Текст книги "Присяга (СИ)"

Автор книги: Михаил Тереньтьев

Соавторы: Левиафан Кейн
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 23
Семнадцатое января

Врача я принял.

Отказать было нельзя: отказ есть первое, что записывают в таких случаях, и записывают охотнее всего.

Он оказался человеком лет пятидесяти, аккуратным, с очень чистыми руками, и вошёл он не как враг, а с видом человека, которому поручили неприятное дело и который намерен исполнить его добросовестно.

– Аликс, останься, – сказал я.

Она села в углу, у окна, и больше не двигалась.

Врач посмотрел на неё, потом на меня, и понял, что просить её выйти не станет.

Осмотр занял двадцать минут. Пульс. Язык. Глаза. Молоточек по колену. Он спрашивал про сон, про голову, про аппетит, и я отвечал ему правду, потому что врать было и глупо, и опасно: он и сам всё видел.

– Сколько часов ваше величество спали нынче?

– Нисколько.

– А третьего дня?

– Часа четыре.

Он записывал.

– Ваше величество, я обязан спросить прямо. Не бывает ли у вас беспричинной тоски? Не слышите ли вы чего-нибудь, чего не слышат другие? Не является ли вам, что за вами следят?

Вот тут я едва не рассмеялся, и это был единственный опасный момент за весь осмотр.

За мной следили. Копии моих бумаг рассылались по кругу, у внутреннего коридора стоял незнакомый мне человек, а в ящике моего стола лежал проект, под которым оставлено чистое место на две подписи.

Скажи я это вслух – и через минуту в бумаге появилась бы строка про подозрительность.

– Нет, – сказал я. – Ничего такого.

– Благодарю, ваше величество.

Он писал минуты три.

Я не стал ни просить показать написанное, ни намекать, ни угрожать: попроси я – и это тоже легло бы в бумагу.

– Позвольте мне быть точным, – сказал он, поднимаясь. – Я запишу две вещи отдельно, потому что они разные. Первое: ваше величество утомлены, спите менее необходимого и продолжаете так третий месяц, что в дальнейшем неизбежно скажется на здоровье. Второе: препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом мною не обнаружено.

Я взглянул на него.

– Второе вы обязаны были писать?

– Нет, ваше величество. Я обязан писать то, что нашёл.

– Тогда напишите оба заключения сейчас и поставьте на каждом время.

Он посмотрел внимательно.

– Ваше величество желают получить копию?

– Желаю, чтобы одно заключение не могло по дороге потерять другое. Подлинники передадите по своему порядку. Копии оставите здесь, обе, под одной распиской.

Врач открыл чемоданчик и писал у окна, положив бумагу на крышку. Первый лист занял страницу: сон, вес, утомление, рекомендация отдыха. Второй – четыре строки: сознание ясное, ответы последовательны, признаков, препятствующих исполнению обязанностей в день осмотра, не обнаружено. Он поставил под каждым один и тот же час и расписался.

Я не подписывал заключений – моя подпись превратила бы медицинское мнение в согласованную бумагу. Подписал только расписку: получил две копии одновременно, в шесть часов тридцать пять минут. Аликс поставила рядом свою фамилию как свидетель передачи, не как свидетель здоровья.

– Кому вы обязаны представить подлинники? – спросила она.

– Начальнику придворной медицинской части, ваше величество.

– Оба?

– Оба. Под одним номером.

Она попросила его повторить это, и он повторил. Мы не требовали обещания молчать, не просили встать на нашу сторону. Только заставили путь двух противоположных истин начаться в одну минуту, из одной комнаты и под одним номером. Разъединить их после можно было, но тогда в журнале оставалась пропавшая половина.

Он поклонился и затворил за собою дверь.

Аликс поднялась из угла.

– Он тебе не враг, – сказала она.

– Он мне и не друг. Он просто честный.

И вот этого, как выяснилось потом, они не предусмотрели: заключение, построенное на правде, ломается о другого человека, который тоже пишет правду.

* * *

Приём начался в час пополудни, в Николаевском зале.

Народу было около пятисот. Я, признаться, ждал парадной картинки – золото, ленты, ровные ряды, – а увидел другое и запомнил на всю жизнь именно это.

Впереди стояло дворянство: мундиры, ордена, лица людей, которым здесь всё привычно.

За ними – городские головы: сюртуки, часовые цепочки, крепкие купеческие затылки.

А дальше, в глубину зала, шли земские.

Их было видно сразу, и видно по платью. Сюртуки в двух местах чинены и вытерты на локтях. Сапоги, чищенные на постоялом дворе. Бороды, стриженные дома. Один в очках, примотанных к дужке ниткой, – и я невольно стал искать глазами Свешникова, хотя Свешников стоял в другом конце.

Они приехали за тысячу вёрст, некоторые ехали по четыре дня, и стояли в самом конце, где хуже слышно.

Тамбовского я нашёл не сразу.

Он оказался стариком лет за шестьдесят, невысоким, с квадратными плечами, и мял в руках шапку, не зная, куда её девать. Стоял он в четвёртом ряду с краю.

Расстановка своих была вот какая.

Победоносцев – справа от аналоя, в двух шагах, оттуда видно моё лицо и мои руки с листами.

Владимир Александрович – слева и позади, у колонны, откуда видно весь зал.

Мать – на возвышении, у стены, откуда видно обоих.

Аликс стояла среди дам, ближе к дверям, и под шалью у неё лежали три конверта.

Я вышел в четверть второго.

Стало так тихо, что слышно было, как под кем-то в третьем ряду скрипнула половица, и человек этот замер и больше не двинулся.

Я развернул листы.

* * *

Первые слова были не мои.

«Я рад видеть представителей всех сословий, съехавшихся для изъявления верноподданнических чувств. Верю искренности этих чувств, искони присущих каждому русскому».

Я читал ровно, не поднимая глаз, как мне советовали.

Победоносцев стоял справа, и я видел его боковым зрением: он был спокоен и чуть кивал в такт, как кивает автор, слушающий собственное.

Дальше шла благодарность за труды земства на поприще местных польз и нужд.

Потом должно было идти про мечтания.

Я перевернул лист, положил оба на аналой и сказал следующее:

– Мне известно, господа, что земские собрания в последнее время много говорили о своих нуждах. Я эти нужды прочёл. Не в извлечении – все, целиком, все шестьдесят адресов, какие мне были поданы. И прежде чем говорить о том, чего вы просите, я скажу о том, что вы уже сделали.

Первые секунды никто ничего не понял.

Расхождение началось незаметно: интонация та же, слог тот же, и человек, слушавший вполуха, продолжал слушать вполуха. Победоносцев ещё кивал.

– В одном только уезде Тамбовской губернии за три года открыто девять школ, из них две двухклассные. В них учат одиннадцать учителей и учительниц. Учатся шестьсот тридцать четыре ребёнка, из которых до того не учился никто.

В зале сделалось иначе. Я не поднимал глаз и всё равно это слышал.

– Там же открыто четыре фельдшерских пункта и врачебный участок, при нём больница о двенадцати кроватях. В холеру там умерли на службе двое фельдшеров, и я знаю их фамилии, потому что собрание сочло нужным их назвать.

Я назвал.

– Это один уезд. Земские учреждения заведены в тридцати четырёх губерниях империи, и живёт там шестьдесят шесть миллионов моих подданных. Всё, что там построено, – школы, больницы, дороги, – построено не казною и не по приказу из Петербурга. Построено вами, на ваши деньги, вашими руками и без всякой помощи с нашей стороны.

Тут в зале перестали дышать совсем.

– Теперь о просьбах. Их в этих шестидесяти адресах, если считать по существу, три, и они повторяются от губернии к губернии почти дословно.

Я говорил, глядя в зал.

– Первая. Учебные пособия для народных школ обложены пошлиной. С сего дня они провозятся беспошлинно. Распоряжение выйдет на будущей неделе.

Пауза вышла сама собой.

– Вторая. Отвод казённой земли под училище проходит четыре инстанции и занимает года полтора, а то и два. С сего дня – одна инстанция и три месяца. Кто не уложится в срок, отвечает лично, по имени, а не по установлению.

Кто-то в глубине зала сказал что-то вслух и тут же осёкся.

– Третья, и она главная. Вы просите, чтобы при обсуждении дел, до народного образования и врачебной части касающихся, выслушивали людей, кои сими делами занимаются.

Я остановился ровно на секунду.

Победоносцев больше не кивал.

– Отвечаю. При Министерстве народного просвещения и по врачебной части будет учреждена комиссия для рассмотрения нужд школьного и лечебного дела, и в неё войдут земские люди – врачи, учителя, гласные, – которых вы сами назовёте. Не как выборные во власть: власти я не отдаю ни на вершок, и об этом сейчас скажу отдельно. А как знающие своё дело, потому что человек, тридцать лет лечивший уезд, знает про уездную больницу больше, чем я и мои министры вместе взятые.

И вот тогда я поднял глаза и посмотрел на них.

– Господа. Я слышал, что в некоторых собраниях говорили и о другом: о том, чтобы выборные участвовали в делах управления государством. Скажу об этом прямо, чтобы никто не увёз отсюда неясности.

Владимир Александрович у колонны чуть подался вперёд.

– Начала самодержавной власти я буду охранять так же твёрдо и неуклонно, как охранял их мой покойный незабвенный родитель.

Победоносцев выдохнул.

Я дал этому выдоху дойти до конца – и договорил:

– И скажу, почему. Самодержавие означает, что за всё, что делается в этой стране, отвечает один человек – я. За голод в девяносто первом году. За недоимку, которую взыскивают с мужика, у которого её нечем взять. За школу, которая полтора года ждёт клочка земли. Мне не с кем это разделить, и я не собираюсь ни с кем делить. Я хочу другого: чтобы мне не врали в бумагах.

Тишина стояла густая.

– Поэтому за всё, что я нынче обещал, я спрошу с вас так же, как спрашиваю с министров. Казна даст деньги – земства дадут открытые сметы и отчёт по каждому рублю, и проверять будут мои люди, и проверять будут всерьёз. Кто ворует на школе – ответит как за казённое. Кто представит мне сведения, которых сам не проверял, ответит за это отдельно.

Я взял листы с аналоя.

– Первый расчёт по школам и лечебному делу я жду к пятому июня. Отвечать за него будут поимённо. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывать мне прямо и коротко, в трёхдневный срок, и за такой доклад никто не будет наказан. За молчание – будет.

Я сложил листы вдвое.

– Благодарю вас, господа. Поезжайте домой и работайте. Мешать вам больше не станут.

* * *

В зале не сразу поняли, что я кончил.

Так бывает, когда ждут ещё одной фразы – той, которой заканчивают всегда, – а её нет; и секунды три пятьсот человек стояли молча, соображая.

Потом я посмотрел направо.

Победоносцев снял очки.

Он снял их и не надел обратно, и я в первый раз за три месяца увидел его лицо целиком: старое, обыкновенное, с покрасневшими веками, и совершенно беззащитное. Он не был ни зол, ни оскорблён. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, который только что сделал непоправимое, и смотрел с жалостью.

Мать не двинулась вовсе.

Она стояла у стены прямая, как всегда, и не пошевелила ни рукой, ни лицом, и вот эта её полная неподвижность была страшнее всего, что могло произойти, потому что двигаться она перестаёт только в одном случае.

У дяди Владимира побагровела шея.

Он понял быстрее всех – не то, что случилось с речью, а то, что случилось с ними. Отклонение от текста было налицо и было доказуемо. Только доказывать его теперь предстояло перед пятьюстами свидетелями, которые слышали не бред больного, а числа, сроки и фамилии двух умерших фельдшеров.

А потом, в четвёртом ряду с краю, старик уронил шапку.

Он наклонился её поднять, распрямился и – вопреки всякому порядку, потому что на высочайших приёмах не говорят, пока не спросят, – сказал громко и хрипло:

– Спаси тебя Бог, государь.

И поклонился в пояс.

Придворные обернулись к нему с тем выражением, с каким смотрят на человека, который уронил посуду.

А из глубины зала, где стояли вытертые сюртуки, ответили сразу в нескольких местах, вразнобой и негромко: «Спаси Бог», «Дай Бог здоровья», и ещё что-то, чего я не разобрал.

Это не был крик и не было ликование.

Это было хуже для придворной тишины: в Николаевском зале Зимнего дворца заговорили люди, которые обычно молчат, – и остановить их было некому, потому что для такого случая порядка не заведено.

Я нашёл глазами Аликс.

Она чуть наклонила голову – один раз.

И вышла в боковые двери, не торопясь, как выходит женщина, которой стало душно.

Три конверта покинули Зимний дворец в течение получаса, тремя разными выходами. Один поехал в контору телеграфного агентства, дающего известия газетам за деньги. Второй – в редакцию частной газеты, из тех, что печатают по утрам. Третий тамбовский старик увёз в кармане и через восемь дней прочёл вслух своему уездному собранию.

Без приключений дошёл только второй. Кухонного рассыльного с первым остановили у ворот: в тот день выезды после приёма проверяли, чтобы не смешать экипажи депутаций со служебными. Он показал не конверт, а записку о доставке, как было велено, и потребовал письменный отказ с часом. Дежурный не захотел ставить фамилию под задержкой пакета императрицы и выпустил его через семь минут.

Тамбовский гласный сначала отказался взять третий. Частный человек, получающий из рук императрицы запечатанную речь государя, разумно ожидал не чести, а беды. Аликс не объясняла замысла. Она попросила его сверить число страниц, прочесть последнюю строку и решить самому. Он прочёл, спрятал конверт во внутренний карман и расписался, лишь приписав: «получено открытым, три листа». Тем самым он отказался подтверждать тайну и подтвердил лишь текст.

Служительница, нёсшая второй экземпляр, вернулась первой. На обороте карточки стоял час приёма и подпись наборщика. Кухонный рассыльный вернулся позже с подписью конторщика агентства. Третья карточка осталась у гласного и пришла почтой через неделю – уже со штемпелем Тамбова.

Три пути дали три разных доказательства: редакция начала набирать, агентство приняло к передаче, человек увёз. Ни одно само по себе не гарантировало печати, но уничтожить все три можно было только тремя отдельными действиями, о каждом из которых кто-то должен был оставить имя.

К вечеру точный текст был в Петербурге.

К утру он был набран, и одобренный мною список Победоносцева, поданный в редакции в тот же вечер по заведённому порядку, лёг рядом с ним и никого уже не интересовал: газеты печатают то, что говорили, а не то, что собирались сказать.

Но прежде газет оставались пятьсот свидетелей, и каждый уже нёс из зала собственную речь.

Я велел не отпускать начальника дворцовой канцелярии и продиктовал ему первое распоряжение прямо за дверью Николаевского зала, пока депутаты ещё разбирали шубы.

Точный текст снять с моего рабочего листа. Ни одного слова не поправлять для гладкости. Все изменения против одобренного списка Победоносцева отметить на отдельном листе, но в публикацию этот лист не давать. Время передачи каждого экземпляра записать. Рабочий лист с моими пометами запечатать при двух свидетелях.

Начальник канцелярии побледнел.

– Ваше величество, одобренный список уже отправлен по заведённому порядку.

– Знаю. Не возвращайте. Положите рядом оба текста и отметьте время получения каждого. Кто получил первый раньше – так и пишите. Ничего задним числом не исправлять.

Он ждал, что я потребую уничтожить неудобную бумагу. Когда понял, что я, напротив, сохраняю её, перестал бояться и начал работать.

Второе распоряжение касалось обещаний.

Я назвал четыре вещи, сказанные вслух: письменный ответ на местную просьбу; имя отвечающего; причина отказа; расчёт помощи к пятому июня. Для каждой велел завести отдельную строку в одном журнале. Не четыре дела по четырём ведомствам, которые никогда не встретятся, а один лист, на котором видно всё сразу.

– Кому поручить журнал? – спросили меня.

Первым движением я хотел сказать: Свешникову. Он перевёл мне адреса на язык чисел, он понимал устройство. И тут же удержался. Нельзя было превращать человека, которого я вытащил из канцелярского страха, в единственную опору обещания шестидесяти губерниям. Убери его – и исчезнет память.

– Канцелярии, – сказал я. – Пётр Иванович проверяет форму раз в неделю, но подлинник хранится не у него. Каждую пятницу мне одна страница: сколько просьб получено, сколько имеют ответственного, по скольким пропущен срок, сколько требуют денег.

– С нынешней пятницы?

– С нынешней. Если пока нули – принесёте нули.

Третьим я велел записать имена людей, которых назвал в зале: не для награды и не для приглашения ко двору, а чтобы через месяц спросить, продолжает ли школа работать и получил ли фельдшер проезд. В речи они служили доказательством. После речи должны были стать проверкой.

– Запросы пойдут через губернаторов? – спросил тот же чин.

Если через губернаторов, ответ будет безупречен: школа действует, фельдшер доволен, население благодарит. Я уже видел такие сводки.

– Один через губернатора, второй через земскую управу, – сказал я. – Оба в один день и об одном. Ответы не сводить, принести рядом.

Начальник канцелярии повторил приказ. На словах «принести рядом» у него дрогнуло перо.

Пятьсот человек ещё не успели выйти из дворца, а речь уже переставала быть минутой. У неё появились журнал, пятничный срок, две независимые дороги и запечатанный подлинник.

Вот за это и следовало платить. Не за хороший зал и не за ответы из глубины. За то, чтобы назавтра слово не растворилось в том самом порядке, против которого было сказано.

* * *

Мать подошла ко мне первой, ещё в зале, когда депутации выходили.

Она заговорила не о речи.

– Ты понимаешь, сколько это будет стоить?

– Понимаю.

– Не понимаешь. – Она смотрела мимо меня, на дверь. – Школы по всем губерниям, врачебная часть, дороги. Это не миллион и не десять. Ты нынче при пятистах свидетелях обещал деньги, которых у тебя нет.

– Знаю.

– И к пятому июня они придут за расчётом.

– Придут.

Она наконец посмотрела на меня и очень долго молчала.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда я скажу Сергею Юльевичу, чтобы он был у тебя в понедельник, а не писал записок.

И отошла.

Это было первое за три месяца, что она сделала для меня, не выторговав ничего взамен.

Свешников ждал за колонной и не подходил, пока она не отошла.

Он был серый.

– Ваше императорское величество. Дозвольте доложить нынче, а не завтра.

– Докладывайте.

– Копия заключения о состоянии здоровья, – сказал он тихо, – отправлена нынче фельдъегерем в Абастуман. Его императорскому высочеству наследнику цесаревичу.

– Когда?

– В двенадцать часов, ваше императорское величество. За час до приёма.

Я стоял в опустевшем Николаевском зале, где ещё пахло людьми и мокрым сукном, и считал.

Фельдъегерь до Абастумана идёт пять суток. Обратно – столько же.

Значит, у меня есть десять дней, а вернее – сорок восемь часов, потому что то, что решится, решится здесь и до того, как оттуда придёт хоть какой-нибудь ответ.

Речь я выиграл.

Доклад никуда не делся.

Глава 24
Сорок восемь часов

К вечеру семнадцатого по Петербургу шли два текста.

Первый – мой, тот самый, что вынесли из дворца в трёх конвертах. К одиннадцати он был в наборе, к утру вышел, и в течение восемнадцатого его перепечатали ещё в двух местах.

Второй нигде не печатали и печатать не собирались.

Он ходил устно и звучал приблизительно так: государь после трёх месяцев непосильных трудов был на приёме не совсем в себе, отступил от согласованного текста и говорил не то, что собирался; фамилия обеспокоена; поговаривают о враче.

Ни один из этих текстов не победил в первые сутки.

Я думал, что страна ответит сразу, и ошибся, как ошибался почти во всём, что касалось сроков. Восемнадцатого пришло девять телеграмм – все из тех губерний и городов, чьи люди стояли вчера в зале, потому что прочие ещё ничего не знали и не могли знать: почта идёт, а до дальних мест доходит через неделю.

Из этих девяти семь оказались благодарственные.

Одна – из Курска, от городского головы – была короткая и деловая: спрашивали, с какого числа считать новый порядок отвода земли под училища и куда обращаться, если губернское присутствие о нём ещё не извещено.

Девятая, из Твери, оказалась лучше всех.

Тверское собрание благодарило и тут же спрашивало прямо: угодно ли будет государю указать, из каких источников предполагается покрыть расходы по объявленным мерам, ибо земства, при всём усердии, не могут строить на обещания.

Я прочёл её дважды и велел ответить, что сумма будет объявлена в срок.

Свешников пришёл в девятом часу утра восемнадцатого.

– Ваше императорское величество, копия.

Я взял у него лист.

Тот самый проект: временное поручение текущих дел управления, впредь до выздоровления его величества, с приложением врачебного заключения.

Внизу теперь стояли две подписи вместо одной. Владимир – и врач, тот самый, что подписал первым.

Ниже была оставлена пустая строка.

– А второе заключение имеется?

– Есть, ваше императорское величество. – Свешников подал второй лист. – Оно не сходится с первым.

Я положил их рядом.

В первом – нервное переутомление, требующее временного устранения от государственных занятий и полного покоя.

Во втором, вчерашнем, – те же самые наблюдения слово в слово, и вывод другой: утомление есть, препятствий к исполнению обязанностей нынешним числом не обнаружено.

Два врача, одни и те же признаки, разные заключения.

Для суда этого мало. Для дворцового дела – довольно: механизм рассчитан был на то, что все скажут одно, а как только двое говорят разное, бумага перестаёт быть основанием и делается предметом спора, а спорить им некогда.

– Что ещё скажете?

– Курьерская копия ушла в Абастуман вчера в двенадцать, ваше императорское величество. Идёт пять суток.

– Про это я знаю.

– И ещё одно. – Он замялся. – Нынче в час пополудни смена внутреннего караула.

Я посмотрел на часы.

Стрелки показывали без четверти десять.

* * *

Дворцовый комендант пришёл в одиннадцать.

Должность эта была заведена при деде и устроена так, что человек, её занимающий, отвечает за безопасность государя целиком: ему подчинены и охрана, и дворцовая полиция, и он один имеет право входить ко мне во всякое время без доклада.

Он был немолод, крепок, говорил коротко и стоял прямо.

– Ваше императорское величество, имею честь доложить о перемене в расписании постов.

– Докладывайте, я слушаю.

– Нынешней сменой два внутренних поста – у малой лестницы и у входа во внутренний коридор – занимаются от Сводного полка людьми, назначенными особо. Приказ его императорского высочества Владимира Александровича.

– Приказ письменный?

Комендант помедлил с ответом.

– Устный, ваше императорское величество. Передан вчера вечером через дежурного штаб-офицера.

Мы посмотрели друг на друга.

Он знал, зачем это. Я знал, что он знает. Ни один из нас не проронил ни звука о том, зачем в дни, когда государь здоров и во дворце всё спокойно, надо особо назначать людей на два внутренних поста – на те самые, через которые ко мне входят и от которых меня можно не выпустить.

– Скажите мне одно. Устный приказ его высочества вы обязаны исполнить?

– Обязан, ваше императорское величество. Он главнокомандующий, а посты несёт гвардия.

– А письменное распоряжение государя?

– Обязан тем более, ваше императорское величество.

– Тогда садитесь и пишите под мою диктовку.

Я продиктовал четыре строки, и в них не было ни слова про дядю.

Внутренний караул дворца впредь подчиняется дворцовому коменданту непосредственно. Всякая перемена постов, расписания и состава производится не иначе как по письменному распоряжению государя, за собственноручной подписью. Устные распоряжения, кем бы они ни были отданы, к исполнению по внутреннему караулу не принимаются. Настоящее объявить по команде нынче же.

Я подписал и поставил час: одиннадцать двадцать пополуночи.

Комендант прочёл, сложил лист и сказал:

– Дозвольте один вопрос, ваше императорское величество.

– Спрашивайте, что хотите.

– Ежели его высочество нынче переспросит, я обязан буду показать ему это.

– Покажите непременно. Затем и писано.

Комендант вышел.

Смена караула прошла в час пополудни по старому расписанию, и никаких особо назначенных людей ни у малой лестницы, ни у внутреннего коридора не появилось.

Этого было мало.

Устный приказ не исполнили один раз, потому что я успел за два часа. Назавтра его можно было повторить под другим названием: не перемена постов, а усиление охраны; не распоряжение, а просьба; не внутренний караул, а люди, временно поставленные при дверях по случаю приезда фамилии.

Я вызвал коменданта снова и велел принести весь суточный постовой лист, не выписку.

В нём было сорок две строки. Час, место, часть, фамилия старшего, число людей. Две строки у внутреннего коридора были переписаны поверх подчистки. Комендант показал: первоначальные фамилии восстановлены после моего распоряжения, новые сняты.

– Кто держит второй экземпляр?

– Дежурный по караулам, ваше императорское величество.

– Он может исправить свой отдельно?

– Может. Разойдутся они уже при сдаче.

– Значит, поздно. Нужно, чтобы расходились до смены.

Караул мы менять не стали. Изменили лист: два экземпляра подписываются одновременно комендантом и дежурным, за час до смены один уходит в дворцовую канцелярию и назад не возвращается, всякая поздняя перемена идёт отдельной бумагой – с часом и с причиной.

– Причину кто пишет? – спросил комендант.

– Тот, кто просит перемены.

– Великий князь не станет писать причину начальнику караула.

– Тогда караул не переменится.

Он посмотрел на меня, потом на сорок две строки, и ничего не сказал.

Внизу листа я велел прибавить одну клетку: «Распоряжений устных – принято к исполнению: ноль». Если там когда-нибудь появится единица, мне не придётся разыскивать человека, который решил, стоит ли сообщать об этом государю.

Первый новый лист заполнили при мне: комендант подписал слева, дежурный справа, сорок две строки, ни одного пустого места. Прежний, с подчисткой, не выбросили – подшили первым.

Я не отнимал у дяди гвардии. Я не отменял ни одного его приказа и не написал о нём ни строчки. Я забрал одну-единственную вещь: возможность распоряжаться тем, кто стоит у моих дверей, не оставляя следа.

Устное распоряжение не имеет подписи.

Этому меня научили в первую же неделю, в октябре, когда из архива унесли опись.

* * *

Мать приехала в пятом часу.

Я послал за ней сам, и она приехала немедленно, и это тоже было сообщение.

Я не стал ничего доказывать. Я выложил перед нею три бумаги – по старшинству, как они появлялись на свет.

Первую – ноябрьскую бумагу, которою испрашивалось разрешение врачу наблюдать государя и подавать о нём ежедневные записки; внизу помета: исходит от семьи.

Вторую – распоряжение об отбытии её величества императрицы в Царское Село семнадцатого числа тотчас по окончании приёма, поезд в четыре часа.

Третью – проект с двумя подписями и пустой строкой.

Читала она долго и внимательно.

Дольше всего задержалась на второй.

– Ты знала? – спросил я.

Она не стала притворяться. Это, при всех наших с ней делах, надо сказать в её пользу: врать мне она не стала ни разу.

– Про врачей знала, – сказала она. – С декабря.

– И что же?

– И считала, что это спасение. – Она положила ладонь на первый лист. – Ники, ты за три месяца похудел так, что я вижу это через комнату. Ты не спишь. Ты ходишь ночью. Я родила пятерых и одного схоронила, я знаю, как выглядит человек, который надорвался, и ты выглядишь именно так. Мне говорили: пусть отдохнёт два месяца, дела поведут при нём. Я думала, что через два месяца ты вернёшься живой.

– А что теперь?

– А теперь я прочла вот это. – Она подвинула вторую бумагу двумя пальцами, брезгливо, как двигают что-то нечистое. – Про твою жену мне не сказали.

– Отчего это важнее прочего?

– Оттого, – сказала мать, – что отдых не требует, чтобы жену увозили за двадцать вёрст в тот же час.

Она помолчала.

– Мне сказали, что тебе надобно отдохнуть. О ней не обмолвились вовсе. Умолчали как раз о том, без чего я бы не согласилась. Теперь я не верю и остальному.

– Не всё, – сказал я. – Начиналось это, вероятно, именно так, как вам сказали. Никто не собирался меня свергать. Просто когда бумага уже написана и подписи собраны, дальше её ведёт не тот, кто её начал, а тот, кому она нужнее.

– Стало быть, Владимир.

– Он самый.

Она сидела очень прямо.

– Чего ты от меня хочешь?

– Ничего не хочу, – сказал я, и это была правда. – Приказать вам я не могу и просить не стану. Я показал вам три бумаги, вот и всё. Подпишете вы или нет – решать вам, и я приму любое.

Это была единственная возможная тактика с нею, и я знал это с октября: у матери можно выиграть только тогда, когда она решает сама.

Мать смотрела на третий лист.

– Если я не подпишу?

– Тогда у них останется одно заключение против другого и подпись одного великого князя. Этого мало.

– А если подпишу?

– Тогда через сутки распоряжаться будет не Георгий и не совет, а ваш деверь. И вы окажетесь при нём вдовствующей императрицей, которую благодарят за материнскую твёрдость.

Она поставила ладонь на бумагу и долго ничего не говорила.

– Дай мне перо.

Я подал его. Она не стала подписывать в оставленной строке. Она написала поперёк листа, наискось, крупно, и написала так, чтобы всякий, кто возьмёт бумагу в руки, прочёл это первым:

«Согласия не даю; оснований к устранению государя не нахожу. Мария».

И поставила число.

– Теперь ты дашь мне слово, Ники, – сказала она, отдавая перо.

– Слушаю вас, матушка.

– Никакого суда над фамилией. Ни явного, ни под видом тайного дознания. Что бы ты о них ни думал, они твоя кровь, и вся Европа станет смотреть не на их вину, а на ваш семейный позор.

– Даю вам слово.

– И Георгия не тронешь. Он болен, он ничего не решал, и я не позволю, чтобы он умер, думая, будто брат его подозревает.

– Моё письмо уйдёт к нему нынче же, прежде их бумаги.

– А Владимира не унижай перед людьми. Оставь ему имя, округ и возможность явиться ко двору без позора. Он проиграл, и этого довольно. Если ты выставишь его на посмешище, он тебе до могилы не простит. Ты его знаешь.

Я подумал над этим условием.

– С одним условием: во дворце он больше ничем не распоряжается.

– Это справедливо, – сказала мать.

Я достал чистый лист и записал все четыре условия, включая свою оговорку.

Мать наблюдала молча. Потом забрала перо и поправила первое: «следствия над фамилией не производить» переделала в «не производить без моего ведома и письменного решения».

– Отчего? – спросил я.

– Оттого, что ты написал им прощение вперёд, на всё, что они когда-нибудь сделают. Я закрываю нынешнее дело. Больше я им ничего не должна.

– Зачем вообще писать? – прибавила она, отдавая перо. – Я сказала, ты согласился.

– Затем, что через месяц мы оба будем помнить условие выгоднее для себя.

Она посмотрела строго, потом усмехнулась.

– Этому ты у меня научился или против меня?

– И тому и другому.

Мы подписали лист вдвоём и сняли две копии сразу, при обоих. Одна осталась у неё, другая у меня, и на обеих было отмечено, что они равны и что первого экземпляра между ними нет. Переменить условие теперь нельзя было иначе как с подписью другого.