Текст книги "Чудовище"

Автор книги: Михаил Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Николай (огромный, как медведь) выслушал, моргнул, повернулся на каблуках и исчез. Даже дуновение воздуха не наблюдалось.

– Вот такие дела, – повернулся Курагин. – Вы говорили... – он пытался вспомнить. – Да, у меня есть враг. И кто же это?

– Я знаю только кличку. Ангел. Или Ангелочек. О нем упоминали похитители Ирины Константиновны.

– Как вы сказали? Ангелочек?!

Я повторил. Его голос был едва слышен:

– Ангелочек... нет, не может быть.

Словно в трансе он подошел к креслу и упал в него. Взгляд его невидяще уперся в стену, но через некоторое время на его скулах вздулись желваки, он вытаращил глаза, заскрипел зубами и сильно задышал через нос; налицо были все признаки ярости. И тут его зубы обнажились в зверином оскале.

– Тварь! – прорычал он. – Мерзкий, прогнивший ублюдок! Провел-таки меня!..

– Кто провел? Кого вы имеете ввиду?

До него вдруг дошло, что он не один.

– Убирайся отсюда! Ты сейчас не нужен!

Я разозлился до темноты в глазах. Во рту у меня сразу возник неприятный привкус.

– Да пошел ты!.. Тоже мне, сверхчеловек! Ладно, если понадоблюсь, я у себя.

Конечно, кроме слов мне нечего ему было противопоставить. Так что я лихо допил коньяк, сунул в рот сигарету, прикурил и расхлябанно вышел. Но Курагин, как я увидел, оглянувшись у входа, не заметил всех этих лихих маневров: сидел в кресле, ломал руки, скрежетал зубами, вращал глазами никого и ничего не видел.

ГЛАВА 20

В ЗВЕРИНОЙ СТАЕ

ВЫЖИВАЕТ ТОЛЬКО ЗВЕРЬ

Я прикрыл дверь за собой и в задумчивости – сигарета в зубах, руки в карманах брюк, – покачивался на пятках. Оба охранника вопросительно поглядывали на меня. Слышали, конечно, шум нашего спокойного разговора.

Я медленно пошел бродить по дому, обдумывая и сам ужин, и разговор с Курагиным наедине. Здесь попахивало. И запах этот исходил от Курагина Михаила Семеновича.

Я не заметил, как очутился в оружейном зале. Пустые рыцари все так же подпирали стены. И всё так же у мечей застыли двое мальчишек, вновь быстро испарившихся при виде меня. Странно, откуда здесь дети? Я почувствовал раздражение; я здесь уже сутки, я подписал договор о найме на работу, я уже, казалось бы, нахожусь в гуще событий этого дома и семьи Курагиных, но так и не смог уцепиться в руль. Точнее говоря, не я руковожу событиями, а события руководят мной. Как же иначе, если даже я околачивающихся здесь пацанов не знаю!

Я подошел к окну. Белые шелковые шторы были приспущенны и синеющий вечерний воздух за окном уже не просачивался в зал. Здесь давно включили свет, а снаружи было ещё светло. Легко, словно жеребец, пробежал дог. Как же его зовут? подумал я и вновь отвлекся: ну что за семейка! что за нравы!

Сзади распахнулась дверь, кто-то громко ступая, сделал несколько шагов. Я оглянулся. Это был Дмитрий. Он увидел меня и быстро подошел.

– Где отец? – грубо спросил он.

Я смерил его взглядом и хотел уже отвернуться, но вдруг представил себя на его месте (отец хочет и считает своим правом отобрать жену у сына!), хотел было пожалеть, но не смог. Ухмыльнулся. Нет, на его месте даже мысленно мне себя трудно представить.

Моя усмешка взоравала недоноска:

– Что ты лыбишься?! Что ты лыбишься, холоп?!

Нашел слово. Он даже не смог меня разозлить.

– Пошел к черту, барин! – я все же отвернулся.

Он потоптался за моей спиной. Я услышал, как он повернулся, чтобы уйти. Будь на моем месте другой, он бы меня ударил. Все они одним миром мазаны.

Я повернул голову. Он шел к дверям.

– Подожди! – окликнул я его. – Я только что оставил его в кабинете.

Дмитрий повернулся.

– Я заходил, его нет. Ушел только что.

– Зачем он тебе? – спросил я, не подумав, что уж мне то, постороннему, чего выяснять? Я подумал вдруг, что если он искренне привязан к своей Ирине, то положение его незавидное. Не то, чтобы я его жалел – мне своих забот хватало, но уж очень жалкая и нелепая даже роль ему выпала.

Несмотря на формальную наглость вопроса, Дмитрий на этот раз сдержался. Я ещё раз отметил: допекло.

– Ты же был на ужине. Катька жене все выболтала. Мы хотим уехать. Ирина сказала, что тебе я могу доверять.

Ну это другое дело. Этому хлыщу я особенно помогать не был расположен. Но Ириной он меня купил. Что бы это ему не стоило.

Но куда же мог уйти Курагин?

– Вы где-нибудь ещё искали? – спросил я.

– Конечно. Нигде нет. Николай тоже не знает.

Я вытащил из кармана телефон и быстро набрал номер охранного помещения. Трубку взяли.

– Это Фролов. Где Курагин? Его сын ищет.

– Только что пробегал.

– Пробегал? – удивился я.

– Да. Пробегал. Нам самим странным показалось. Потом сел в авто Ивана и уехал.

– Куда он мог на ночь глядя? Вы проследили, в каком направлении он уехал?

– Да. Поехал в сторону крепостных. Потом вышел за пределы визуального наблюдения.

Они имели ввиду наблюдение с помощью новых телекамер. Осваиваются, одобрил я их мысленно. И отключил телефон.

– Он поехал к крепостным.

– Зачем? – поразился Дмитрий. – Один или с кем-нибудь?

– Я понял, что один.

– Но зачем? О чем ты говорили с ним?

Я вспомнил, в каком бешенстве я оставил Курагина.

– Мы говорили об Ангеле.

– О ком? – вскричал Дмитрий.

– Об Ангеле, Ангелке, Ангелочке. Это тот, кто организовал похищение Ирины Константиновны.

– Иру похитил Ангелочек? Идиотизм какой-то! Как мог Ангелочек?.. – он вдруг замолчал.

– Вы знаете, кто это? – быстро спросил я.

Дмитрий смотрел на меня невидящим взором, словно его молния поразила, как говорят в таких случаях.

– Ах вот оно что!..

– Да что тут, черт побери! делается? – вскричал я.

Он, не слушая, бормотал.

– Ну конечно. Побежал к этому ублюдку. Вот тварь! Сам, наверное, организовал. Ну я ему покажу!

Дмитрий вспыхнул, дико огляделся и вдруг подбежав к стене, вырвал из ножен какой-то короткий меч, холоднор блеснувшей полированным лезвием.

– Эй! Куда ты? С ума сошел?

– Это не я сошел. Это мой папаша с ума сходит, – пробегая мимо, крикнул он.

Я не знал, что делать? Может найти Николая?

Я позвонил Андрею. Тот сразу ответил и сообщил, что Николай уехал в Москву. Я позвонил вниз охране. Дмитрий только что сел в свой красный "Ягуар" и был таков. В какую сторону? Точно, точно. И этот к крепостным.

Нет, не к крепостным. Я вспомнил, как орал Курагин: "прогнивший ублюдок!" Скоре всего, Санька.

Я ещё раз позвонил Андрею. Попросил телефон племянника Курагина Александра. Андрей быстро продиктовал номер. Никто не отвечал. Я поставил на повтор, а сам уже бежал вниз.

Как неудобно без машины! Я вспомнил свою "Восьмерочку", сегодня беспомощно раздавленную одиннадцатитонным "Кразом". До Саньки, правда, совсем близко. Не успею запыхаться, подумал я и побежал стайерским аллюром.

Потом я вдруг остановился, как вкопанный. Как пахнет свежескошенной травой! Кто-то косил недавно. И зачем я бегу? Неужели инстинкт ищейки? Я ещё раз отметил, как же изменился я буквально за сутки. Раньше такие вопросы не могли бы возникнуть. Раньше я работал, потому что так было надо. Я гонялся за преступниками, потому что находился по другую сторону баррикад. И не было никаких сомений.

Я продолжал идти к дому Александра, наркомана и пьяницы, но мысли, совершенно, вроде, неуместные в данной ситуации, продолжали грысть мой мозг. Кто такой Курагин, как не суперпреступник? Финансовый вор, один из тех, кто ограбил нашу страну. Один из тех, кто навязал России законы – О! Мы, сыскари, знаем это получше обывателей! – которые направлены против кого угодно, но защищают крупномасштабных воров. Закон превратился в орудие их личной защиты. Я вспомнил, до какой степени доходила наша злоба, когда мы, опера, вынуждены были признавать собственное ничтожество и неприкасаемость этих равнодушных столпов общества!

А Дмитрий! От лося – лосенок, от свиньи – поросенок. Я чуть было не повернул назад. Вспомнил, как только что меня буквально и грубо поймал на крючок Курагин старший. Сначала подкинул наживку – двадцать тысяч долларов, неплохо! – а потом подцепил на крючок. Это чтобы не трепыхался, в случае чего.

И все-таки, я понял, зачем мне нужно было продолжать делать свое дело. Не долг. Здесь это понятно, исключалось полностью. В звериной стае выживает только зверь. Тот, кто сильнее, быстрее, коварнее. Мне нет нужды быть нападающей стороной, но активно обороняться – это по мне.

Да, это по мне!

И так здорово решив эту нравственно-этическую проблему, я продолжил свой путь, быстро одолев оставшиеся триста-четыреста метров до дома Саньки.

Напротив входа стоял серебирстый "Ягуар" Ивана Курагина. Машины Дмитрия нигде не было. И никаких признаков жизни. Если не считать музыку, которая так же, как и вчера оглушала и дом и окрестности. Хорошо. Не надо следить за тишиной.

Я заглянул в окно – шторы. Подкрался к дверям. Пистолет незаметно оказался в моей руке. Снял предохранитель. Дверь была приоткрыта, но не заперта. Она открылась, едва я нажал на ручку.

Я распахнул дверь и одним прыжком оказался у стены. Грохот музыки. Включенный телевизор с какой-то порнухой, вчерашний беспорядок. Санька с неестественным изломом тела, перегнувшийся на диване. И голый, как вчера. Видимо, это его обычная манера существования.

И ещё одно: знакомая уже по легкой седине, но все ещё очень черная голова Курагина, сидевшего в кресле ко мне спиной.

Я выжидал. Чего? Инстинкт подсказывал мне, что кроме этих двоих здесь никого нет. Я не чувствовал ни малейшего движения. Самого Курагина я не видел, лишь макушка торчала; я водил стволом по сторонам, Санька слабо вздохнул – живой.

Отклеившись от стены, я возобновил движение. Готов был побиться об заклад, что здесь что-то произошло.

Если бы спорил, то выиграл. Подкрадывался я зря. Курагин меня даже не заметил. Он уже икого не мог заметить. Сидел, словно младенец, с подвязанным до самого горла слюнявшиком. Только слюнявчиком служил, уже, впрочем, совсем иссякший, широкий поток его собственной крови; горло моего нового босса было вскрыто от уха до уха.

ЧАСТЬ 2

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

ГЛАВА 21

БЕДНЫЙ ЙОРИК

Было двадцать сорок три. Я вышел за дверь. Спрятал пистолет в кобуру. Воздух по-сумеречному тяжелел. Мелькнуло меж кустов что-то белое; я вздрогнул. Медленно, напрягаясь каждым мускулом огромного тела, из кустов вышел дог. Напряженно, лишь изредка мимолетно поглядывая на меня, потянулся к дверям. И вдруг – словно лопнула невидимая нить, против воли тянувшая его вперед – отшатнулся, гигантскими прыжками унесся в сиреневую муть леса.

Убийство. Либо я принес сюда несчастье (сначала – похищение, теперь убийство), либо судьба, пожалев, освободила меня от сытного, но кабального договора.

Страшная картина!.. Даже спустя годы, когда многое изменилось, – даже теперь я слегка замираю, вызывая из памяти, – как память кошмара! – вид безжалостно зарезанного Курагина. Человек, только час назад обсуждавший судьбу планеты, который волен был изменить по желанию, по прихоти финансовую политику страны... находит свой конец таким непозволительно вульгарным образом.

Я вернулся и бегло осмотрел место происшествия, то бишь, комнату. Я не нашел орудие убийства, но, судя по исполнению, оно было острое, как бритва, а убийца обладал умением, может быть силой, не просто выпустить кровь и душу, но почти отделить голову от тела; все держалось на одних шейных позвонках и только.

Александр был жив, нетронут и пребывал в иных мирах. А попросту – был в безнадежном наркотическом отрубе. Его, конечно, можно сразу исключать; несмотря на свою прежнюю тренированность, ему не хватило бы сил так чисто исполнить убийство дяди. Если это ему и было когда-нибудь нужно.

И вертелось в голове, не давала покоя мысль о Дмитрии... Широкое, уверенное движение выходящего из ножен меча, страшный его порыв!..

Но я не видел и не слышал его машину. Я ничего не нашел кроме двух трупов: живого и мертвого, племянника и дяди.

Я вынул свой телефон и набрал номер секретаря.

– Андрей, ты? Это Фролов. Где Николай? Не знаешь... Ладно. Я в доме племянника Курагина, Александра. Здесь же и сам Михаил Семенович. Мертвый. Не прерывай. Да, убит. Несколько минут назад, кровь только начала сворачиваться. Давай, свяжись с кем надо, а я буду здесь ждать.

Я сел в кресло напротив мертвеца. Телевизор я уже выключил, и оказалось, он был единственным источником музыкальной какофонии. И в этом безмолвии, мысли мои, подгоняемые смертельной тишиной Курагинского успокоения, вместо того, чтобы заняться делом – дедуктивными изысканиями возможного убийцы, – потекли по пути мне ранее неведомому: я впервые осознал равнодушное величие смерти, крушение мира, обвал, вселенский взрыв небытия. Не будет уже ни попыток – как это они называли? – валютной экспансии, не будет банков, не будет сверхнакоплений, не будет он владеть женщиной, которую полюбил из-за гордыни, сверхсвободы, не будет ничего потому, что того, кого хотят наказать Боги, они лишают разума.

И вот то, что я давно подозревал, – бессмысленность мира, – стала мне очевидна. И косвенным образом, через этот, с распущенным горлом труп, я почувствовал вдруг невероятную свободу, – вот она-то и была знаком бессмысленности, потому что от неё попахивало могилой. Курагин захотел всего, добился всего и бессмысленно утонул в ровной тьме, в черном бархатном сне, где вместе с ним навеки уснут его страсти, желания, любовь... И самое странное, что никогда ранее смерть другого человека не повергала меня в такой транс безысходности: уж очень был велик контраст между прижизненным его могуществом и мерзостью кончины...

На этом мои рассуждения были прерваны. За окнами послышались звуки моторов – один, другой... еще. Ворвался Андрей, за ним майор Федотов, в белом халате врач, ещё какие-то люди, младшие милицейские чины, потом ещё и еще... И вскоре здесь было не продохнуть.

Я вышел на крыльцо, вдохнул свежего сиреневого воздуха, и в голове стало проясняться. Мне тут же захотелось выпить пива. А когда где-то совсем рядом, громко и скрипуче заорала какая-то вечерняя тварь, козодой, наверное, я уже повернул, дабы исполнить свое желание, как бы оно ни находилось в диссонансе с чужой трагедией, но тут путь мне преградил майор Федотов.

– Капитан! – строго сказал он. – Вам придется ответить на некоторые вопросы.

Я почувствовал, как изменился тон, которым он уже осмеливался говорить со мной. Что-то там в его тупой башке прокрутилось, отчего меня заранее списали. Черт с ним!

– Минутку, майор! Я сейчас вернусь.

Не люблю, когда мне мешают удовлетворить свои потребности.

Я вернулся через минуту. Он стоял с блокнотом. Было ещё достаточно светло, чтобы видеть написанное.

– Жажда замучила, майор. Не хотите ли пива? – сказал я, помахивая банкой. – Я и для вас прихватил.

– Я не пью при исполнении.

– Ну как хотите, – равнодушно сказал я. – А я выпью.

Я открыл банку и сделал глоток. И странно, общение с этим тупым бурдюком меня волшебным образом взбодрило, и мысли о бренности бытия (так мне несвойственные!) упорхнули, словно ночные бабочки.

– Итак, майор?...

Федотов записал время прибытия и краткое описание места происшествия, которое знал, как оказалось, лучше меня. Затем снял с меня показания.

– После возвращения с работы и за ужином, Курагин был в плохом настроении.

– ...господин Курагин пререкался с сыном Дмитрием Михайловичем Курагиным, – записывал майор.

– После ужина, в кабинете, наедине, Курагин Михаил Семенович, из беседы со мной, узнал...

– Минутку, капитан. Наедине с кем?

– Мы с ним были вдвоем, и я рассказал Курагину, как звали организатора похищения его невестки, Ирины Константиновны Курагиной.

– И как звали?

– Кличка Ангел.

Федотов пожевал губами:

– Ангел, Ангел. Не слышал. Что было дальше?

– Дальше он разволновался, я ушел, встретил Дмитрия, который искал отца и...

– И что?

Я подумал, стоит ли рассказывать Федотову о Дмитрии, о мече? Решил, мне какое дело? Пусть сам выпутывается.

– Я рассказал Дмитрию об Ангеле, и он убежал.

– Просто так взял и убежал?

– Нет, майор, – злорадно сказал я, – не просто.

Я достал пачку сигарет, вытащил одну, зажал губами, прикурил. Майор нетерпеливо ждал. Я выдохнул дым ему в лицо.

– Нет, майор. Сначала он сорвал со стены меч, и с этим мечом убежал.

– Как с мечом?! – я увидел, зажглись глазки майора, лихорадочно оценивавшего стоимость нежданной информации. Мне стало даже жаль его: он как-то упустил из виду опасность того, чего спешно замышлял.

– ... сорвал меч со стены...

Федотов ещё не понял, что со смертью отца, Дмитрий, если верить слухам, автоматически становится его главным наследником. Хотя?.. Ладно, посмотрим.

Пока что Федотов торопился записать мои последине влова.

– Подожди, капитан, через сколько времени ты добежал сюда?

– Минут через десять-пятнадцать.

– Десять минут... времени вполне достатчно, – бормотал он про себя.

– Достаточно для чего? – осведомился я, продолжая густо выпускать дым в его сторону.

– Для чего? – повторил он рассеянно мой вопрос и тут же спросил сам. Значит, когда вы прибыли сюда, орудия преступления здесь не было?

– Совершенно точно, майор, – подтвердил я. – Ничего похожего.

– Господин Курагин приехал сюда на машине?

– Да. Вот на этом серебристом "Ягуаре", который принадлежит Ивану Курагину.

– Все ясно. Пока можете быть свободны, капитан. И мне, надеюсь, не надо вас предупреждать, что вы никуда не должны уезжать. Завтра дадите подписку о невыезде.

Тон его был сух, деловит и официален. Передо мной было воплощение стража закона. Мне не было даже противно, забавно, может быть.

– Слушаюсь, майор.

Между тем подъехал микроавтобус. Из него полезли санитары с носилками и какие-то типы. Один из них подвесил на себя лампы и стал все подряд снимать на видеокамеру. Сначала снаружи, потом вошел в дом.

Я отшварнул выпитую банку пива. На меня никто не обращал внимания. Окурок погас в пальцах. Его тоже отбросил. Заглянул в открытую дверь. Двое из приехавших в микроавтобусе, опыляли все порошком для снятия отпечатков пальцев. Александр был уложен удобнее и прикрыт одеялом. Возле него присел белый халат и слушал его через стетоскоп или как там он уних называется.

Подъехала ещё одна машина. На этот раз "Ауди". Оттуда медленно выпрастались два черных директора из замов Курагина. Оглядевшись поверх кинувшейся к ним толпишки во главе с Федотовым, поймали мой взгляд, сдержано кивнули и, раздвигая всех своим рассеянным невниманием, пошли к дому. Это были, ещё не успевшие убраться директора неизвестно там чего (одним из них был Борис Игоревич, директор РАО СС).

Я ещё решил подождать здесь. Посмотрел на часы – двадцать один час двенадцать минут. Я уже почти час здесь. В кармане пиджака что-то тяжело билось. Еще одна банка пива, от которой отказался Федотов. Черт с ним! Я дернул за колечко, отлил пену. Вновь закурил. Из дома вышел Борил Игоревич, огляделся, подошел ко мне. Покосился на пиво, но ничего не сказал. Вынул пачку сигарет, прикурил от своей зажигалки.

– Это вы его обнаружили, Иван Сергеевич?

– Да, час назад.

– Я так понимаю, что смерть наступила незадолго до вашего прибытия.

– Точно. Я не успел совсем немного.

Он помолчал, провожая взглядом пролетающую ворону (щух-шух-шух...), вздохнул.

– Красиво здесь. Я даже завидовал... покойному.

Он затянулся сигаретой, выдохнул дым.

– Мы завтра устраиваем здесь... небольшое совещание. Скорее, совет директоров. Не могли бы вы подготовить подробный доклад о событиях последних суток? Насколько я могу догадываться, вы уже подписали договор о приеме на работу?

Он снизу вверх бросил на меня внимательный цепкий взгляд и отвернулся. Было ему лет пятьдесят, в черных как смоль бровях я заметил седину. Хорошая еда, отсутствие спорта и диет налили его тело плотной здоровой мощью, причем расширялся он больше от груди к спине, чем от одного плеча к другому. Черный, с иголочки, костюм незаметно сливался с густеющими сумерками, заставляя совершенно отдельно гореть красный широкий гаслтук на белом полотне рубашки. И сразу чувствовалось то, что при Курагине стушевывалось: человек передо мной стоял сильный, властный, привыкший неспешно манипулировать всем и всеми: деньгами, обстоятельствами, людьми...

– Понимаете, Иван Сергеевич, нам кажется, что взгляд и мнение человека нового, но за столь короткое время сумевшего... так войти в обстоятельства... здешнего положения, был бы нам всем очень полезен. Предстоит принять несколько очень важных решений.

– Ну как, сможете?

Я подтвердил.

– Вот и прекрасно, – сказал он, протягивая мне руку. – Тогда до завтра. Я думаю, мы примем вас здесь, в зале заседаний, часов в десять утра. До свидания.

И его достаточно крепкое, уверенное пожатие моей руки, косвенным образом странно подействовало на меня: так действовало на нас, пацанов, беглое замечание тренера – мимолетное, малозначимое для него самого, – но от которого надолго портилось настроение: провинился.

Я отбросил уже вторую банку пива, опустошенную только что.

И ухмыльнулся.

Меня только что второй раз за последний час отшлепали. Борис Игоревич тоже был уверен, что сделал это достаточно искусно. Я наказан, поставлен на место и завтра готов вилять хвостом перед высоким собранием черных генералов, вершителей планетарных судеб...

Я закурил, чуть не содрогаясь от злобы. А ведь мы уже знаем одного такого вершителя. Вон он, сидит перед видеокамерой, давая последнее, заключительное интервью. Второе будет давать червям, бедный Йорик.

К черту! решил я. И зашагал прочь. У меня ещё есть дела сегодня.

ГЛАВА 22

ВОЛШЕБНАЯ НОЧЬ

И верно. У них своя свадьба, у нас своя. Точнее сказать, все наоборот. У них свои покойники, у нас свои. Я вовремя вспомнил о приглашении старосты заглянуть попозже вечерком.

Шел я вольно, дышалось легко и вдруг я, с внезапным облегчением, решил, что пребывание мое здесь, хоть и переходит все границы... вернее, хоть и сами эти границы время от времени начинают трещать под напором такой фантасмагории, что расскажи вот так сразу, скажем, подполковнику Мухоморову, которому я – Боже мой! неделю назад всего, а как давно! вмазал по мордасам, расскажи все как есть, не поверит, честный блюдолиз.

А мне весело. Я иду, дышиться легко. В полуясном мраке тут и там горят, обвитые сумерками, невысокие рябины, все остальное чернеет, только сверху необъятно синеет теплое сентябрьское небо, завешанное резными ветвями придорожных деревьев.

И мне хорошо. А ещё я с удовольствием ожидаю встречи с симпатичной Леной, которая, конечно же, ждет меня.

И это хорошо!

Впереди краснел воздух, но по сгущавшемуся окрест мраку, я догадался, что это не вечерняя зорька, предвещавшая назавтра ветреный день, а нечто другое, рукотворное. И верно; стоило выйти на крепостную улицу, как зарево за домами заставило заподозрить огонь.

Встреченный тут же парень на мой вопрос, где староста? спокойно мотнул головой на свет.

Я обошел "Посиделочную избу", впервые темную и негостеприимную и тут, на большой поляне, на которой раньше не был, нашел всех.

Длинный ряд столов вмещал человек сто пятьдесят, не меньше. Густо разложенную снедь освещали керосиновые лампы. Немного в стороне над ямами с углем, на вертеле, целиком, жарились баран и теленок. Может, не баран, а свинья, больно толстый баран. А дальше за столами, откуда и шел красный жар, сильно горели шесть огромных, разложенных по кругу костров, освещая центральную поленицу, высоко вздымающую – я присмотрелся и не поверил глазам! – украшенный венками гроб.

Меня заметили и уже звали. Сорвавшись с места, ко мне бежала Лена, обняла, отступила, оглядела ясными, горящими, словно звездочки, очами; в ушах блестели сережки, на шее – ожерелье, а пуще – от радости или ранее принятого по случаю похорон – горели румянцем щеки.

А костры разгорались все жарче, все выше вбивали в темное небо трепещущие языки пламени; сумасшедшая атмосфера этой языческой тризны начинала захватывать меня.

К нам шел Петр Алексеевич в директорском костюме и галстуке. Издали протягивал наполненный стакан. Я взял – водка.

– Вот, закусите и гостем будете, Иван Сергеевич.

Я взял в другую руку бутерброд с черной икрой. И не стал отказываться. Медленно выпил все двести грамм, с достоинством занюхал икрой, откусил.

– Просим к столу.

Мне освободили место рядом со старостой. Потеснились и для Лены, она обязательно хотела сесть рядом со мной.

Сели. Сильно, высоко горели костры. Темными, казалось, громадами высились позади избы. Огромный огненный месяц стал в это время медленно вырезываться из соседней крыши. Еще половина его была во мраке, а уже весь мир был потоплен в каком-то торжественном свете. И там, где был полный мрак, куда не доставал свет от костров, задвигались тени.

Водка хорошо пошла. Как говорил мой армейский приятель Миша Васьянов, словно Божки босичком по жилочкам пробежали.

– Раз, два, три. Проверка, – на всю поляну и дальше загрохотал голос Петра Алексеевича, пробующего микрофон.

– Друзья! Прошу наполнить бокалы. Мы собрались здесь по печальному поводу. Мы провожаем в последний путь нашего товарища крепостного раба Курагина и раба Божьего Жукова Константина Анатольевича, который усоп, как и жил, а жил, как и все мы: безобразно, подло, пьяно. Но не осуждать его мы собрались, а проводить в последний путь. Да и нет у нас таких прав, осуждать его. Жил он как умел. И как умел боролся и с собой и рабством. Все мы, сидящие здесь, потому и сидим здесь, что знаем: человек слаб и если нашел теплое место в голодном и холодном мире, не имеет сил просто так расстаться с теплом и сытостью. В меру своих слабых сил Жуков Константин Анатольевич, как и все мы, подтачивал устои нашего рабства буквальным выполнением условий договора с хозяином. И если требовалось убить – убивал, если требовалось обмануть – обманывал, потому что раб – безгрешен, и все грехи раба падают на совесть хозяина.

Лена подсовывала мне граненую стопку с водкой. Я взглянул в небо: холодно, ярко горели звезды, а Млечный путь – тяжелый. бесконечный, казалось ляжет сейчас, раздавит, размажет, разобьет весь этот мир на осколки.

– Так выпьем же за безгрешного человека, за честного и исполнительного крепостного раба Жукова Константина Анатольевича! – закончил речь Староста.

Все громко поднялись и выпили. И я выпил, потому что входил во вкус. Всего. Наскоро закусил квашеной капусткой, потому что Петр Алексеевич вновь стучал пальцем по микрофону.

– Прошу внимания. Еще не все.

Друзья! Еще раз прошу наполнить ваши бокалы, потому что, так получилось, мы собрались здесь и по событию радостному. Не знаю, как теперь повернется наша Судьба, но наконец-то исполнилось общее горячее желание, то, чего мы и боялись больше всего, и желали: не выдержав тяжести грехов, оборвалась нить жизни отца и хозяина нашего Курагина Михаила Семеновича. Это по его прихоти и по нашей, дремлющей до поры до времени подлости, стали мы его рабами. И вот наступил долгожданный и страшный миг. Ужасная смерть настигла хозяина. Так выпьем же и за бедную душу раба Божьего Курагина Михаила Семеновича, потому что быть ей вечно в аду и не видеть ей больше никогда света и радости.

Все вновь поднялись и выпили.

Тут был кем-то дан знак, кто-то побежал к кострам, человека три. С горящими головешками подступили к полянице, где в тепле и свете поджидал святого таинства гроб. Подожгли.

И не пожалели, как видно, бензина; пахнуло, пламя с гудением взвилось, завертелось, забилось и ровно, мощно устремилось к небу, звездам, месяцу...

Э-э-э-х! Меня тоже начало пробирать эта языческая атмосфера. Кроме того, хотя и недавно ел за ужином, от водки проснулся аппетит. Внимательная Лена быстро придвинала ко мне блюдо с целым поросенком, которому я решительно отсек голову.

Тут вдруг, одним ударом разрубая тишину, грянула музыка. Выбирал репертуар, как видно, староста. Сначала пошла и долгое время гремела соборная классика, что-то органное, торжественное, уносилось ввысь, к звездам вместе с безгрешной душой убиенного мною Жука.

Ах, как было величественно! И как же вкусен был поросенок!.

Кто-то, прервав музыку, коротко сообщил, что желающие выступить в праздничной схватке, могут собраться справа от костров. Мне тут же стало любопытно. Стол зашевелился; то там, то здесь бодро выползали к месту схода мужики. Набралось человек двадцать пять. Все молодые, здоровые. В некоторых я узнал вчерашних нападавщих. Мне захотелось туда, но меня не пустила Лена.

– Что ты там не видел? – храбро сказала она, уцепившись за мой локоть. – Ты им вчера и так показал!

В знак примерения, погладила меня по щеке.

– Сегодня ты мне здоровым нужен.

А вокруг все волновалось; изредка, даже заглушая (постепенно нисходящие к вкусам масс) аккорды музыки, доносились вакхические восклицания, бравурный смех и как будто даже шум потасовки. Но это, скорее всего, неподелили дамы, ибо те, у кого чесались кулаки, уже разделились на два противостоящих друг другу фронта, и медленно, казалось по знаку флейты или скрипок – все как-то смешивалось! – уже сближались шаг за шагом.

Сблизились. Я забыл про поросенка; шум, треск, вопли, гиканье, звон небесных литавр. Так было здорово!

Не выдержав, я стряхнул Ленку и ринулся в гущу схватки. Хрясть! Звон! Бах! Зубы вылетали, как орешки (чужие), чей-то живот, ребра, куда я ввинчивал кулак!... Мне вновь крепко съездили по правому многострадальному ещё со вчерашнего дня уху... Клубки тел внезапно откатились в сторону, я оказался один и опомнился: что я такое делаю?!

И все равно, дух мой был возбужден и радостен!

Вернулся к столу. Петр Алексеевич, кивал мне стаканом:

– Приятно было взору. Вы страшный боец!

А?.. Что?! Догадался наконец, что это он про меня. Кто-то сунул мне в руку стопку водки. Я выпил. Отошло.

– Да, с детства люблю, – сказала я Петру Алексеевичу.

Появилась Лена и принесла на блюде гусенка. Извлекла из чрева уже зажаренной свиньи. Мы поделили по-братски. Внутри гусенка был цыпленок, в цыпленке – дольки антоновских яблок и зелень.

А вкус!.. Вкус не поддавался описанию, и я понял, что крепостным быть хорошо.

К столу возвращались побытые, но радостные бойцы. Всем миром затерли кому надо кровь, перевязали битые раны.

– Потом в урну пепел соберем и похороним на нашем крепостном кладбище, – шептал мне на ухо Петр Алексеевич.

– Грибочков возьми, салату, – все обхаживала меня Лена с другой стороны.

Я выпил кружку пива, неведомо как оказавшуюся передо мной и выпрямился, оттолкнувшись грудью от стола. Даже мой могучий организм уже не принимал этих явств. А веселье, поводом к которому послужило печальное событие, почему-то не печалившее никого, все разгоралось. Гремела музыка, но и сквозь неё, гул и хаос чудных неясных звуков волнами неслись поверх нас. Шум, мелодия, мычанье, рев, стук, пение – все сливалось в какую-то нестройную нервную какофонию. Кто оставался сидеть, кто вскакивал, кто пускался в пляс, кто махал кулаками, не остыв ещё от потешной схватки на поле. И догорали костры, последними сполохами пламени окрашивая багрянцем лица пирующих, керосиновые лампы освещали полусъеденные блюда, но сверху лилось и лилось лунное сияние, серебристый свет, и воздух! чуден и прохладно-душен. Прекрасная ночь! Чудная ночь! Лена положила голову мне на плечо, я обнял её за талию. Рядом лоснились демократические щеки старосты, а в бородке засели крошки.