Текст книги "Хранитель (СИ)"

Автор книги: Михаил Шелест

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Хранитель

Глава 1

Я закончил все скорбные дела и вернулся в бабушкин дом за своей дорожной сумкой. Переодеваться не стал. Мне хотелось быстрее покинуть эту всегда родную, но сегодня вдруг осиротевшую, маленькую комнатку.

Домик был крохотный и иных комнат не имел. Полкомнаты занимала печь, и бабуля спала на ней. Я же, когда приезжал к бабушке на школьные каникулы, спал на широченной лавке возле окна на тюфяке, наполненном высушенным пахуче-душистым разнотравьем.

За домом находился маленький дворик и маленький клочок огорода. Это всё, что осталось от некогда большого участка, который приезжали обрабатывать все мои тётки и дядьки. Город постепенно поглотил бабушкину землю и зажал домик своими зданиями и дорогами.

Я постоял в дверях, осмотрев на прощание скудное убранство покидаемого домика детства, запер на висячий замок входную дверь и стал подниматься по деревянной лесенке, с утра убранной мной от снега, навалившего за ночь. Лесенка выходила прямо на автобусную остановку, куда я и поднялся.

Вдруг кто-то маленький и закутанный в тряпьё стукнулся об мои ноги, пытаясь спуститься к домику.

– Ты куда? – Опешил я, едва устояв на ногах.

Бродяжка вскинула на меня взгляд спрятанных далеко под шалью глаз и что-то невнятно пробурчала.

– Нет там никого, – сказал я, ничего не разобрав.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы.

Мы стояли на заснеженной автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу. Морозный снег хрустел под подошвами.

– «И что с ним будет?» – Подумал я. – «Мне он точно пока не нужен. Воевать в открытую за сотку земли в центре города? Хлопнут же! А хочется ещё пожить немного».

– Пошли, – сказал я, спустился снова по лесенке и отпер дверь домика.

– Вот, можешь устраиваться, – сказал я, входя, – а я поехал. Вот ключи.

Я, покачав рукой, погремел тремя ключами, связанных верёвочкой. Никогда не задумывался, почему на ней три ключа, а тут вдруг мелькнула мысль: «Зачем?».

Мелькнула и утонула в ворохе других, более значимых: такси, самолёт, работа.

– Тебя как зовут? – Спросил я.

– Федя Рассвета Карловна, – прозвучало из-под платка глухо, но внятно.

– Как? – Переспросил я.

– Глухой, чоли? – Спросила «Федя Рассвета» хриплым басом.

Я раскрыл рот, поперхнулся слюной и закашлялся.

– Ты мужик, что ли?

– Сам ты… Мужик… Горло морозом перехватило.

Бродяжка ловко раскуталась, развязав узлы платков на животе, и передо мной оказалась старушенция каких-то невообразимо древних лет. Сморщенная лицом и седыми, убранными под платок, волосами. Её маленький носик, оттаивая, шмыгал.

– Здравствуй, Михал Батькович, – сказала она, кланяясь мне до земли. – Извиняй, что не поспела.

Она была так мала ростом, что я подумал: «А как она здесь справится с печью, кастрюлями на полке?»

– Ты сама управишься? – Спросил я, и вдруг понял, что она знает моё имя. – Ты откуда меня знаешь?

– Так… Это… Сызмальства. Бабка я твоя. Двоюродная. Забыл? Давно не виделись.

Я опешил, но звякнул мобильник, и я на него отвлёкся. Такси.

– Не помню… Мне на самолёт надо. Как же ты управишься сама-то? Достанешь, или снять? – Я показал на кастрюли.

Федора Карловна вдруг взлетела над полом и сняла с крючка две железные кружки. Потом подлетела к столу и поставила кружки на белую накрахмаленную скатерть с вышивкой по краю. Всё ещё горячий чайник вылетел из печи сам и стукнулся на стол рядом, выплеснув из носика немного воды. А я медленно осел на лавку, правда, не забыв нащупать её руками.

Мыслей не было. Они в испуге попрятались.

Снова зазвонил мобильник.

– Отменяй такси, возвращай билет на самолёт. Поговорить надо. Быстро не управимся, – сказала Федора Рассвета Карловна.

– «Федорино горе», – всплыло название стишка Корнея Чуковского, часто читаемого мне бабушкой в раннем детстве. Бабушка, кгда читала его, всегда искренне веселясь. И теперь я, вдруг, понял, почему.

– Это не про меня, – насупясь, буркнула Федора.

Я, не раздумывая долго, вышел на улицу и расплатился с таксистом-узбеком, который, удивлённо приняв деньги, спросил:

– Что-то случилось брат?

– Рейс отменили.

– А… Ну давай!

Я вернулся в дом. И раскрыв ноутбук, перенёс дату вылета. Аннулировать билет пока не стал.

– Не пригодится он тебе, – сказала бабушка Федя, уже чистя картошку.

Я постепенно приходил в себя. Морозный воздух и разговор с узбеком вернули меня в реальность.

Снова присев на лавку, я заглянул в придвинутую мне кружку. Обычный бабушкин чай с травами и сушёной малиной. Как я люблю.

– Рассказывай, – сказал я, и отхлебнул горячее питьё. – Кто ты и откуда?

– Я же сказала тебе, – рассмеялась она. – Я твоя двоюродная бабка. Хотя, не… Скорее – троюродная.

Она делала ударение на «троюрОдная», поэтому звучало забавно.

– Сродственники мы, короче. По прадеду твоему. Тот ещё был охальник, царство ему…

– И откель ты нарисовалась «такая», бабушка, – в тон ей спросил я, несколько «юродствуя».

Федора глянула искоса на меня, и снова перевела взгляд на нож и картофелину, и усмехнулась.

– Пришёл в себя, значит. Шутишь. Это хорошо. Крепкий разум. Матрёна Карловна закалила.

И я понял, что отчества… э-э-э… у них… у бабушек… действительно одинаковые. Хотя… Может эта карлица просто мошенница? И притворяется?

– Не обманщица я, – хехекнула гостья. – Тушёнка есть? – Спросила она и открыла в стене за печью небольшую дверку «уличного холодильника». – Есть. Нашенская. Домашняя.

Меня неприятно кольнуло слово «нашенская», произнесённое карлицей так, что по спине пробежал морозец. Но я сдержал свой ещё не полностью сформировавшийся вопрос.

– Не боись, не человечина… Хотя в былые времена… Ох и лютые были денёчки… Да-а-а… Кое у кого имелась и такая. Э-хэ-хэ…

Карлица вывалила половину стеклянной банки тушёнки в чугунный горшок, промыла картошку в воде, порезала на небольшие куски, переложила её туда же, налила чистой воды и поставила посудину в уже разожжённую печь. Ну, как поставила? Горшок сам влетел в печь, и заслонка печи закрылась.

Старушенция залихватски хлопнула в ладоши, пошла в пляс, отбивая подошвами сапог «прощай молодость» ритм, и запела хриплым, ещё не восстановившимся с мороза голосом:

– Раньше были времена, а теперь мгновения…

Она глянула на меня и поперхнулась. Я знал эти «бабушкины» частушки. Русские-народные, блатные-хороводные.

– Извини, милок, забылась.

– Рассказывай, – сказал я грозно.

Мне становилось скучно. Ну, посуда и сама бабка летает и что? Мне-то, какое до всего этого дело? Мне домой надо! На работу! Шеф уже звонил, уточнял про самолёт.

– Ну да, ну да… – засуетилась Федора, пристраиваясь на маленькую табуреточку.

Раньше я думал, что она детская. Ан, не так всё просто в этом доме.

– Я живу там… э-э-э-э… В ином мире. Нет-нет, не в загробном, – отреагировала она на мои, скакнувшие вверх, брови, – а в ином. Другом. Проход в него через «щель». Покажу… Раньше я приходила прямо сюда, а сейчас, когда Матрёна усопла, на это место табу наложено. Покамест она, значится, душу свою отседава не заберёт и домик в хорошие руки не пристроит. А мне с тобой очень поговорить надо было, вот я и прошла от другой «щели» ажно целую автобусную остановку пешком.

Посмотрев на её коротенькие ножки, я понял, что для неё это почти подвиг.

– Да не… Я скорая и сильная. Только мороз нонче крепок. Да ещё ваш ветер с моря… Не люблю его. Вообще, зимой у вас погано.

Она проглотила букву «г» так, что я подумал – «хохлуха».

– Всё верно. От тех краёв мы отошедшие.

– На Украине, что ли, живёшь?

Я удивился. Иной мир? Наверное. Другой он стал сейчас.

– Да что ты, Михась, – она рассмеялась. – До моего мира на паровозе не доедешь и на самолёте не прилетишь. Вот смотри. Отсюда открыть щель можно. Чего кота тянуть за… это самое.

Она достала из-за пазухи металлическую штуковину. Вроде как рукоять шпаги с хитро сплетённой виноградными лозами гардой. В голове всплыло слово «эфес».

Федора вставила руку в него, взявшись за рукоять, и чиркнула по воздуху вдоль белёной стены. Сверху вниз. Воздух развалился на две части, раскрывшись, как занавес, чем-то прижатый снизу и сверху. Вместе с воздухом развалилась и «картинка» стены с вешалкой для кружек и новым календарём на 2021 год, повешенный бабулей заранее.

Из щели «дунуло» теплом, запахом травы и леса, щебетом птиц.

– Пошли, – сказала карлица. – Не бойся.

Она подошла ко мне, приросшему к полу и, взяв за руку, потянула за собой. Я видел всё мутным взором и почти не дышал. В голове зазвенело. Мелькнула мысль:

– «Надо обратиться к врачу с давлением».

– Ничего, Михась. Всё пройдёт, – сказала «бабушка»

– Ведьма, – подумал я и вспомнилась сказка, давным-давно рассказанная бабулей. Там героиня звала похищенного ведьмой мальчика: «Ивасичек! Телесичек!».

«Карлица» потянула меня за руку, и я, не понятно почему, подчинился. На ватных ногах я пересёк «щель», опасаясь споткнуться за нижний край, и оказался в лесу. Терпкий, почти горячий воздух ударил в нос, щебет и гам птиц ворвались в мозг. Сквозь «щель» всё это, видимо, проходило лишь частично.

Здесь, судя по солнцу, пробивающему сквозь кроны деревьев, стоял летний полдень, тогда как у нас «там» было раннее декабрьское утро.

– Посиди, милок, – сказала, легко толкнув меня в грудь левой ладонью, Федора, одновременно придерживая меня правой рукой за левую руку.

Я качнулся и, переступив ногами назад, сел на пенёк.

– Не садись на пенёк. Не ешь пирожок, – пробормотал я и глубоко вздохнул.

– Это не из нашей сказки, – весело засмеялась старушка, и снова прошлась в танце, подбоченясь и притопывая ногами, обутыми, как уже было сказано раньше, в войлочные «сапожки».

Она, явно, была чем-то довольна.

Я же тупо смотрел себе под ноги и видел траву и муравьёв, ползающих вокруг пенька и вползающих в пенёк через какую-то щель.

– «У них там дом», – подумал я и оглянулся на другую «щель», но её там, где мы вошли в этот мир, не было.

Я заволновался. Сердце гулко застучало и голова загудела, как трансформаторная будка.

– Э-э! Милок! Ты куда⁈ – Взволновалась и старушка.

Она подскочила ко мне и, взяв меня своими маленькими ладошками за обе руки в районе пульса, заглянула мне в глаза.

– Смотри на меня! – Приказала она. – Мне в глаза!

Я посмотрел в её тёмные глаза и отключился.

Через несколько минут мы шли по откуда-то взявшейся тропинке. Федора что-то напевала типа: тра-ля-ля, и бежала впереди меня. Я уже полностью пришёл в себя, осмотрел лес, дышал ровно и глубоко, контролируя, по рекомендации Федоры, вдох-выдох.

– Тут не очень далеко, – в который уже раз повторяла она. – Можно было бы и в деревню сразу войти, но откачивать тебя прилюдно… Больно срамно. Такой богатырь и вдруг… хе-хе-хе… Тавось… – Она захихикала, а я почему-то покраснел.

– Какой я тебе богатырь? – Прошептал я.

– Самый взаправдашний, – прохрипела Федора.

Похоже, хриплость голоса у неё была натуральной. Звучало откровенно жутковато, но я уже, кхм, пообвыкся.

Вскоре, и вправду, появилась деревня из лачуг, похожих на землянкт, а за ней поля с какой-то созревшей зерновой порослью, похожей на овёс. Хотя… В своей жизни, кроме кукурузы и сои, зерновых культур я не видел. Растущими и вызревшими. Хотя, кажется, соя не зерновая, а бобовая культура. А расстояние для моих близоруких глаз слишком большое. Да и бог с ним…

В центре деревни стояло высокое деревянное сооружение, похожее на «амбар», покрытое соломой. Возле него собрались жители, все такого же невысокого роста, как и Федора.

– Это всё твои родичи. Здесь твой дом, Михась, – сказала Федора.

– Ещё бы понять, где это – «здесь»?

– Никто этого не знает. Поговори с Феофаном. Он здесь старейший. Вот возьми, – сказала старушка и передала мне «эфес». – Когда захочешь домой, просто представь место и сделай щель. Ну, ты видел, как… А меня увидеть захочешь, просто подумай, и я приду. Вон моя изба.

Она махнула рукой, но куда, я так и не понял, потому что смотрел на подходящего ко мне старца.

Подошедший ко мне, чуть склонил в приветствии голову, и, взяв меня за руку, повёл в «амбар», откинув рогожу, закрывавшую очень низкий, но широкий дверной проём.

Это оказался действительно, «амбар», или какое-то очень похожее на него место, потому что в самом центре лежала куча зерна, а по стенам стояли заполненные явно им же, мешки, Ну и пахло, соответственно, – зерном.

– Это пшеница. Остатки прошлогодние. Хороший был год. Да и этот, тоже. Грех пенять.

Феофан из нескольких мешков соорудил нечто похожее на кресло, и осторожно уселся, предложив мне рукой повторить.

Я сложил и себе сиденье, но без «спинки».

– Не лопнут? – Спросил я.

– Крепкие, – успокоил старец.

Я уселся. Он смотрел на меня спокойно и уверенно.

– Ты уже многое понял, Микаэль, но хочу сказать тебе главное. Мы не хотим, чтобы ты менял свою жизнь. Единственное, что мы просим, – остаться жить в том старом домике. Он, конечно, кажется тебе маленьким и неуютным, но это не совсем так. И главное – взять себе силу Матрёны Карловны. Сила не так велика, как у нас, ведь она жила в вашем мире, но и её жаль просто рассеять. Грядут тяжёлые времена. Они всегда наступают, как бы мы ни старались. И никто не знает почему. Да и тебе с этой силой будет легче жить. Вот увидишь. Ты не пожалеешь.

– А что это за сила? Колдовство, что ли? – Спросил я, примерно об этом думая, когда шёл по лесной тропинке. – Жаб есть или варить не надо будет? Или чего пострашнее делать?

– Мы не едим, – серьёзно сказал старец. – Всяк по-своему жаб использует. Кто-то для дурману колдовского лижет жаб, кто и в правду варит для зелий всяких. Хочешь – попробуй. Сам вскоре поймёшь, что тебе надо. Когда силу почуешь… Матрёна добрая была. Да ведь ты и сам знаешь. Она тебе пра-пра бабкой была. В ту вашу войну почти всю твою родню побило, как мы не старались отвести от них пули и снаряды. Никак не хотели они беречься. Что мужи, что девки. Вот и осталась Матрёна сначала с твоими батькой на руках, а потом и с тобой, когда и твои родители на этом… на «самолёте» погибли. Сила, вишь, не ко всякому идёт. Пыталась Матрёна поделиться с твоим батькой, ан нет. Не принял её Николя.

– А я приму? – Усмехнулся я.

– Не знаю, – развёл руками старец, – Но пробовать надо. Ты, кстати, убери стилет куда подальше, а то машешь им, как… Уворачиваться устал.

Я заметил, что держу «эфес» за рукоять. Очень удобная штука, оказалась. Даже, если как кастет использовать, мало не покажется.

– Это, между прочим, сильное оружие. Осторожнее с ним.

Старик снял свой, как он его назвал, стилет с шейного шнурка и, вставив в него руку, провёл по нему ладонью, и эфес исчез.

– Он может быть невидимым. Просто подумай и всё. Это, как железная перчатка. Очень усиливает удар. Можно камни дробить, или с великанами драться. Каменными големами, троллями. Со всеми, у кого броня, или кости крепче твоих. Тут показать не на чем. Его можно ещё брать вот так.

Стилет снова появился на руке Феофана, и я увидел, что он держит его пальцами открытой ладони. Типа – «медвежья лапа».

– И он работает даже без дополнительной силы. Он и есть сила. Просто, как амулет. Не потеряй его. Такой сейчас сложно сделать. Многое мы утратили по странению с предками. Это Матрёнин, который ей передавали оп материнской линии от праматери нашей. Ну, что, попробуем?

– Что попробуем? – спросил я задумавшись.

– Силу попробуешь принять?

– А как это? – Спросил я.

– Тебе надо вернуться в дом. Сила в нём. Заснёшь, проснёшься. И всё.

– И как я узнаю?

– Узнаешь, – усмехнулся старец.

– Но там многие на тот клочок земли претендуют… Ко мне за неделю пять раз подходили.

– Твой дом – твоя крепость. И не только твоя, но и наша. Ты потом поймёшь. Таких мест немного в вашем мире осталось. Совсем немного.

Мы ещё посидели.

– Ты в любом случае приходи. Даже если не получится силу принять. Просто так приходи. Я покажу тебе здешний Матрёнин дом. С того придётся съехать, ежели тебя дом не примет. А здесь тебе всегда рады.

– Я ем очень много, – буркнул я и развёл руками. – Не прокормите.

– Кто много есть, тот хорошо работает, – засмеялся старик. – Обязательно приходи.

У меня не было своего жилья. Проживал в съёмном. И от того, что у меня вдруг оказалось своё, хоть и в непонятно каком мире, мне стало очень легко и радостно. Я улыбнулся и поднялся.

– Ну, что? Я пошёл?

– Ступай. Но, приходи.

Я чуть шагнул вперёд, осторожно провел стилетом сверху вниз и мир в этом месте распался. Края щели разошлись почти в окружность, раскрыв скромное убранство бабушкиного жилища и я шагнул «домой».

Глава 2

Уснул я легко, а проснулся ещё легче. Давеча, поговорив с руководством фирмы, где я работал, узнал, что они искали и не могли найти себе представителя именно в этом городе «нашенском». Слишком уж он находится далеко от головного офиса. И в деньгах, если возглавлю здесь офис, я не проигрывал, а даже наоборот. Правда, работа была совсем не нормированной и это немного напрягало. Приёмка и отправка грузов – дело хлопотное. А распределение их по всей стране по филиалам, ещё хлопотнее. Однако мне обещали выделить штат, а пока моей обязанностью будет – контроль за аутсёрсерами, занимающимися тем же самым. Заодно, поручили вникнуть в региональные особенности. Познакомиться с таможней, Госсельхознадзором и другими, хм, «надзирающими» органами.

Я попросил у руководства отпуск, ссылаясь, на то что мне необходимо продать унаследованный в центре города дом. Когда шеф про это услышал, на пару минут замолчал, а потом пообещал перезвонить. Когда через полчаса он перезвонил, то был настолько, непривычно для него, зажат, что с трудом разговаривал.

Уточнив размеры и адрес земельного участка, он осторожно предложил его у меня выкупить. Я замялся, и сказал, что дом с участком уже пообещал каким-то, наехавшим на меня бандитам. Естественно, что после беседы с «родичем» желание продавать домик у меня испарилось. Да, кто бы мне это позволил. Хотя, его и так не было. Я просто хотел быстрее сбежать из города. Имущество и земля было переписано на меня уже лет как пять назад, а воевать за него именно сейчас мне не хотелось.

И вот я проснулся утром, слегка зависнув над печной лежанкой. Сантиметров так на пятнадцать. Я ворочаюсь во сне и постоянно подсовываю руку и плечо под подушку. Вот во сне моему локтю, видимо, и помешала печка.

Ощущение было приятным. Вроде как лежишь на очень мягкой перине. Но как только я задумался об этом, твёрдость воздуха стала меняться от совсем мягкой – я даже достал задом до лежанки, – до очень твёрдой, когда я решил его уплотнить.

В конце концов я, похлопав бесшумно по абсолютно твёрдой поверхности воздуха, эксперименты с левитацией прекратил. Мне стало было непонятно, на что намекает домик? Принял он меня, как родного, или, наоборот, выгоняет таким образом.

Только я подумал о: «как бы чего перекусить», представив мои любимые гренки и стакан кофе, как дом пришёл в движение. Сковорода, миски, растительное масло в бутылке, ножи, хлеб, яйца – всё полетело, режа и перемешиваясь прямо в воздухе. Хорошо, что я в это время сидел на печи и лицезрел эту кутерьму всевозможных тупых и острых предметов, а так же пищевых ингредиентов со стороны. Интересно, как бы оно всё крутилось, когда я стоял бы у печи?

Услышав, как шкворчат поджариваемые гренки, я сполз со своей постели и посмотрел на умывальник-рукомойник. Бабуля обходилась без водопровода, как я её не уговаривал его провести.

– «Зачем, ведь во дворе есть колодец», – говорила она.

Лишь только я подумал про то, что не мешало бы принять душ, ко мне подлетела лейка, а с низу подползла деревянная кадушка. Я ткнул пальцем в лейку, коснувшись воды, хмыкнул, удивившись её приятной теплоте, скинул трусы и встал в предложенную ёмкость под тёплые струи.

Аккуратно обмывшись, хотя беспокоиться и не стоило, потому что по полу активно елозили тряпки, я обтёрся подлетевшим вовремя банным полотенцем. Потом совсем офигевший, сел на укрывшийся тонкой подушечкой табурет, стоящий возле стола.

Заваренный в турке кофе аккуратно пролился в чашку тонкого фарфора, особо оберегаемого бабулей от меня с самого моего детства. Из сахарницы взлетел и опустился в чашку кусочек сахара, и маленькая серебряная ложечка, не звякая о стенки, нежно перемешала ароматный напиток.

Гренки, порезанные ножом на тонкие ломтики, как я всегда резал сам, предлагали себя, поворачиваясь разными боками.

– Балуете вы меня, – вдруг осипшим от волнения голосом сказал я. – Но… Большое спасибо, Дом.

Принял меня дом или не принял, но меня он обхаживал, как самого почётного гостя.

Включив на «плазме» центральный канал, я позавтракал, «чем дом послал», слушая и смотря новости. В мире творилось что-то невероятное.

Плазма – это был не единственный предмет техноцивилизации в этом доме. Интернет, роутер, накопитель на двенадцать терабайт, тоже имелись. Бабуля любила новости и художественные фильмы, которые я ей закачивал удаленно, через постоянно включенный комп. Но и всё!

Плазма висела напротив печной лежанки, занимая почти всю пятиметровую стену. Экран, собранный из двух мониторов, высотой в полтора метра и общей длиной в два, вполне бабулю устраивал. Они делились, при необходимости, на сколько угодно «информационных окон» и бабуля с большим вниманием могла наблюдать за событиями, шедшими на ста каналах одновременно. Я же мог, вставив в уши блютус наушники, смотреть своё.

Я с грустью усмехнулся, вспомнив свою пра-пра бабушку, и допив кофе, засобирался в магазин. Подумалось, что стоило навестить родственников и поговорить о случившемся, а с пустыми руками в гости идти не совсем правильно.

Супермаркет находился совсем рядом и, накупив фруктов и сладостей, прямо с корзиной покатил «дары природы» домой, оставив в залог корзины пять тысяч рублей.

Лесенка по ширине почти соответствовала корзине, и я успешно скатил коляску к домику. А вот по лесной тропинке корзина катиться отказывалась, и приходилось тащить её, едва ли, не волоком. Маленькие колёсики цеплялись за корни деревьев, корзина постоянно пыталась перевернуться и вильнуть в сторону.

Почти триумфально въехав в деревню, погромыхивая тележкой на ухабах, я представлял старца у амбара. Он там и стоял.

– Доброго здравия, Феофан. Я в гости.

– С подарками, вижу? – усмехаясь, спросил староста и смущённо «кхекнул». – Забыл тебя предупредить. Мы не можем ничего есть принесённое из вашего мира. Вы наше можете кушать и здесь и там, а мы ваше – нет.

Я опешил.

– Вот, млять! Сходил за хлебушком! – выругался я. – И куда мне всё это⁈

– Сам съешь, – всё ещё улыбаясь, проговорил старец.

– Да я столько и за месяц не съем. Попортится.

– В домике⁈ – удивился Старик. – В Домике ничего никогда не испортится. В «холодильник» положи. Да хоть на столе пусть лежит, или в углу стоит. Не испортится.

Я смотрел на него и даже не удивился. Никакого сомнения в его словах у меня не возникло.

– И сладости? – протянул с сожалением я.

– Это – вообще смерть! – откликнулся дедок, – сделав «страшное» лицо.

– Сладкая смерть? – Пошутил я.

– Именно. И сам не ешь ваши сладости. Мёд кушай. И ягоды. Пошли. Мы стол накрыли.

И он повёл меня за амбар, где вдоль большей стены здания стоял, накрытый белой скатертью с красной вышивкой по краю, длинный стол.

* * *

Хорошо, что тащить корзину обратно не надо было. Как, собственно, и сюда. Надо было просто представить через щель деревню, но мне представился почему-то пень в лесу. Зато, назад я шагнул снова прямиком в домик. Вместе с полной корзиной, в которой прибавилось «деревенских» гостинцев. Совсем, как в анекдоте про «еврея», который ходил на день рожденья… Туда с семьёй и с тортиком, и обратно с семьёй, с тортиком и с едой с праздничного стола.

В деревне посидели и поговорили хорошо. В основном говорил Феофан, рассказывая про их житьё-бытьё, которое сводилось к сезонным работам селян, да ежегодным городским ярмаркам в соседнем городе.

Тут был феодализм, с его плюсами и минусами. Но князья не злобствовали и «дерибанили», в основном, замки друг друга. Крестьян не трогали. Справедливо опасаясь, что тогда жрать будет нечего.

Что это за мир, Феофан не знал. Пришли сюда предки мои очень давно. Чуть ли не десять тысяч лет назад. Что-то изменилось в нашем мире, вот они и сбежали через «щель». Что изменилось, Феофан пока сказать отказался.

– Ты не окреп ещё, Микаэль. Да и не понятно, принял тебя Дом, или нет, и примешь ли ты бабкину силу, тоже не понятно. Раз сразу ты не почувствовал, значит время на это нужно. Не стоит притягивать то зло, от которого мы сбежали. Нельзя тебе думать о нём. Думки, это тоже своего рода «стилеты», открывающие двери в иные миры. Так ранее и было. Это потом мы научились в амулеты свои думки переносить. Не думай о плохом. Прорастай пока в Домик. Он тебя не выгнал, уже хорошо!

Эта фраза «прорастай пока» не выходила у меня из головы, когда я вернулся домой.

А вернувшись, я не узнал его. В моё отсутствие произошли значительные перемены. Стены лишились извёстки и штукатурки. Дубовые полубрёвна полировано блестели коричнево-зелёной древностью.

– Хм! Я ведь вчера, засыпая, думал о том, что бы я в нём переделал, и вот… Хм!

Печь тоже лишилась побелки и была «перебрана» под современную кирпичную «старину». Она встречала меня, ласково попыхивая небольшим камином-топкой, расположенным ниже варочного отверстия. Лежанка стала немного пошире. Появилась вторая подушка. Домик явно на что-то тонко намекал. Кстати, как и Феофан.

– Тебе сейчас почти тридцать? – как всегда утвердительно спросил он. – Жениться пора. Надо тебе жену подыскать. Может не у тебя, так у него сила пробудится. У тебя-то она не чувствуется совсем.

Я тогда вздрогнул, обведя глазами девок, стоящих невдалеке от стола. Девок симпатичных, но… По росту – детсад. Ясельная группа.

– Да не… Не наших. Из другого села можно взять. Это только с нами оказия приключилась. Аши предки силы все потратили, когда сюда удирали. Наш род последним уходил. Хранители мы тогда были. Вот и того… Не хватило у мужей сил. А другие туташние девки, о-го-го, какие! Как лошади!

Феофан так повёл волнообразно руками и причмокнул губами, что я не по-детски напрягся, представив себя «верхом» на такой «кобылке». Или как она на мне…

И вот сейчас, поглаживая шёлковое покрывало на печной лежанке, я слегка застонал от предвкушения. Свет испуганно мигнул.

Я рассмеялся, растянулся на шёлке и, обняв вторую подушку, заснул. Сегодня у меня ещё был выходной, но, едва перевалило за полночь, как прозвенелразбудил звонок шефа.

– Привет, Майкл. Ты разобрался с домом? – спросила трубка.

– Разобрался. Но продавать пока не буду. Готов отдать его в аренду. С учётом перестройки дома под офис, в бесплатную. Условие – я сам реализую ваш проект реконструкции, но за ваши деньги.

– И по какой цене? На какой срок? – Опешив от такой наглости, спросил шеф.

– Аренда по минимальной рыночной. Здесь, естественно. Срок… Сами смотрите. Затраты на стройку – в счет аренды. Пока будет перестраиваться, буду жить здесь же. Есть думки, как совместить полезное с приятным.

– Кинь фото халупы. Мы глянем. Ватсапом и рабочей почтой.

Я усмехнулся.

– Если это халупа, то я – французский лётчик, – подумалось мне, когда я пристраивался фотографировать свой домик. Оказалось, что домик снаружи тоже преобразился.

Во-первых, он стал шире в фасаде. Я не замерял его раньше, но метра на два, – это точно. Ширина участка равнялась семи метрам, а длинна – чуть больше четырнадцати. Вот домик и расширился максимально, забрав водостоки в себя. Плюс он слегка подрос, нарастив себе ещё один этаж.

Со стороны это выглядело скромно, но со вкусом. Крыша просто немного подросла, оставив прежний дизайн, но увеличив пропорции.

«Отщёлкав» домик изнутри и с улицы на камеру смартфона, я уже намеревался спускаться по лесенке, как меня осторожно окликнул пожилой мужчина.

– Извините, молодой человек, а Матрёна Карловна… Где?

Я оглядел его, одетого в старенькую, но добротную дублёнку.

– Хм! Дублёнка? В двадцатом году двадцать первого века? – подумал я, поняв, что человек донашивает прошлые «богатства».

– С какой целью интересуетесь? – Спросил я, как можно мягче, стараясь не обидеть старика дерзким вопросом.

– Я знавал её. Говорят, что она… того…

– Бабули больше нет. Схоронили. Да, – сказал я.

– Но дом, я смотрю, вроде, как ожил. Он угасал буквально вместе с ней. Вы молодец, извините. Будете здесь жить? Извините за вопрос.

– Я её внук. И… Да. Буду здесь жить. Меня зовут Михаил. Заходите. Как-нибудь.

– Наверное, я знал вашего отца. Николаевич, да?

– Правильно. Вот видите, нам есть, что вспомнить. Заходите, но я пока буду занят. Новая работа. Сами понимаете. Примерно с неделю. Запишите домашний телефон…

– Мне он известен, не беспокойтесь.

Я вспомнил, что в доме до сих пор висит старый чёрный эбонитовый аппарат с круглым дисковым номеронабирателем и, задумавшись, покачал головой.

– Обязательно заходите… э-э-э…

– Вячеслав Кузьмич я. Тихонов…

– До свидания, Вячеслав Кузьмич.

– До свидания, Михаил Николаевич.

Я улыбнулся и, кивнув ему, спустился к дому.

* * *

– Майкл, ты офигел, такую красоту переделывать? – Спросил шеф, тревожно разглядывая меня из монитора ноутбука и явно опасаясь за моё умственное здоровье.

– Ничуть. Не перестраивать, а пристраивать. У меня же есть задний дворик. Там ещё столько же места. Семь на семь. Вот там можно и соорудить офис до трёх этажей. Получится вот так.

Я направил камеру телефона на рисунок.

– Терем, что ли? Прикольно! Хороший ты себе теремок отгрохаешь за наш счёт.

– Я вас умоляю, Сигизмунд Гершевич.

– Ой, не умоляйте, Микаэль Николаус. Мы будем подумать.

Они думали до утра и утром прислали готовый проект и «рыбу» договора аренды.

– Хрена себе у них аппетиты! – отреагировал я на смету расходов.

Просидев над договором и проектом до полуночи, и, наконец-то, закинув всё наработанное на почту шефу, попив чайку, я вырубился около часа ночи. Хорошо, с одной стороны, когда разница во времени семь часов, а с другой стороны, через три часа раздался телефонный звонок.

– Ты меня снова удивляешь, Михаил, – напряжённо проговорил шеф.

– Что случилось? У меня ночь, – простонал я.

– Привыкай. У тебя ненормированный рабочий день и соответствующая зарплата.

– Согласен, – сказал я. – За такую зарплату готов и «побдить» ночью, но предупреждаю, что буду спать днём. Так и что случилось?

– Твой договор и проект принят советом директоров единогласно. Ты где научился, и главное – когда, составлять такие документы и главное проекты? Ты ведь у нас кто?

– Кто? – испугался я.

– Ты у нас обычный логист, не блиставший ранее, кстати, умом и идеями, если честно. Ты уж извини, но, сколько тебя за это драли на совещаниях? За безынициативность.