Текст книги "Чудовище"

Автор книги: Михаил Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

И как металлические пылинки, высыпаемые на магнитную пластинку, мгновенно собираются в стройный рисунок, так и восприятие мое упорядочивалось; я лежал на полу Курагинского кабинета, голова моя покоилась на мягких ножках, а надо мной склонилось встревоженное личико Ирины.

Наружная дверь кабинета была открыта. У всех членов семьи Курагина были универсальные ключи, один из которых и открыл дверь Ире, когда, проходя мимо, услышала здесь какой-то грохот и нашла меня на полу. Я оказался таким тяжелым – ни поднять, ни оттащить, – хорошо еще, что стал подавать признаки жизни, она сумела только положить голову на колени...

А голова моя гудела. Над левым виском запеклась кровь. Удар был нанесен "тяжелым тупым предметом" и едва не проломил мне башку. Я попытался встать, и у меня получилось. Встряхнувшись, я почувствовал себя лучше и уже мог осмысленно оглядеться.

Пистолет валялся тут же, и я его подобрал. Сейф был открыт, бумаг нигде не было, бумаги пропали. За портьерой уже никто не прятался. Мы прошли коридорчик и попали в кабинет Андрея Куликова, где увидели Ивана Курагина. Он лежал на полу и был без сознания, как недавно и я. Рядом с ним валялся молоток, которым, вероятно, нас и глушанули. Хорошо, черепа целы.

Я поднял его и усадил в кресло. Признаков жизни (кроме мерного дыхания и ровного биения сердца) он не подавал. Я похлопал его по щекам., стукнул сильнее. Ирина вскрикнула:

– Ой! Ему же больно!

Я успокоил её, сейчас ему не больно. Иван открыл бессмысленные глаза. В отличие от меня, кто-то стукнул его по темечку. Именно там прощупывалась влажная шишка. В общем, попались мы с ним одинаково.

Иван ещё раз открыл глаза, искра разума сверкнула в их глубине, он пробормотал:

– Где? Где документы?

Увы, бумаг нигде не было. Иван вновь отключился. Ира позвонила по телефону. Оказалось, зваонила она Николаю.

– Коля! Мы в кабинете Андрея Куликова. Напали на Ивана и... Фролова.

Она запнулась на идентичности наших имен. Николай, видимо, уже впешил на помощь. И достаточно быстро: через пару минут его громадная фигура потеснила нас.

Я предложил просто донести Ивана домой, то есть к нему в комнаты. Ира хотела вызвать врача. Как оказалось, здесь, в доме жил и свой врач. Раз так, почему и не вызвать? Вдвоем с Николаем мы подхватили Ивана и понесли. Благо, весил он немного. А в пути он почти пришел в себя. Настолько пришел, что, когда мы занесли его (Ира открыла дверь своим ключом) и увидели на столе небрежно брошенный ярко-красный парик, то одновременно поняли: Мы с Николаем – кто был убийцей Дмитрия, Иван – что маскировака его разгадана.

Все последовавшее далее было для меня неожиданным. Надо сказать, что работа оперативным работником приучила меня к типовым реакциям: в сходных ситуациях люди реагируют одинаково. От Ивана, неожиданно разоблаченного, я мог ожидать чего угодно, но не того, что произошло.

Он оглядел всех нас, криво усмехнулся, подошел к столу, взял парик и, о чем-то думая, покрутил на пальце. Взглянул на меня, Николая, Иру и вдруг приказал:

– Арестуй его!

Я не сразу сообразил, даже увидев в руке Николая пистолет.

– Извини, старик, – сказал он, залезая мне в кобуру за оружием. Извини, ничего личного, я на службе.

– Иван! Что ты делаешь? – вскричала Ира. – Зачем же его?!

– А что он делал в кабинете отца? Что ему там понадобилось? И где бумаги? Где банковские реквизиты? Обыщи его, Николай!

Тот прохлопал мои бока, вытащил из бокового кармана бумаги: мой с Курагиным договор-найма и копии справок, переданные мне Петром Алексеевичем, которые я с утра носил с собой.

Николай просмотрел договор, подал Ивану. Взглянул на копии агентурных донесений, замер, вчитываясь. Посмотрел на меня, отдал Ивану. Тот начал читать и тут же взвыл от ярости. Видимо, бумажки лишили его обычной невозмутимости.

– Так ты шпик? Ира! Казачок засланый, посмотри!

Ира посмотрела, неуверенно предположила:

– Ну и что? Мало ли? А я ему верю.

– Ты всем веришь. Может твое похищение его рук дело?

Я решил вмешаться.

– Не говори чепухи! Ее похители, когда меня ещё здесь не было. А вот то, что ты убил брата, это уже доказано. Николай свидетель.

– Доказано то, что ты дурак! – жестко заявил Иван. – Дурак, потому что надеешься, что меня может кто-нибудь тронуть.

Тут наконец-то вскрикнула Ирина, до которой только сейчас дошли мои слова.

– Ваня! Ты убил Диму? – она вложила в свой крик все, что чувствовала.

И странно, Иван Курагин (конечно, он был влюблен в нее) немедленно принялся оправдываться. Он ничуть не был обескуражен: он надеялся найти слова.

– Ира! Ты же знаешь: или он или я. Он же сам тебе говорил. Все равно этим бы кончилось.

Я лично вообще перестал что-либо понимать. И нечеловеческая логика, и чудовищное мировоззрение этого семейства меня ошеломила.

– Николай! – сказал я. – Советую задержать Ивана Курагина. Может он и отца убил? Это же преступник!

Все трое – Иван, Николай, Ира, – молча посмотрели на меня. Мои слова словно бы помогли им отвлечься от мучавшей их темы.

– Так, Николай! Бери его и веди в подвал! Колодец, конечно, знаешь? Туда его.

– Ваня! Не надо! – вскричала Ира.

Иван не обратил внимания.

– Возьми ещё кого-нибудь. Здоровый, сволочь. Ты не улыбайся, мне тут ваших спарингов не надо! Чтобы без сучка, без задоринки! Тебе ясно? Он только мешаться здесь будет.

– Ясно, – ответил Николай, все ещё с ироничной улыбочкой поглядывавший на меня.

– Тогда действуй!

Николай уже звонил кому-то. Через минуту-другую явился Буров с напарником, Михаилом Овчинниковым и автоматами "Узи". Меня повели.

Подвала в плане, переданным мне Семеном Макариевичсем, не было. Однако, дверь под основной лестницей, поднимающейся из вестибюля, оказалась не кладовкой, а предверием ада. Это я уже подключаю личную оценку. Потому что не заблуждался я нисколько в собсвенном будущем, и кое-какие наблюдения, невольно проведенные мной за эти двое суток, убедили: уголовное дело против меня заводиться не будет.

Мы прошли по коридору, спустились по лестнице на один пролет и попали в громадные, с теряющимися в полутьме сводчатыми потолками, подвалы. Колонны, совокупленные с арочными перекрытиями потолочных сегментов, намекали на что-то средневековое. Даже тусклые настенные лампы, выполненные в виде чадящих факелов не могли вызвать у меня оптимизма, и я уже начал жалеть, что не попытался обезоружить Николая, когда он был ещё один (Иван Курагин, естесственно, за бойца не считался).

Так, думая каждый о своем, мы прошли к маленькой комнатке, даже, скорее, квадратной нише, метров трех в глубину и темным полом; нише, потому что комната подразумевает наличие четырех стен, а здесь одна стена – к нам – отсутствовала. Мне приказали повернуться и стать на пороге. Я выполнил приказ. Из-за спины потянуло страшной вонью.

– Шаг назад! – скомандовал Николай.

Я оглянулся все же,но тут кто-то (может быть сам Виталий Буров, да) ударил меня ногой в живот. Опытный наемник уже не раз (наверное) проделывал подобное. Я подумал об этом вскоре.

Потеряв равновесие, я падал. И падал долго, ожидая болезненного удара об пол.

Ничего подобного.

Глубина колодца – а это был колодец, сложенный из стандартных бетонных колец, – состовляла метров пять-шесть. И я не ударился об пол; я мягко погрузился во что-то мокрое, липкое и ужасно, омерзительно вонючее. Такую вонь я ощущал лишь на войне и то однажды. Тогда... Да что там, сейчас я просто задыхался. А сверху светили фонарики: мои палачи хотели насладиться безвозвратной определенностью моего положения. То есть, безвыходностью моего отчаяния.

Свет фонариков осветил то месиво, в котором я сейчас пребывал. Все прежние, сброшенные до меня тела составляли мне опору. Все давно и недавно мертвое. И скользила их плоть под ногами, чавкала, – скользила и расползалась подо мной...

– Ну как ты там? Хорошее соседство? Тут и крепостные тоже есть.

Они не дождались ответа. Я лишь выблевал съеденное за день, добавив новый нюанс в ту гамму запахов, что испарялось сквозь меня.

Тут сверху лязгнуло и стало так темно, что это отрезвило... Мой зашкалившийся от неожиданности мозг смог вновь взять на себя бразды правления. Я немедленно уперся ногами и плечами в стены и пополз вверх, по сантиметру передвигая подошвы туфель и елозя лопатками по жесткому бетону. Ничего трудного в этом не было, занятие для подростков. Только дети и подростки полегче, а взрослому, особенно такому тяжелому, как я, приходилось не в пример больше прилагать сил. Подошвы, потоптавшись в содержимом внизу, скользили. В какой-то момент я едва не грохнулся обратно вниз. Но удержался. Тонкая ткань костюма и рубашки не спасала от шероховатостей бетона, и скоро вся впина покрылась многочисленными ссадинами и царапинами от ерзания по камню. Чем дальше, тем сильнее. И больнее. Я чувствовал, как спина стала кровоточить. И все же, я продвигался вверх, от напряжения закрыв глаза. Я не хотел смотреть вверх, не хотел высчитывать смутные метры до спасения, не знал, сколько одолел, и потому неожиданный толчок в лоб заставил меня содрогнуться от неожиданности... нога соскользнула, я попытался выправиться... но ужо летел вниз, обратно в гниющее месиво похороненных до меня.

Такое ужасное отчаяние!

Ну что же! Я готов был вновь попытаться. Вверху, мои привыкшие к полутьме глаза, различили редкую решетку. Железную, конечно.Это от неё я ударился... рогами. Шутка. Рогов ещё не отрастил. У себя, во всяком случае.

Я вновь уперся ногами и спиной в стены колодца. Вот тут-то вода и полилась. Сначала редкие капли, потом все гуще, и вот уже журчит поток. Вот почему под ногами (куда я изо всех сил старался не смотреть!) все было такое мокрое и рыхлое.

Вода! По колено, по пояс... Как отвратительно!.. Что-то всплыло... Хуже нет!.. Я поклялся, что если выживу (чудеса, однако, бывают, редко, но бывают!) я жестоко отомщу ублюдкам!

Как же все было мерзко!

Вода была нормальной температуры, и если бы не наполнение, превратившее её в суп, ощущение прохлады было бы приятно. Вместе с потоком я, словно поплавок в бачке унитаза (мое окружение вызывало только подобные сравнения), поднимался все выше и выше.

Я надеялся... Не знаю, на что я надеялся, но решетка, как оказалось, не прикрывала колодец заподлицо с полом, а располагалась ниже. Наверное, чтобы не дать возможность, высунув нос, оттягивать быструю смерть. Вот он, воздух, несколько сантиметров – руки проходят, ощущают, – но нос не может дотянуться. Подобный прием существовал у вешателей, у современных тоже. Современные используют пружинящие электрокабели, дабы в полной мере насладиться мучением казнимых; кабели пружинят, носки ног достают землю, жертве кажется, что есть надежда...

Да, смех и только!

Решетка слеплена – проще не бывает. Прут согнут по окружности колодца, несколько растопыре внутри, приварены параллельно. И ещё один поперечный, чтобы сохранить жесткость конструкции.

Я уже был под водой и, уперев ступни в один прут, сгибами локтей зацепив другой, я изо всех сил разрывал свою смерть... Красные звезды в глазах,.. что-то трескалось, срывалось... я переступил и тянул, тянул!.. Ни воздуха, ни сил!.. А когда уже почти ничего не соображал – грудь – ходуном, сердце – в горле! – протиснулся куда-то,.. сквозь скрежет, сквозь боль!.. глотнул...

Я вылез! Я дышал! Я был спасен!

ГЛАВА 27

НОЧНАЯ ЖИЗНЬ

Потом я осмотрел решетку. Халтурное исполнение: сварщики едва капнули металлом, наживили, дабы держалось, не более.

А мне повезло! Как тут не верить в счастливую звезду?!

Я чувствовал: раз заговорил о счастье, то начинаю приходить в себя.

И пора.

Следя за мониторами вместе с работниками охраны, я никогда не видел картинок из подвала. Могли, правда, от меня скрыть. Но это вряд ли. Тем не менее, в подвале я избегал освещенных мест. Ключ не потрелся. На ключ Николай просто не обратил внимания.

И тут возникли проблемы, на которую я, прежде находясь в простительной эйфории освобождения, как-то не обращал внимание: купание не помогло и от меня дурно пахло. В коридоре от меня могло идти волны предпреждения всех и каждого. Пришлось скинуть пиджак и брюки. Разумеется и туфли. Остался в одних трусах А босиком шлепать даже удобнее.

Ладно. Все равно я не был намерен кому бы то ни было показываться на глаза.

Выскочил за дверь. Тихо. Быстро и бесшумно метнулся вверх по лестнице. Второй этаж. Выше. Витраж с бесами и бесихами. Где-то шаги. Я замер. Показалось. Дальше. Моя дверь... открылась... Я щелкнул за собой замком.

Первым делом бросился к сумке, небрежно задвинутой в шкаф. Автомат Калашникова на месте. Времени, разумеется, нет, но я все равно неработоспособен, пока не вымоюсь.

Горячий душ смыл с меня всю ту мерзость, которой я, казалось, пропитался насквозь. А вместе с ней я смыл и усталость, если таковая и была: адреналин кипел в моей крови.

После душа насухо вытерся и прошел в спальню. В шкафу открылся ряд новеньких костюмов. Словно салон мод. Нет, с некоторых пор я решил не пачкаться морально). Вытащил из сумки свои старые джинсы, рубашку, кроссовки. Пистолет сунул за пояс (кобура я захватил из подвала, но она была размокшая, кислая и вонючая), автомат – на плечо. Что еще?

Я прошел к холодильнику, налил полстакана водки, вылил залпом, запил глотком пива. Ну всё. Готов к боевым будням.

И надо же! Чуть не забыл основное... Я вернулся в спальню и открыл сейф. Кейс-атташе радовал глаз. И деньги были на месте. Вот теперь всё.

Одного человека я все-таки,встретил на своем пути вниз. И это, к счатью, была Зинка, та сонная официантка, которую я два дня назад... (Боже мой! всего два дня!) столь эффективно пробуждал.

– Ой! Какое счастье мне привалило!.. Нежданно, негадано!..

Но я спешил, о чем на ходу и сообщил. Она разочаровано смотрела мне вслед. А мне теперь, действителшьно, следовало поспешить. Мои командирские часы ещё двигали стрелками: первый час ночи, ноль двадцать пять.

И конечно, расправившись со мной, охрана словно сбросила груз забот и обязанностей: Буров сидел у компьютера, оба его напарника – Овчинников и Федин – приклеились с боков.

Я осторожно вошел, но за какой-то громкой игрой они мое появление не заметили, паскуды.

На экране шел воздушный бой, и Буров азартно рулил.

– Как, интересно? – вежливо спросил я.

– Так, ничего, – ответил Буров, бросил на меня взгляд, вернулся к штурвалу, и вдруг спина его окаменела.

– Медленно, медленно!.. – сказал я. – Будете дергаться, на пулю нарветесь, пацаны.

Они не стали дергаться. Стояли передо мной, как истуканы. У Бурова от удивления и страха глаза грозили выскочить из орбит. А рот открылся. Ему в рот я сунул ствол "макарова" и с хрустом повертел туда-сюда. Сюда и туда. Паскуда!

Потом я стукнул его рукоятью пистолета в висок, и он, словно мешок с... песком, рухнул мне под ноги.

– Руки за голову! приказал я двум оставшимся бойцам.

Я видел, сопротивляться они не собирались. Пистолет я сунул за поясл, развернул их лицом друг к другу, положил ладони им на затылок и – благо были они на голову ниже меня – так хрястнул их лбами, что не удивился бы, увидев их черепа треснувшими, как астраханские арбузы. Обошлось.

Я уложил всех троих на пол, прихватил "Узи" у Бурова, а также прекрасный нож в ножнах (тут же повесил на пояс), пару гранат, обнаруженных случайно, чью-то кобуру взамен моей, скисшей в приключениях и поспешил прочь.

А ночь!.. Что-то тяжелое, предгрозовое, словно моя буйная решимость довести все до конца; сизые тучи надвигались фронтом, успев захватить почти весь небосклон, а точно напротив месяца оставлен просвет, и узкий луч серебряного столба упирался в воду, где сияющий, дрожал посреди мрака небесного и земного.

Ветер ударил в лицо... свежо. Среди многих машин стоял и белый "Форд". Я подошел, открыл дверцу. Ключ был в гнезде. Мотор тихо заурчал, и я медленно отъехал.

Машина не привлекла внимание, и очень скоро я вдавил педаль газа до упора. Грозно рыча трехстами пятьюдесятью лошадиными силами, я мчался сквозь ночь. Хорошо, дорога была мне знакома. Я ходил здесь и пешком, ездил и на машинах. У деревни я притормозил, снизил скорость и громкость езды до шороха шин и, как и днем, подрулил к палисаднику Лены.

Свет горел в окнах. Я вышел из машины и двинулся в сторону дома. Проходя мимо окон, стукнул в стекло. Лена тут же выскочила за дверь и стояла, слепо лупая глазками, пока я не вступил в полосу вырвавшегося за ней света.

– Ванечка! – едва успела запеть она, но я резво закрыл ей рот своими губами.

– Тихо, котенок!

Времени не было. Быстро объяснил мигом притихшей Лене смысл событий, вручил свой драгоценный дипломат, накрепко запомнил адрес её родителей, довел до "Форда", подсадил, решительно пресек попытки сопротивления, и вот уже стою один я на дороге, и везде темно, тучи опустили небеса, ветер все путался и бился в листве и ветках – с шумом, стоном, треском сучьев...

Я смотрел вслед отдаляющимся огонькам машины и думал, сумеет ли она справиться с "Узи", как уверяла, и как бы было хорошо, если это умение ей не пригодилось.

Ну ладно, пора.

Я ещё хотел зайти к Саньке. Мне нужно было удостовериться, действительно ли Санька был готов вчера вечером, или это было мудрой маскировкой сообразительного наркомана? Вообще, сегодняшняя ночь обещала быть длинной и до предела насыщенной событиями.

По темной дороге, почти ощупью – ноги сами, по твердости грунта, определяли путь, – я шел к дому Саньки. Сверху сильно шумело; ветер заставлял гнуться деревья. И тут вдруг я услышал звуки... ни на что не похожие звуки. Сначала мне показалось, это мой "Форд", сбившись с дороги, застрял в колдобине и натужно ревет, рычит, хрипит – полный набор звуков обезумевшей от бессилия машины.

Я немедленно свернул туда, в направлени непонятном. По мере продвижения – уже буквально ощупью, – я начал сомневаться в правильности своей догадки: было что-то натурально страшное в этих лесных воплях. Я крепче сжал рукоять автомата и передернул затвор – мало ли?

И все громче, громче впереди: вполне человеческая ярость, ужас, боль!.. Я вышел на поляну – смутно, черно открылось передо мной широкое, мрачное пространство... и что-то перекатывалось: близко, метров десять, ближе... огромное, визжащее, рыкающее...

Вновь одна из туч опередила другие, вырвалась в ночной небесной гонке и разорвала строй. Месяц ослепительно и сухо пролился вниз, напылив на каждый листок блестящую амальгаму... Метрах в пяти-шести, потеряв связь с миром и меня увлекая за собой, не на жизнь, а на смерть схватились два зверя: я видел огромные, изогнутые клыки кабана, мощно, словно гусеничный танк, крутящегося по оси и клыком – снизу вверх – норовившего разорвать черно-белую нацисткую тень дога, намертво прилипшего где-то с недоступного бока.

Я застал, фактически, конец. Вепрь сдавал: огромные клыки дога терзали могучее тело кабана и, видимо, порвали нужную жилу; последовал ещё один вопль, – натужный, страшный, полный обреченной ярости! – и затих; только утробное смолкающее рычание победителя.

Завороженный этой дивной, припудренной месяцем яростью, колдовской силой страсти, воли, смерти, я чуть не забыл кто я? зачем я здесь? куда шел?.. Все внутри трепетало от восторга, зрелище чужой, неподдельно настоящей жизни, завораживало. Я переступил с ноги на ногу; сухо, словно выстрел, треснул сучок... Дог оставил свою жертву, мотнул в мою сторону тяжелой головой, мгновенно вскочил, всматриваясь... и вдруг оказался рядом; близко приблизил окровавленную морду к моему лицу (пахнуло зверем, сыростью, нутряным хищным духом!) всмотрелся, узнал, видимо, и вдруг грудью, головой – не знаю, – вполне по человечески подтолкнул: иди, мол, мужик, не твое, не мешай.

Я повернулся и пошел. У входа в лесную тьму оглянулся (дог уже был возле добычи); в этот миг небо задернуло полог туч, ударил ветер, со скрипом застонали деревья, но я успел поймать последнее мгновение: светящаяся трава, черный вепрь с серебрянной щетиной на хребте, а над ним, весь из живого серебра победитель, все ещё смотревший мне вслед.

Я вернулся к дороге, шел дальше. Волнение, трепетная зависть (к кому? к чему?), напряжение каждой мышцы... мне хотелось сейчас оказаться рядом с Ленкой, мчаться на нашем "Форде" сквозь ночь, ветер, будрю... вперед! Жить хотелось!

Все усиливающиеся сквозь угрюмый шум леса звуки музыки сбили мое настроение. Что мечтать? Вот разберусь здесь и нагоню мою девочку, и полечу с ней сквозь ночь и ветер.

Свет в окнах, рев динамиков, веселье преисподней!

Я дернул дверь: опять не заперто. Вошел.

На ковре, освещенные красно-синими телевизионными сполохами, открыто занимались (чуть не сказал любовью!)... нет!.. да, Арбатов с Санькой!

Ну просто нет уже моих сил! Я сходу пальнул в потолок и, как пойманные с поличным кошки, они параллельно скосили на меня глаза.

Аркашка вскочил и от страха и замешательства – как был голый, – полез прямо на меня... Мерзость какая!

Ну почему? почему вы такие?! Почему вы не как люди?!

Уж я отвел душу! Санька в страхе забился в угол, натянул на себя какой-то половичок, а Арбатова я отметелил, отвел душу. И как есть, в униформе последнего занятия, пинками сопроводил в ночь.

Зараза!

В доме включил свет, вырубил телевизор с голубой порнухой, приказал Саньке одеться (тот как крыса метнулся к шмоткам, стал торопливо натягивать... свои? Аркашкины?). Сейчас буду допрашивать. В общем-то, момент истины.

– А ну, мразь, как на духу: кто зарезал Курагина Михаила Семеновича?

Он ответил немедленно:

– Иван.

– Чем?

– Мечом.

– Дмитрий тоже присутстивовал, или его уже не было?

– Был.

– Куда Дмитрий делся? Почему он ушел? Говори подробнее! Что мне за язык тебя тянуть?!

– Димка только угрожал отцу, кричал, что тот Ирку хочет забрать. А потом Иван появился, вырвал меч и тут же ударил отцу по шее. Димка онемел, а потом удрал.

– А ты?

– А что я? Я этого и хотел. Я Ивана давно подбивал... Он знал: либо он, либо я сам пришью... Михаила Семеновича.

– Тебе-то что?

– Мне-то как раз и что. Это он, тварь, меня не иглу посадил. Я ещё дураком был, сейчас умный. Когда поздно, все умные. Он говорил, что все ширяются, уговаривал на пару попробовать. Мол, и отец тоже регулярно кайф ловил. Я и ширнулся. А он себе глюкозу влил. Потом мне сам рассказывал. Приходил с дозой, меня уже крутить начинало, а он рассказывает.

– За что это он тебя так ненавидел?

– Он моего отца, брата своего убил. Ну и меня зодно... Говорил, что линия породы у нас гнилая, чисто бандитская. Он, видите ли, чистенький, а мы бандиты. Сам он всегда брезговал руками работать. Как же, мозговой центр, а мы с батей мразь чернорабочая. Не хотел Михаил Семенович начинать свою банковскую биографию с такими родственниками. Он батю приказал в бетон закатать, а меня взял к себе. Я его раз по кумполу врезал, когда отец ещё жив был. Вот он и отомстил.

– А почему Иван?

Тут Санька неожиданно захихикал. Мерзкое, надо сказать, представлял зрелище: всколоченный, липкий даже на расстоянии, из угла рта текло, запах стоял!.. ещё тот запах стоял. И вот это полуживотное, полумертвец хихикал хитро и злобно.

– Ну?

– Наш гениальный Михаил Семенович не понял, что как раз Иван и есть его копия. Не Дмитрий, а Иван. Иван все рассчитал, все забрал в свои руки, а Дмитрий – так, вывезет. Куда ему, если он из-за жены на всех кидаться начал. Теперь Ирка за Ивана пойдет, куда ей деваться. А Иван тоже дурак, неожиданно заявил он и захихикал ещё более мерзко.

ГЛАВА 28

ЖУК В МУРАВЕЙНИКЕ

Он ещё кое-что мне успел рассказать, что я не успел переварить, потому что в этот момент с шумом, отчаянием, бешенным дыханием в дом ворвалась Катенька.

– Они уже едут!

Не замечая Саньки, упала мне на руки.

– Едут! Я бежала... думала... не успею!.. Арбатов, Федотов... с автоматами...

Она чуть-чуть не успела, потому что секунду спустя вокруг дома уже ревели машины. Потом фары со всех сторон зажгли окна дома и, усиленный мегафоном голос майора Федотова надсадно заорал:

– Выходи, капитан! Без глупостей, а то пулями посечем.

Я лихорадочно искал выход. Хотя, не рисковать же Катенькой?

– Майор! Сейчас выходим. Не стреляй!

– Катя! Идите с Санькой к двери, откроете и сразу кричите, что это вы. Все поняла?

– А ты? Ванечка!

– Я попробую улизнуть. А то опять в яму какую-нибудь бросят.

– Капитан! Время кончается!

– Всё, идите! – приказал я, а сам бросился вглубь дома.

Дверь в ванную комнату, туалет, спальня. В окнах везде слепили фары. Я выскочил в гостинную. Катенька, оглядываясь на меня, открывала дверь. Она не боялась, она не хотела оставлять меня.

И тут началось. Катенька крикнула:

– Не стреляйте!

Но открытая дверь послужила сигналом, и они ударили со всех сторон и из всех стволов. Видимо, Иван распорядился. иначе они не осмелились бы так палить из-за Саньки.

Я не подумал, надо было предупредить о Катеньке!

Сам я мгновенно оказался на полу. Лежал, инстинктивно закрывая голову руками. Не от пуль, конечно, от щепок, осколков камня. У двери по стене сползала на пол Катенька... лицо, грудь... безнадежно! Санька, отброшенный прямым попаданием крупнокалиберной пули, расплостался по полу.

Они там с ума посходили! Или уже были сумасшедшими?! А я только сейчас осознал.

Я полз в ванную комнату, куда же еще. Я слышал, гулко – минимум два! били крупнокалиберные стволы. Пулеметы привезли. Боялись, сволочи!

Я перевалился внутрь ванны. Хорошо, не пластмассовая, а чугунная. Видимо, здесь где-то покупали. А то был бы мне конец. Гулко звенел металл от прямых попаданий. Страшно?

Нет, душила злоба.

Потом стрельба стала стихать. Кромешная тьма. Все провода перебили. Я слышал отдельные голоса. Из-за запыленного штукатурной взвесью воздуха, нестерпимо хотелось чихнуть. Я и чихнул, зажав нос пальцами. Беззвучно.

Что-то кричали у входа – обнаружили тела. Потом в приоткрытой двери появились отблески фонарей. Я медленно встал. Большое кресло стояло посреди комнаты. Я осторжно переступил в такт приближающимся шагам, нащупал кресло, присел за него. Тут же луч фонарика мазнул по стенам, моему креслу, уперся в ванну. Голос майора Федотова:

– Иди посмотри дальше, а я в ванную загляну. Может купается, шустрик?

Смешок. Кто-то двинулся дальше. Федотов, тщательно подметая лучом фонаря перед собой, подошел к ванне, заглянул.

– Куда же делся? – задумчиво прошептал он.

– Да здесь я, – так же шепотом проговорил я, зажимая ему рот ладонью. Другой рукой приставил лезвие ножа к горлу, слегка прижал.

– Дернешься, горло перережу. Понял? Кивни.

Он судорожно задергал головой. Чисто дятел.

– Сейчас тебе рот открою. Будешь орать?

Такие же судорожные движения, но горизонтально направленные. Понимает. Я отвел ладонь от рта. Не закричит.

– Давай оружие. Медленно.

Он протянул за спину автомат "Калашникова". Я повесил его себе на шею и, не отводя лезвия от его глотки, быстро ощупал: граната в кармане, пистолет в кобуре, запасные обоймы. Все это я забрал. И вовремя.

– Майор! Ты где?

Скорее всего голос Арбатова. Сволочь! Мало ему сегодня досталось!

– Отвечай что-нибудь! – приказал я.

– Здесь... – чуть не поперхнулся он, но справился. – Здесь, в ванне. Нашел что-нибудь?

– Тоже никого. Не мог же он смысться? Что будем делать?

Лично я не знал, сразу признаюсь. Но что-то делать было надо.

– Сколько вас сейчас в доме? – спросил я ему в ухо.

– Пятеро, – тихо ответил он.

– А всего сколько?

– Девять.

– Пусть все выходят к твоей машине. Командуй.

– Все на выход! – громко закричал майор. – К моей машине. Его здесь нет.

Я собрался ударить майора рукояткой его же пистолета. Череп выдержал бы, я был уверен. И до недавнего времени я относился к нему, хоть и с презрением, но достаточно снисходительно. Но убийство Катеньки?!

С легким скрипом я перерезал ему горло. Кровь булькала, хрипело в бронхах. Я опустил тело на пол.

– Чего это ты тут делаешь? – вдруг раздался совсем рядом голос Арбатова.

В меня уперся яркий свет фонаря.

– Да ты!.. Ах ты!..

Что-то звякнуло. Очевидно он судорожно направлял на меня и ствол. Времени на раздумье не оставалось. Я выбросил во мрак над слпящим кругом света руку с норжом... и попал. Лезвие мягко, с тихим всхлипом вошло... падающий фонарь осветил – в горло. Он, забыв об автомате, схватилсся ладонью за мою кисть с ножом. Все равно – труп. Я повернул лезвие, чтобы ускорить процесс... Он падал.

Быстро осмотрел умирающее тело. Еще граната. Запасной рожок. Лежащий на полу фонарик высветил дернувшиеся ноги – словно затухающее сознание, ещё надеясь убежать, давало последнюю команду.

Ладно. Человек он был плохой, сам лез на рожон. Как и Федотов. Если бы не лезли, не нарвались. А горевать по ним я не буду.

С такой скромной эпитафией, я уже пробирался в сторону от входа. В окнах стекол не осталось, разумеется. Но фары слепили ещё пуще. Мне ничего не оставалось, как надеяться на свою счастливую звезду. Должны же они, черт их дери! послушаться команды командира и уйти к месту сбора.

Я неторопясь вылез в окно и, прикрываясь рукой, словно закрываясь от яркого света, побрел к машине.

Мое удивление был безмерно, когда, уже за пределами ослепляющего света фар, кто-то спокойно спросил из темноты:

– Ну что, так и не нашли?

Этот кто-то меня не знал, или был новичком, или был жителем "Тургеневского плеса", рядовым милиционером.

– Ты чего здесь делаешь? – грозно спросил я. – Федотов всем приказал собираться к его машине.

– Да я-то что? Я же водила...

– Водила не водила, давай, двигай! – поторопил я.

Он ушел. Я дождался, пока он завернет за угол, сел в его "Уазик" (мотор даже не был заглушен) и медленно отъехал.

Я отъехал от дома, ожидая вдогонку рой свинца, но нет, выстрелов не последовало, никто не всполошился. Я вдавил педаль газа до упора и поехал мимо скопления фигур у одной из машин. На ходу выдернул чеку у гранаты и бросил в самую самую толпу. Зачем оставлять в тылу убийц. Они уже определились; не ты их, они тебя точно достанут.

Да, мне хотелось уехать. Уехать вслед за Леной. Не видеть больше этого Курагинского питомника, государства в государстве, где царят собственные законы, где ценность человеческой жизни перестала быть мерилом всего. Но хуже нет неоплаченных счетов. Куда бы ты не убежал, неоплаченный счет все равно и всегда тебя настигнет. Так лучше сразу... Я так думаю!

Конечно, в доме уже все на ногах. И все трое охранников, с которыми я начал свой ночной вояж, тоже пробуждены и с понятными мне эмоциями продолжают коротать часы дежурства. Вряд ли меня просто так пропустят. И войти в дом как-нибудь иначе не удастся; сам я профессионально позаботился об этом. Даже окно не выдавишь, чтобы не заголосила электроника.

Мысль кружилась у меня в голове, как ночные мотыльки возле язычка пламени и так же бесполезно сгорали. Я не знал, что делать? И теолько проезжая мимо высоких окон нижнего зала приемов, меня осенило: а собственно почему я боюсь трезвона? Я уже достаточно нашумел этой ночью, так что небольшой шумовой эффект только скрасит мое появление.