Текст книги "Чудовище"

Автор книги: Михаил Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

– Я знаю. У меня к тебе просьба. Ты сегодня уже передавал ему зелье?

– Нет еще.

– Не мог бы попридержать? Я сам хотел бы ему передать.

– Вообще-то... Ладно. Наплевать мне на него. Особенно теперь. Давай. Я пока в доме. Еще час-два буду.

Я отключил телефон, убрал. Где-то рядом свистели, перекликались иволги. Большая темная бабочка села на ветровое стекло. Послышался легкий топот и рядом резко всеми четырьмя лапами затормозил хозяйский дог (надо, все же, узнать, как его зовут); быстро мотнул тяжеленной головой, скользнул мокрыми губами по высунувшейся в окно руке, больно задел мизинец твердым клыком – поздоровался, – и уже скользил прочь, словно белое пятнистое привидение.

Я завел мотор и стронул машину с места. Ангелочек. Сообщение Александра вернуло меня к истокам моего расследования. Неспешно продвигаясь по тенистой дороге, я думал об этом Ангеле. Ангелочек, фигурирующий в похищении Ирины, конечно, никак не мог быть усопшим братом Курагина. Если только Сергей Семенович Курагин действительно умер, как утверждают все. И непонятно реакция Михаила Семеновича на эту кличку. Что заставило его прийти в такую ярость? Почему он озлился на племянника? Жаль, что теперь его уже не спросишь. Что-то скрывает Семен, я чую. Придется, конечно придется с ним ещё раз побеседовать.

Собирая все факты вместе, я не мог найти в них смысла. Курагина могли убить три человека: Дмитрий, погнавшийся за ним с мечом, Иван, который вполне мог поехать с отцом на машине, и сам наш наркоман. Известно ведь, как легко наркоману со стажем прикинуться находящимся в кайфе. Он мог дождаться, когда Дмитрий и Иван уберуться (отец мог их отослать) и перерезать дяде горло. Бритвой, например, это сделать очень даже легко. Спрятать орудие убийства ещё легче, не в городской квартире живет, в лесу. А повод убить тоже был. Повод у всех был. Все ненавидели Михаила Семеновича Курагина в меру своих сил и способностей. Дмитрий ревновал к жене, Иван злобился, что отец отдает в делах предпочтение старшему (хотя я лично этого не понимал, на мой взгляд Иван более рассудочен). Поводов много. Конечно, все эти поводы не настолько весомы, чтобы убивать отца, но ведь и я не Курагин, слава Богу. Надо пожить среди больших денег и большой власти, чтобы понять их безусловную ценность. Слава Богу, что мне этого не дано. Насмотрелся на службе, чем это кончается: буквально сводки с театра военных действий: трупы, трупы, трупы...

Бормоча ругательства, я, забывшись, надавил на газ. Машина, взревев, прыгнула вперед, едва не угодив в огромную придорожную лужу. Не хватало только завязнуть. Правда "Вольво" машина надежная, хорошая машина, ну да и наши русские дороги славятся в веках.

Я чувствовал, что похищение Ирины (сам факт присутствия этого Ангела, говорил сам за себя) и смерть Курагина связаны между собой. Однако, если похищение нужно готовить, то убийство Михаила Семеновича произошло спонтанно: внезапно и грубо. Подобное может совершить бытовой алкоголик или... Да, здесь отлично подходит Санек. Но бритва? Если убийство задумано любящими сыновьями, то, кроме ревности, мотивом могли бы служить деньги. И Дмитрий, и Иван были в курсе всех дел (или почти всех) отца, поэтому сразу могли бы влиться в систему его бизнесса. Недаром Иван на утреннем допросе так горячился. Да, убить могли за все что угодно.

Впереди показалась деревня. Я выругался. А крепостные? Вчера я убедился, насколько сильно они, мягко говоря, не любили хозяина. И я их отлично понимаю. Недолгое знакомство с Курагиным могло уничтожить всякую к нему симпатию. Хотя уважение он вызывал, это не отнять. Однако, узнай я, что Курагина убил староста, или моя Ленка, я не знаю, как бы поступил сам.

Я поехал прямо к дому Лены. Заглушил мотор возле калитки палисадника. Вышел, хлопнул дверцей, запирать не стал. Когда вошел в калитку, навстречу выскочила свеженькая, сияющая Ленка в шортах с бахромой и с такими свежими точеными ножками, что в тот же миг понял, как бы поступил, узнай я в ней убийцу Курагина. Впрочем, я был уверен, что она не замешана.

Лена словно ждала меня. На столе мигом очутились тарелка окрошки, салат "аливье", соленые грибы, вчерашний поросенок, подогретое тушеное мясо – все, разумеется, со вчерашнего стола, но от этого не менее вкусное. А когда я хлопнул сто пятьдесят из запотевшего холодного стакана, мне этот обед вмиг стал и вкуснее и милее.

А Лена, подперев подбородок кулачком, готовая сорваться с места по любому моему желанию, молча смотрела на меня. Сама она есть не хотела, сыта была. Чтобы просто так не сидеть, оторвала крылышко ципленка и стала жевать, больше наслаждаясь (я чувствовал, видел!) моим аппетитом.

Я предпочел запить все великолепие бутылкой пива. Благо, пиво было на здешней территории всех сортов и поставлялось централизовано на кухню главного корпуса, откуда неведомыми путями распространялось повсюду.

В этот момент зазвонил телефон в кармане. Я извлек аппарат.

– Ало! Иван Сергеевич? Это Андрей Куликов говорит.

– Да, слушаю, – благодушно отозвался я. – Чем порадуешь?

– Дмитрий нашелся.

От моей благодушной расслабленности не осталось и следа.

– Где?

– В Боткинской больнице.

– Что с ним? Как он там оказался?

– Его подобрали на улице не так уж далеко от места аварии. Ни документов, ни денег – ничего. Кто-то наверное, ограбить успел. Недавно очнулся в реанимации, и просил позвонить жене. Они со мной связались.

– Кто-нибудь ещё знает?

– Ирина Константиновна. Я ей сразу сообщил. Она хотела сразу ехать, но её Иван Михайлович отговорил.

– Он тоже знает?

– Да, он был в её апартаментах, когда я звонил. Он и Николай Петухов. Николай тоже не советовал сейчас ехать. В больнице сказали, что состояние ещё тяжелое. Может к вечеру будет лучше. Советовали завтра приехать.

– Прекрасно! А я сейчас съезжу.

Лена уловила только то, что я уезжаю. Поскучнела, погруснела. Я выяснил у Андрея номер корпуса и палаты, где возвращали к жизни теперь уже старшего Курагина и нажал кнопку сброса.

Конечно, чувствовал я себя хорошо. Сто пятьдесят грамм водки, бутылка пива – это кое-что. Но для другого. Мой могучий организм не заметил такой дозы, тем более, что поел я очень плотно.

– Да и что со мной может случиться? – успокаивал я Лену, целуя надутые губки. – Вечером буду, – вмиг развеселил её.

И уже спешил:

– Пока, крошка! Обязательно буду.

ГЛАВА 24

ДМИТРИЙ НАШЕЛСЯ И ТУТ ЖЕ УШЕЛ

Ружье из первого акта может пальнуть и незаряженное. Выпитые мной сто пятьдесят грамм были действительно чепухой. Но даже без оных все произошло так же.

А случилось сие на мосту через железнодорожные пути где-то, по-моему, между тридцатым и сороковым километрах от МКАД. Я шел во втором ряду и, что интересно, и машин было немного. В противном случае заваруха была бы ещё та. Скорость тоже была в пределах: восемьдесят, может немного больше. И тут, – словно рок, второй день преследующий меня, – со встречных полос свернул и, вписываясь в интервал между бетонных бардюров разделяющих середину моста, ринулся ко мне грузовик "Зил". Лоб в лоб.

Это было уже слишком! И если вчерашний инцидент с "Кразом" можно было бы посчитать случайностью (лично я не настолько для этого наивен), то повторение настораживало всерьез.

Хотя, чего не бывает на свете. Не со мной, а вообще.

Выпитое за обедом никак не повлияло на мои реакции; я резко отвернул вправо. Этот хмырь – водитель грузовика, словно бы пытаясь увильнуть, свернул туда же, то есть влево. Я завернул руль ещё круче. "Зил" уперся в зад моего универсала и так, удвоенным снарядом, мы врезались в бетонный блок ограждения моста.

Говоря мы, я имею ввиду себя. "Зил" – машина солидная, железная, не чета легковой жкестянки, которая немедленно смялась в гармошку. Мне казалось, я видел все, словно при замедленой съемке, когда – медленно, медленно! – вылетев через ветровое стекло (кстати, подушка безопасности не сработала), я проплывал и над капотом, и над бетонным ограждением, выдержавшим, к моему удивлению, сдвоенный удар наших сцепленных машин, и зависал над игрушечными нитками рельсовых путей, по которым – немного сбоку от отвеса моего падения, – шел гремящий грузовой состав.

Медленно паря над землею, я ещё разглядел уголь в бункере одного вагона, потом штабель легковых машин, потом...

Вообще-то, я не верю и никогда не верил в свою смерть и считаю, что личное бессмертие возможно; просто мы уходим в иной мир от усталости, когда тупая убежденность окружающих нас в неизбежность конца пересиливает желание жить... но это, надеюсь, наступит нескоро; выбросив руки в стороны, я зацепился за толстый медный провод, несущий жизнь электровозу, а людям быстрое пламенное небытие.

Ничего подобного. Сведения из учебников физики об африканских обезьянах, которые любят висеть на высоковольтных проводах, обрывая их умноженной тяжестью всего стада, оказались истинными: я, раскачиваясь, как очень большой примат, висел на проводе и был жив.

Снизу уже стучали рельсы, и я понял, что прыгать преждевременно. Глядя под ноги, я ждал появления электровоза, чтобы успеть спрыгнуть до приближения электрических дуг, слизывающих энергию. Здесь, я подозреваю, контакт дуг мог закоротить и меня, слизнув вместе с током и мою жизнь. Состав толкали задними вагонами вперед, так что локомотив, к счастью, так и не показался. Сначала прошел вагон с неизменным углем, потом две цистерны. На их округлые тела я не рискнул спрыгнуть. А вот следующий вагон с обвязкой высокого штабеля досок показался мне более привлекательным. Я разжал пальцы и без труда приземлился.

Состав подавали медленно, я не ходу сполз к автосцепке и спрыгнул в сторону насыпи.

И удивительно, когда я посмотрел вверх, на мост – Боже мой! как же высоко! – я не заметил толп народа, выглядывавших сверху моё растерзанное падением тело. Только тут до меня стало доходить, что скорость протекания события, показавшегося мне столь долгим, на самом деле состояло из нескольких мгновений, даже совокупная длительность которых ещё не заставила обратить на себя внимание ни участников ДТП, ни, тем более, зевак. В общем, мое падение и не заметили.

И к лучшему.

К счастью, я даже телефон не потерял. Я быстро позвонил Андрею, сказал, что потерял машину, объяснил где. Посмотрел на часы: четырнадцать часов двенадцать минут. Сказал, что жду на мосту. Пусть водитель, которого Андрей пошлет, притормозит на середине моста или около разбитого "Вольво". Я подсяду. Всё.

Машина пришла через сорок минут. Это был "Форд", внедорожник, но какой! Здоровенный белый, увитый толстыми железными трубами с грузовой платформой сзади и кабины на четыре места. И не смотря на свои размеры, это, все-таки. была легковушка. Его Курагин выписал два года назад для путешествий, ни одно из которых так и не состоялось. Так что машина была новая и готовая к испытаниям с моей стороны.

Последнее со смехом поведал мне Николай, к моему крайнему удивлению оказавшийся на водительском месте.

– Сам поведешь, или мне доверишь?

– Давай уж ты, – согласился я. – Хватит мне пока приключений.

Мы проехали мимо разбитого "Вольво", намертво сцепившегося с "Зилом". В кабине грузовика никого не было, ветровое стекло – цело, водитель, скорее всего, жив, и я тут же рассказал Николаю о своем беспримерном полете. Я все ещё не совсем пришел в себя, во всяком случае, не осознавал пережитое. Однако, осознавать и не следовало; мое глубокое убеждение – немедленно забывать о всех боевых неурядицах. А то никаких нервов не хватит.

Я шумно хохотал, расписывая в деталях все происшествие, как летел, как висел, как прыгал. Но Николай не смеялся: он странно поглядывал на меня и даже потом, высунувшись в окошко, оглянулся на мост, видимо, зрением пытаясь материализовать мой рассказ.

Без двадцати пять, мы вьезжали на территорию Боткинской больницы, где быстро нашли нужный нам корпус. Недостаток средств. Обшарпанные корпуса. Тенистые аллеи. Поломанные деревянные скамейки. Мы поднялись на второй этаж, где я за ушко поймал хорошенькую сестричку. Она показала нам, как пройти в реанимационное отделение, даже сама проводила.

Удивительно, но там был и охранник. Мужик лет сорока пяти в камуфляжной форме смерил нас взглядом, документы не потребовал, указал на дверь палаты метрах в тридцати, куда как раз въезжала со столиком на колесиках и с колбой капельницы на штативе очень издали похожая на Катеньку медсестра. Волосы у неё горели тем же ярко-красным цветом, что и у Катеньки.

Охрана попросила нас подождать, пока медсестра не закончит процедуру. Минут пятнадцать. Ваш пациент уже лучше себя чувствует. Завтра его из реанимации выпишут.

Прекрасно! Мы сели на стулья.

Красноволосая медсестра вышла минут через десять. Она посмотрела в нашу сторону (конечно, и близко это грубоватое создание не напоминало милую моему сердцу Катеньку) и крикнула неожиданно фальцетом:

– Еще десять минут.

Она повернулась и быстро покатила коляску перед собой. Потом свернула за угол и скрылась.

Десять, так десять.

Десять минут мы не выдержали, но минут пять ещё сидели. Переглянулись, посмотрели на часы и встали.

– Все, мужик, мы пойдем.

Наша обоюдная решимостьа, подкрепленная авторитетом роста и прущей во все стороны мышечной массой Николая, не позволили охране воспрепятствовать нам. Мы дошли до дверей палаты и вошли.

В комнате стояли две койки, причем одна, аккуратно застеленная, пустовала. Как и всюду в этой больнице, ощущался недостаток средств. Линолиумный пол был протерт кое-где, особенно четко были заметны следы от колесиков каталок и столиков с капельницами. Кстати, похожий на недавно уехавший с красноголовой сестрой столик стоял у другой койки и от повисшего на штативе балона шел к руке Дмитрия шланг капельницы. Он лежал в больничной пежаме, старенькой и застиранной и с ужасом таращился на нас своими широко открытыми глазами. Дмитрий был мертв и не скрывал этого.

Нам одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Не сговариваясь, повернулись и, успев только крикнуть охраннику, чтобы вызвал врача (это уже, конечно, было лишним, входило в условия похоронного ритуала, и не имело отношения к миру живых) и кинулись в сторону, где за углом недавно исчезла процедурная медсестра.

Ее мы не обнаружили. А вот брошенный посреди коридора столик, чуть не свалил Николая. Мы, все же, сбежали вниз по лестнице, выскочили из бокового подъезда и стояли, беспомощно озирая окрестности и двух замерших старушек на лавочке, которые с испугом наблюдали за нами: двое больших мужчин одинаково молча держащихся за сердце (старушкам так и дано было никогда понять, что не сердце болело, а одинаково были мы готовы выхватить пистолеты из наплечных кобур).

Не понадобилось. Старушки сообщили, что здесь была машина, иностранная, черная. Потом вышла медсестра, села в машину и уехала.

И нам пришлось удовольствоваться этим.

Еще некоторое время мы, словно всполошившиеся петухи в поисках сбежавшей курочки, метались по аллеям на нашем гигантском "Форде". Но скоро уяснили, что иномарок черного цвета был здесь навалом ("Боткинская" давно превратилась в место зализывания ран братвы со всех окраин СНГ, где врачей никогда и не было, а был всегда твердый прейскурант цен на дипломы медвузов), а внутри тех, мимо которых проезжали огненные волосы не пылали.

Еще полчаса пришлось потратить на объяснения с врачами. Мы выяснили, что медсестры с рыжими крашенными волосами в кадрах не числится, что охрана не обязана знать в лицо медперсонал – это не входит в сферу их обязанностей и что, судя по классическому запаху миндаля, Дмитрий Михайлович Курагин отравлен производным какого-нибудь цианида.

Мы с Николаем дали показания прибывшей опергруппе, подписали протокол, и старший группы – чернявый маленький капитан – отпустил нас.

За руль сел я. Настроение было гнусное. Не потому, что было жаль Дмитрия. Век бы его не видел и не расстроился бы, но давно уже забытое ощущение, что со мной не считаются – так оно и было, по большому счету, просто выводило из себя.

Душно. Последние дни стояла жара, и сейчас, ближе к вечеру, пыльная каменная духота прокаленного воздуха угнетала. Сухая листва деревьев едва трепыхалась от случайных дуновений сонного ветерка. Мы молчали всю дорогу. Мотор ровно ревел, машина прекрасно слушалась руля, я опустил стекло, и воздух кое-как освежал. Мне хотелось выпить пива, но я твердо решил не дергать тигра за усы и освежить глотку лишь по приезду.

ГЛАВА 25

КАТЕНЬКА ИМЕЕТ АЛИБИ

Было девятнадцать пятьдесят, когда я припарковал машину у главного входа. Прежде чем выйти, я вытащил сигареты, предложил Николаю (он отказался), закурил.

– Здесь уже, наверное, знают, – предположил я.

– Наверное.

– Ну что, вместе пойдем, или мне одному сходить? – спросил я.

– Давай вместе, – сказал он. – Если её нет, хотя бы обыск сделаем.

– Думаешь, она ещё не успела приехать?

– Почему? – не согласился он. – Мы же ещё с протоколами задержались.

Дом сиял огнями. Количество машин у входа, оживление в окнах и на аллеях. Казалось, не траур настиг здание, а предкарнавальное ожидание. Да и кому горевать?..

– Заглянем по дороге к Ирине Константиновне. Мало ли? Надо подбодрить, уже конечно, позвонили, – предложил я.

Николай, искоса посмотрев на меня, согласился.

– Надо бы.

Мы вышли из машины. Уже стемнело. Свежий сиреневый воздух был наполнен прохладой. Насколько же хорошо летом вдали от Москвы. Первые, ещё бледные звезды. Пролетели, громко каркая, вороны.

– Пошли.

Мы проходили мимо аквариума охраны, когда нас окликнули. Вернее, Николая.

– Вас тут ожидают, – сказал Буров, старший смены.

Оказалось, Николая дожидалась Света. Прекрасно.

– Меня Александр прислал.

– Ты Света иди, – сказал я ей. – Передай ему, что я лично занесу. Я сегодня в деревне буду, так что по дороге и занесу.

– Лучше мне передайте. Его уже крутить начинает. Заначек ему не из чего делать.

– Иди, Света, иди. Сегодня сам принесу. Иди.

Она повернулась и нерешительно пошла прочь.

Николай молча протягивал пакетик.

– Этого хватит? Или завтрашний тоже возьмешь?

– Ну давай. Завтра с утра и вторую порцию передам.

Мы поднялись на второй этаж и перешли в хозяйское крыло. Остановились возле двери, где теперь будет жить одна Ирина. Я постучал.

Кого мы не ожидали уведеть!.. дверь открылась: огненно-рыжие волосы обрамляли просиявшее при виде меня лицо – Катенька.

– Это ты! О, и Николай. Заходите.

Мы с Николаем переглянулись и в его взгляде я прочитал тревожное сомнение.

– Что же вы стоите, такое горе!

Вошли.

А нам навстречу уже спешила Ирина.

– Иван! Николай! – она потянулась к нам обоим, схватила наши руки, прижала к груди. – Ну как же так! Что произошло? Нам звонили из больницы, сказали муж умер и всё... Потом из милиции звонили... Что произошло?

Николай взглянул на меня. Его... мужественное лицо выражало нежность и участие. Наверное, природа, создавая его, не подразумевала выражать тонкость чувств, во всяком случае, неподдельное сочувствие делало его почти безобразным.

Но не для Иры, которая в горе своем, смотрела, конечно, вглубь.

Каюсь, несмотря на свое горячее желание сочувствовать ей, мною всецело владела мысль допросить Катеньку. Азарт погони уже овладел мной. Я знал, что если бы не авария, сценарий которой был сочинен тем же автором, кто вчера направил на меня "Краз". Только на этот раз был другой грузовик, более манёвренный и скоростной. И если бы не эта задержка с обезьянним полетом и прочими тарзаньими выходками, я бы успел и, возможно, спас Дмитрия.

Так что я с большой охотой сдал Ирину на руки Николаю.

– Извини, Ира, мне так жаль! Я тебя оставлю пока с Николаем, он все знает.

Ира непонимающе проводила меня взглядом, в котором затаилась тревога и боль. Я отошел к Катеньке. Она наливала в высокий стакан мартини, чем-то разбавила.

– Так что там произошло? – шепотом спросила она меня и, протянув руку, поправила мне волосы. – Почему ты вчера не пришел ночевать? Загулял? ласково улыбнулась она, продолжая делать коктейли.

– Так получилось, – ответил я, невольно любуясь линиями её прерасного тела. Одета она была в шерстяное платье таджикского покроя, которое, словно чулок ножку, тесно обливало её сверху донизу. Так что любое движение сопровождалось соблазнительной игрой мускулов или чем-то там еще, что у женщин имеется.

Соблазн – соблазном, но я вспомнил, что медсестра, так ловко отправившая Дмитрия на тот свет, была в брюках. Я ясно вспомнил широкие темные штанины, выглядывавшие из под халата и тапочки... Нет, на счет тапочек боюсь... нет, не помню. Но в платье она не была – это точно. Переодеться, правда, минутное дело. У неё же была фора не менее получаса.

– Ты где была последние три часа?

– Уж не стал ли ты меня ревновать? – улыбнулась она и лукаво улыбнулась. Но так, чтобы Ирина не углядела. – Буду только рада.

– И все-таки?

– Где? – она наморщила беломраморный лобик. – У себя. Я плохо себя чувствовала. Потом позвонила Ира, и я пошла к ней. Вот здесь и сижу.

– Значит, пока ты была у себя, тебя никто не видел и подтвердить твое алиби не смогут?

– Алиби? – удивленно выгнув бровки, взглянула она на меня, – Зачем мне алиби?

– Понимаешь, Дмитрия отравила какая-то медсестра.

– Какой ужас! Но я не понимаю...

– Она была в халате, лица и одежды не разглядели, а вот волосы спрятать было нельзя: волосы были выкрашены точно в такой же цвет, как и у тебя, котенок.

Она широко раскрытыми глазами смотрела на меня. В её взгляде я читал и недоверие, замешанное на удивлении, и обиду, даже насмешка проглядывала. Внезапно она громко, нервно рассмеялась. Ира вздрогнула. Они с Николаем оглянулись.

– Прости, Иринка. Но наш герой, наша защита и охрана обвиняет меня в смерти твоего мужа.

– Ваня! – укоризненно воскликнула Ира.

– Ты подумай, я похожа на медсестру, которая, оказывается, убила твоего мужа! – она похоже, истерично, рассмеялась.

– Иван! Как бы она могла? Нам же сказали, что Дмитрий скончался часов в пять или около того.

– В семнадцать ноль пять.

– Как бы Катенька могла за полчаса незаметно сюда добраться? Я позвонила ей сразу же. Правда, Катя?

– Как ты можешь, Иван? – укоризненно повторила Ира.

Я взглянул на Николая. Он пожал плечами: кто-то другой.

Катенька роздала всем по стакану, и мы выпили. Я так понимаю, помянули усопшего. После этого я ушел к себе.

Я медленно шел по паркетно-ковровым коридорам. Интересно, следуя какой логике в некоторых местах была ковровая дорожка, а в других – нет? По лестнице поднялся на третий этаж. В пролете, между вторым и третьим этажами вместо окон была большая витражная панель. Как в старых Домах культуры и Домах пионеров. Только тема витражной картины здесь была какая-то бессовская: то ли сатиры, то ли черти вместе с русалками или просто голыми девами прыгали вокруг высокого костра, цветом языков пламени напомнивших мне волосы Катеньки. И ещё кое-кого. Сюжет мне что-то напомнил. Я ухмыльнулся; конечно, что-то вроде танцоров Матисса. Только здесь стиллизацией не пахло: тела дам были даже излишне реалистичны.

Я подошел к своей двери, вытащил ключ, открыл. У входа включил свет. Огляделся. Ничего не изменилось: диван, столик, кресла, холодильник. При взгляде на холодильник, захотелось хлебнуть чего-нибудь покрепче. Я заглянул внутрь, подумал, взял водочки, налил треть стакана и без изысков долил томатным соком. Еще и ложечкой помешал.

Хоть я и не ужинал, есть не хотелось. Лена хорошо накормила в обед. Я сел в кресло, разорвал пакетик с орешками и стал думать. Мне ещё понадобилось пару коктейлей и пакет орешков, потому что процесс думания всегда требует подзарядки. Кстати, ничего не надумал.

Не давала мне покоя одна мысль... нет, скорее оттенок мысли, слабое ощущение, что я занимаюсь всем, чем угодно, но только не результативным делом. Даже для самого себя было трудно сформулировать, но, действительно, что я здесь ищу? Казалось бы просто ответить: убийцу Михаила Семеновича Курагина и теперь, вот, его сына, Дмитрия Михайловича Курагина. Допустим, отца убил Дмитрий. Очень хорошо: возмездие наступило и сынок пал от яда Немезиды. Теперь другой вопрос: кто убил сына? Сегодня утром я видел тринадцать черных вершителей судеб, тринадцать директров чего-то там, каждый из которых мог быть заказчиком любого убийства, и бороться с которым можно было только таким же способом: делать заказ со своей стороны. "Закон – это я!" – универсальная формула для человека, достигшего определенной степени финансового и политического могущества. Насколько я успел убедиться, большинство из партнеров Курагина, не говоря уже о покойниках были депутатами Государственной Думы, входили в списки каких-то партий. Как и Иван, которого лично я не могу не подозревать: никто не убедил меня, что он не был в своем "Ягуаре" вместе с отцом, после чего Михаил Семенович и был убит. А если это сделал кто-то из крепостных? Уже за все то хорошее: за порки, за искоринение самоуважения, за благовоспитанное ощущение своего полного ничтожества – за всё это любой имел право прикончить хозяина. Потому что на территории этих ста пятидесяти гектаров есть только один закон, который гласит: "Закон – это я!" И только ради Ирины можно попытаться найти убийцу её мужа, только ради нее. Хотя по большому счету, быть женой такого!.. Как может быть хорошим человек, если он представляет почти безграничную власть, если он сам – власть? И главное, если он с детства не воспитывался у власти? Все это чушь и дерьмо про исключения. Исключений не бывает. Это новая мифология победителей, не больше.

Я плеснул себе ещё водки в стакан. Мои рассуждения нравились мне своей стройностью. Но не выводами. Потому что выводы касались лично меня. Ведь все относительно. Подумав об этом, я прошел в спальню и открыл сейф. Деньги были на месте. Вновь закрыв сейф, вернулся к холодильнику. Как я понял за эти два-три дня, положение моё, лично моё, просто странное. То, что я подписал контракт не дает мне ничего. Во всяком случае, профсоюз не заступится, когда меня вышвырнут отсюда. А вышвыривать будут – я уже убедился, – ногами вперед. Все эти однообразные покушения с грузовиками только цветочки. Стрельба тоже, скорее всего, была предупреждением. Чтобы не проявлял прыть.

Вывод такой: со мной просто, по большому счету, не знают, что делать? Никто не знает.

ГЛАВА 26

ПОПЫТКА ЗАХОРОНЕНИЯ

Я посмотрел на часы: двадцать два сорок пять. Вон уже сколько времени! Я прошел в спальню и на столе разложил план дома, который дал мне Семен Макариевич. Несколько минут я изучал схему, вспоминал, где расположены телекамеры и угол их обзора.

Вышел и запер двери в свои апартаменты (первый раз в жизни жил в апартаментах!). Сначала я спустился вниз, в комнату охраны и некотрое время сверял виденное на мониторах с сображениями своей слишком веселой головы (натощак перед делом пить надо было меньше, не расчитал!). Вроде все сходилось.

Потребовал ключи от всех дверей. Я надеялся, что отдадут безропотно: все же, формально, я продолжаю быть их начальником.

– У нас только универсальный, – сказал Буров.

– Давай универсальный.

Буров открыл шкафчик, снял с гвоздика длинный, с частыми зазубринками ключ и передал мне.

Народу в коридорах не было. Народ сидел по собственным норам или в гостях друг у друга. В административном крыле даже свет был слегка притушен. Я зашел со стороны кабинета Андрея. Здесь не было телекамер.

Открыл дверь и вошел внутрь. Включил свет. Письменный стол, напольный сейф, несколько стульев, журнальный столик, ковер на полу, цветная репродукция на стене, какой-то пейзаж. Две двери.

Заглянул в одну дверь – туалет, в другую – небольшой коридорчик в конце которого тяжелая порьера. Я прошел туда и отодвинул толстую ткань новая дверь. Открыл. Оказалось – то, что надо. А надо было мне дверь в кабинет Курагина.

Я включил свет. В главном коридоре свет горел, так что охрана ничего заметить не могла. Целью моей был встроенный в стену сейф, который, как я слышал, собирались попытаться открыть завтра. Никто не знал кодовое слово, и я слышал, как сокрушался сегодня Иван в беседе с Борисом Игоревичем. Открыть за день так и смогли, а вот у меня была одна идейка.

Я человек здесь новый, мне все тут бросается в глаза, и для меня Курагин ещё не успел стать незыблемым столпом. Я увидел в нем просто старого, похотливого кота, который свои гаремные возможности ещё пытается оправдать философским базисом (гнилым, как и многое здесь).

Шанс был, конечно, ничтожный, но попытаться я был должен. Буквенный шифр состоял из восьми знаков.

Я не колеблясь набрал слово: "Ириночка". Замок щелкнул, я открыл дверь.

Старый, похотливый, слюнявый козел! Я так и представил, как наедине, весь изнывая от сладострастия, он каждый день набирает сладкое слово...

Я не собирался ничего брать чужого. Мне нужно было только моё фальшивый протокол об убийстве Синицина Валеры. Я резонно предполагал, что оригинал протокола должен храниться пока здесь, – времени убрать его куда-либо у Курагина уже не было.

Так и оказалось. Я закурил и полюбовался на оба экземпляра. Свернул в трубочку и поджег от зажигалки. Пепел развеял в пепельнице.

День завершился очень удачно. На всякий случай я взял его копию договора-найма. Кто знает, как здесь поставлена работа с собственными служащими. А ну как мне придет мысль дать дёру.

Я просмотрел остальные бумаги. В основном были здесь договоры с разными фирмами и государственными предприятиями. С нашими и иностранными. Были там листки с банковскими реквизитами: номера счетов, сейфов, названия банков, шифры, коды и прочая дребедень. Конечно, я глуп и другой бы на моем месте с алчной радостью ухватился бы за эти драгоценные листки. Судя по всему, именно здесь содержалась информация о личном состоянии Курагиных. Повторяю, я глуп, поэтому предпочитаю надеяться дожить до преклонных лет. И больше всего на свете я люблю рыбалку, кстати. На удочку.

Так что, сложил я все в одну стопку и собрался уже положить в сейф, как вдруг услышал слабый звук со стороны секретарского кабинета из которого я и прибыл сюда. Пистолет прыгнул мне в руку, я подошел к двери и прислушался. Всё было тихо. Может быть послышалось? Я распахнул прикрытую дверь; портьера тяжело свисала с потолка, закрывая коридорчик. Пистолетом, я медленно отодвинул одну половину шторы и заглянул. Портьера... нет, потолок, перекрытие, весь дом внезапно обрушился мне на голову, что-то ярко вспыхнуло (наверное, от удара!), свет погас и наступила тьма.

Долго ли? коротко ли?.. Я почувствовал, как кто-то трясет меня, пытается приподнять. Голова моя лежала на чем-то мягком, кто-то гладил мне щеки, лоб, наконец стали слышны звуки, я пытался различить слова, но узнал только голос.