными суживающимися к концам крыльями. Монтажники завершали проводку бортовой сети – уложили не одну сотню километров электрокабелей для питания множества агрегатов, механизмов, приборов, без которых не поднимается в небо воздушный корабль.

«Кречет» возвышался в отгороженном отсеке, и около него круглосуточно дежурили вахтёры, вернее – бойцы военизированной охраны. Недавно на посту появился немолодой малоразговорчивый охранник с перекошенным лицом – Петров.

– Не беспокойтесь, вас никто не узнает на заводе, – сказал Соколову полковник Воробьёв, а вы узнаете многих. Вы теперь не Соколов, а... ну хотя бы – Петров! Привыкайте к новой фамилии. Присматривайтесь, наблюдайте, а если заметите что-нибудь важное, немедленно сообщите мне. Главное же, не пропустите подлинного Евдокимова, если он появится, конечно. Запомните вот этот телефон; в любое время дня и ночи вам ответят и скажут, как со мной связаться.

...На заводе чуть ли не на каждом шагу встречались не только знакомые, но и добрые друзья. Вот идёт из цеха худой и высокий старик в аккуратном синем комбинезоне, в старой кепчонке, сдвинутой на затылок, – мастер-разметчик Лука Ильич. Остановиться бы с ним и немного посудачить о преимуществах лова на мормышку, ведь не раз они вместе ездили на рыбалку. Очень увлекательно, со знанием дела, говорит старик о рыбной ловле. А сейчас надо пройти мимо, отвернувшись. Пересекает заводской двор инженер из КБ. Соколов помнит, как товарищи подтрунивали над ним, когда толстяк торжественно сообщил, что у него родились сразу три дочки. Наверное, Вере, Наде, Любе уже третий год? А вот хорошенькая, кокетливая чертёжница Люся – лётчик гулял на её свадьбе. Она боевая комсомолка. Кругом – хорошие, честные, доброжелательные, работящие люди, и всё же...

Он стал вспыльчивым, раздражительным. Ему так и не удалось примириться со своим новым положением на заводе, особенно в том цехе, где он так часто бывал совсем в другой роли.

...Каждый новый самолёт сдаёт экзамен на земле и на небе. Придирчивым, разносторонним экзаменатором является лётчик-испытатель. Испытания новой машины продолжаются месяцы, а иногда и годы. Лётчик успевает сродниться с машиной, она как бы становится частичкой его существа. Сколько раз во время первых самостоятельных шагов «Кречета» в небе, Соколов просыпался ночью и сам себе задавал вопросы:

– Что вы будете делать, Юрий Александрович, если начнётся вибрация хвостового оперения? А какие вы примете меры, если забарахлит мотор?

И он продумывал один вариант действий за другим, пока не приходил, как ему казалось, к правильному решению, и тогда натягивал на голову одеяло и снова засыпал.

«Кречет» был его детищем, равно как и конструктора, а теперь самолёт поведёт в небо другой.

Соколов очень обрадовался, когда случайно узнал, что окончательные испытания нового «Кречета» поручены Юсупу Рахимову. Уже достаточно облётанную машину на этот раз не будут посылать в дальний и трудный рейс. Рахимов проверит её «поведение» над заводским аэродромом, сгоняет до Ташкента и обратно, и, если всё будет удачно, самолёт сразу пойдёт в серию.

В предгрозовое время долго мешкать нельзя.

Будет ли всё удачно? Мысль об этом не оставляла Соколова. Не сгорит ли этот «Кречет» на стапеле, как первый, не взорвётся ли в воздухе, как второй? Возможно, Юсуп не вернётся из испытательного полёта. Как предотвратить несчастье?

Подозрительным казался Соколову ведущий инженер Бабакин. Соколов ничего толком о нём не знал, но, не имея на то особых оснований, считал одним из «тех». Бабакин отвечал за второй «Кречет», он отправлял его в рекордный перелёт, кончившийся так печально. Как это он недоглядел? Почему не хватило кислорода? Несомненно, манометры были заменены перед самым стартом! И этот страшный взрыв! Чем он был вызван?

С плохо скрываемым раздражением смотрел Соколов на Бабакина, на его квадратное всегда невозмутимое лицо, на лысеющий затылок, толстую красную шею, круглые покатые плечи, на всю его дородную фигуру в белом накрахмаленном халате. Инженер ходил вокруг самолёта широкими твёрдыми шагами уверенного в себе человека. Ходил он целый день и частенько появлялся в цехе ночью, хотя в третью смену на сборке «Кречета» работало всего несколько человек.

При встрече Соколов поделился своими подозрениями с Воробьёвым.

– Инженер Бабакин, говорите? – переспросил, почему-то улыбнувшись, полковник и заглянул в свою толстую книжку. – Имя у него такое труднопроизносимое... Да-да. Иннокентий Варфоломеевич! Из старинного дворянского рода. Кончил высшее техническое училище. Ни в чём предосудительном не замечен.

Бабакина часто можно было видеть в цехе вместе с Казимирчуком. И это было естественно. Шёл монтаж оборудования, и ведущий инженер проверял работу, за которую отвечал инженер по приборам Казимирчук. Это был немолодой уже человек, низкорослый, худой, узкогрудый. Он ходил всегда в сером костюме, в рубашке и галстуке того же цвета. Даже халат его был не белым, не синим, как у всех работающих на заводе, а сероватого оттенка. Лысая, без единого волоска, голова и вытянутый нос делали его ещё больше похожим на мышь. Рабочие так и звали его: «Мышонок».

В отличие от угрюмого Бабакина, Казимирчук был очень словоохотлив, «демократичен» и вежлив. Всех рабочих, даже ребят из ФЗУ, он знал по имени-отчеству и, обладая отличной памятью, никогда не ошибался. Пожилые мастера относились к «Мышонку» со снисходительной нас смешливостью, хотя тот очень старался быть с ними на короткой ноге.

С новым охранником Казимирчук сразу же познакомился, участливо расспросил о здоровье и каждый раз, появляясь в цехе в дежурство «Петрова», здоровался с ним за руку, хвалил или ругал непогоду.

К Казимирчуку время от времени приходили представители институтов и заводов, изготовлявших различные, приборы и агрегаты. Если возникали спорные вопросы, их нередко разрешали тут же на месте, у самолёта.

Соколов внимательно присматривался к каждому новому лицу, появлявшемуся в цехе, но ничего подозрительного не замечал.

Однажды в начале рабочего дня в цех пришёл пожилой малоприметный человек в стандартном коричневом костюме. Он предъявил пропуск вахтёру и, осматриваясь по сторонам, осторожно ступая, зашагал по коридору, в конце которого находился кабинетик Казимирчука. Соколов уже сдал дежурство. Он стоял у доски объявлений, читая приказы, и с удовольствием отмечал знакомые имена среди поощрённых. Человек в коричневом издалека заметил его, остановился, пристально взглянул раз, другой и отпрянул в сторону.

Странное выражение крайнего испуга и огромного удивления одновременно появилось на его лице. Человек нагнулся, делая вид, что завязывает шнурок, и снизу вверх наблюдал за вахтёром. Соколов, окончив чтение, повернулся и пошёл в противоположную сторону. Только тогда странный посетитель выпрямился и поспешил в кабинет Казимирчука.

* * *

Прошло несколько дней. Перед концом второй смены ведущий инженер Бабакин как обычно проверял работу монтажной бригады. На самолёт поднялся молодой рабочий с прибором в руке, Бабакин остановил его и спросил:

– Что ты хочешь делать?

– На левом бензобаке, – ответил рабочий, – неисправный датчик. По распоряжению Юзефа Станиславовича хочу поставить новый, проверенный в лаборатории.

– Дай сюда. – Инженер повертел прибор в руках и, отдавая обратно, сказал: – Можешь менять!

Всё это слышал и видел Соколов.

Оставшись один, он немедленно позвонил и сообщил Воробьёву о замене датчика. Затем «вахтёр» поднялся на самолёт, уже почти готовый к пробному полёту. Он не мог отказать себе в удовольствии ещё и ещё раз осмотреть своё детище и посидеть минуту-другую в пилотском кресле. Но на этот раз ему не сиделось за штурвалом. Он забрался в крыло, где в крышке левого бака для горючего тускло поблёскивал новый датчик. Соколов хорошо знал устройство несложного приспособления, от которого был опущен в бензин поплавок и тянулись провода к циферблату на приборной доске, показывающему наличие горючего. Он быстро вывернул прибор, хотя помнил инструкцию Воробьёва: не проявлять самостоятельности. Обратно он датчик не поставил, а положил его в карман и вышел из самолёта.

Через час приехал сам Воробьёв с товарищем.

– Ну-ка, покажите эту штуковину, – сказал полковник. – Наш специалист разберётся, что к чему!

– Я только выполнил ваш приказ – сообщать о всякой мелочи, а вообще-то я, кажется, зря вас побеспокоил. Все они похожи один на другой. Вот он.

Воробьёв взял прибор и повертел его в руках.

Человек в штатском раскрыл маленький чемоданчик, какие обычно носят балерины, достал лупу и инструменты и, ловко орудуя ими, стал осторожно разбирать датчик. Через несколько минут он удивлённо воскликнул:

– Видите! Сюда впаян крошечный детонатор, и достаточно будет малейшей искры, чтобы бак с бензином взорвался. А для получения искры в нужный момент служит лишний провод. Вот этот самый! Глядите сюда; его и не видно, так он спрятан в общей изоляции, а на самом деле – страшная штуковина!

Посовещавшись с полковником государственной безопасности, человек в штатском собрал датчик и, не оборвав лишний провод, ввинтил прибор обратно в бак.

– Пусть всё будет, как они задумали. До поры до времени, конечно! Зачем их отпугивать? Пока в баке не скопились бензиновые пары, эта игрушка абсолютно безопасна!

– Спасибо, товарищ Петров! – сказал Воробьёв, крепко пожимая руку лётчику. – Вы нам здорово помогли!

«Первый шаг сделан, – подумал Соколов. – Что-то будет дальше?»

Всё произошло проще, чем рисовалось ему в воображении. Утром, как обычно, минут за пятнадцать до гудка появился пахнувший одеколоном, свежевыбритый оживлённый Казимирчук.

Соколов в это время за маленьким столиком дежурного писал на листке бумаги объявление о том, что нашёл около самолёта кем-то обронённые очки.

– Здравствуйте!

Соколов отложил карандаш, чтобы пожать протянутую ему руку.

– Как дежурилось? Какие были происшествия?

– Спокойно! Без происшествий!

Инженер поднял к глазам листок с объявлением, прочёл его вслух.

– Вот растяпа! Небось теперь ищет повсюду. А я всегда ношу с собой две пары очков!

Мелкими шажками, чуть вприпрыжку «Мышонок» юркнул за перегородку.

* * *

В кабинет Воробьёва ворвался Соколов и, возбуждённо жестикулируя, стал рассказывать о каком-то очень важном событии. Полковник и так плохо разбирал его шепелявую речь, а сейчас, когда тот волновался, ни одного слова понять не мог.

– Вы сядьте, успокойтесь, – протягивая ему стакан, сочувственно сказал Воробьёв. – Выпейте воды и по порядку доложите, что случилось.

– Чепе! – с трудом выговорил Соколов. – Одним словом, Евдокимов в Москве.

Полковник вскочил с места.

– Что?! Где вы его видели? На заводе?

Лётчик чуть заметно улыбнулся и осторожно спросил:

– Мне кажется, вы тоже волнуетесь, Николай Афанасьевич?

– А вы как думаете? Поймать такую птицу и не волноваться! – Полковник открыл коробку «Казбека». – Прошу! Может быть, чаю хотите?

– С удовольствием и закурю и выпью чаю. Только покрепче!

Полковник поднял трубку.

– Буфет? Пожалуйста, принесите в кабинет Воробьёва два стакана чаю, да покрепче. Давайте с лимоном! – И, опуская трубку на рычаг, с нетерпением спросил: – Так где вы видели Евдокимова? И когда?

– Случилось это около девяти часов. После ночной смены я ехал домой в Малаховку и в Люберцах на встречной электричке я увидел у окна человека, который уткнулся в газету. Когда поезд тронулся, он посмотрел в окно. Я заметил широкий лоб, густые брови, тёмные глаза. Одет он в дорогое серое пальто и фетровую шляпу. Я узнал его! Сначала меня как в лихорадке затрясло. Я даже растерялся на секунду, но тут же взял себя в руки. Нет, теперь ты от меня не уйдёшь, гад, подумал я и пулей выскочил из вагона, но на встречный поезд сесть не успел. На следующей электричке я вернулся в Москву, и прямо к вам...

Полковник долго ходил по кабинету, ещё раз закурил, остановился около Соколова и сказал:

– Всё ясно, Юрий Александрович. Не вы выследили Евдокимова, а он вас узнал, хотя вы и «загримированы» хорошо. Теперь их цель – убрать вас с дороги и как можно скорей, а потом продолжать своё подлое дело.

– Что же делать? Не прятаться же мне от них!

– Но и рисковать вами мы не имеем права.

– Я не намерен отступать, Николай Афанасьевич. Единственное, что в моей жизни осталось, это помочь поймать врага.

– Здесь не нужна партизанщина!

– Что же вы надумали, и какие будут указания мне?

– Мы установим неотступное наблюдение за вашей квартирой и лично за вами. Они могут спихнуть вас под поезд или толкнуть под машину. Могут спрятать взрывчатку с невидимыми проводами в комнате. Чуть задел – и готово!

– И подстрелить могут, – вставил Соколов.

– Да, – подтвердил Воробьёв, – но вы не думайте об этом, продолжайте свою службу вахтёра, не волнуйтесь, а то враг сразу заметит перемену в вашем настроении.

Полковник нажал кнопку, вошёл секретарь.

– Попросите Сёмушкина ко мне! Юрий Александрович, подождите немного.

– Интересная новость, Иван Васильевич, – сказал Воробьёв Сёмушкину: – Вахтёр Петров встретил того самого Евдокимова, которого мы ищем.

– Я заметил его на встречной электричке, – вставил Соколов.

– Так вот, товарищ Сёмушкин, я вам поручаю проверить, конечно осторожно, но тщательно ещё раз всё вокруг дома, где живёт Петров; и в сад загляните: не дежурят ли там дружки Евдокимова?

– Да, я помню: окно из его комнаты выходит в сад, а оттуда удобно подстрелить человека.

– Точно! Но когда вы успели проверить? – удивился Соколов.

– Мы были обязаны это сделать. Вас надо беречь, – сказал Воробьёв и, обратившись к помощнику, добавил: – Иван Васильевич, возьми сколько надо людей и дуй в Малаховку.

– А вы, Юрий Александрович, идите погуляйте по городу; часа через три позвоните мне.

* * *

Соколов дважды звонил уполномоченному, но напрасно. И только когда «Петрову» нужно было заступать на ночное дежурство, Сёмушкин сообщил, что около дачи и внутри её ничего подозрительного не обнаружено.

Полковник приказал ему ночевать на даче, свет не зажигать, быть начеку!

На рассвете заскрипела лестница; кто-то медленно поднимался на второй этаж. Вот он на верхней площадке, вставляет в замок ключ, открывает настежь дверь, карманным фонарём освещает комнату. В его руке пистолет. Можно догадаться, что человек уже был здесь, ему всё знакомо. Вот он подходит к столу, но в этот момент один за другим выскакивают люди.

Сёмушкин успел отвести руку диверсанта – пуля ушла в потолок.

– Попался, сволочь! – выворачивая ему руки, крикнул Сёмушкин. Пистолет упал на пол.

– Не ломайте руки! Отпустите!

– Ничего с тобой не случится! Давайте его в машину!