Текст книги "Руина"

Автор книги: Михаил Старицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

– Делать то же, что и он.

– Это как же? – Дорошенко остановил на Мазепе вопросительный взгляд.

– А так, послал он посланцев в Острог, послать туда нам и своих.

– Нам? Своих посланцев посылать в Польшу? Нет, нет! – воскликнул горячо Дорошенко. – Судьба жестоко насмеялась над нами! Ха, ха, ха! От одного берега отстали, а к другому не пристали, но пусть лучше нас разобьют волны в открытом море, чем прибьют к польской стороне.

– Ясновельможный гетмане, прости меня, ты не так понял мои слова, – возразил Мазепа, – не присоединиться к Польше предлагаю я, а только послать послов в Острог для переговоров. От переговоров до згоды еще очень далеко. Сам ты говоришь, что мы от одного берега отстали, а к другому не пристали; вот для того, чтобы выгадать нам время, нужное для присоединения к другому берегу, должны мы сделать вид, что хотим вернуться под польский протекторат. Нам надо во что бы то ни стало выиграть время. Как можем мы это сделать? Как только Польша признает Ханенко гетманом, она обратится за помощью к Москве и двинется на нас войной. А как оттянуть это время подальше? Надо сделать вид, что мы сами хотим поддаться Польше, завести переговоры, поднять торговлю за права, а в то же время искать твердого пристанища – другого берега!

– Так, так… ты прав, друже, как и всегда, – заговорил задумчиво Дорошенко. – О, если бы нам удалось нарушить мир Москвы с Польшею, расстроить этот ненавистный договор, тогда… тогда… Но все равно надо искать такое царство, которое приняло бы нас всех… Постой, вели позвать сюда посла Ханенко, – я хочу расспросить его обо всем сам.

Мазепа велел позвать Гордиенко.

XXXI

Дорошенко принял Гордиенко чрезвычайно ласково; расспросив о деле, он богато одарил казака и предложил остаться служить в гетманском войске ротмистром надворной команды. Гордиенко искренно поблагодарил Дорошенко и с большою радостью принял лестное предложение гетмана, заявив только, что ему раньше принятия новой должности надобно будет съездить на Запорожье и там покончить свои дела.

Когда он удалился, Дорошенко снова обратился к Мазепе:

– Ну, друже мой, теперь, пожалуй, пора и тебе отдохнуть с дороги, а завтра обсудим, какие требования послать ляхам; напишем все, рассудим, а там готовься снова в поход, – он улыбнулся и ласково опустил свою руку на плечо Мазепы, но ласка эта не доставила Мазепе радости.

– Как? – произнес Мазепа, чувствуя, что сердце замерло у него в груди. – Ясновельможный гетман хочет, чтобы я отправился послом в Острог?

– Конечно, – отвечал с тою же ласковою улыбкой Дорошенко, – другой такой головы, как ты, друже мой, не найдется ни на правом, ни на левом берегу.

Мазепа сделал над собой невероятное усилие, губы его сжались в самую обворожительную, благодарную улыбку, а в душе между тем поднялась целая буря.

Что делать? Как отклонить намерение Дорошенко отправить его в Острог? Рассказать ему о Галине? Но Мазепа прекрасно понимал, что это было невозможно! А между тем если бы гетман отправил его в Острог, поиски Галины отложились бы на неопределенное время, когда здесь от каждого дня, от каждого часа может зависеть спасение несчастной девушки. Надо было во что бы то ни стало отклонить намерение Дорошенко.

– Спасибо тебе, ясновельможный гетман, за ласковое слово, – произнес вслух Мазепа, – но если ты так уж думаешь обо мне, то дозволь мне ехать в то место, на которое нам надо обратить теперь наибольшее внимание.

– Как? Куда же еще? – изумился Дорошенко.

– Ясновельможный гетмане, – продолжал Мазепа, – только что говорил тебе Гордиенко, а ты и сам хорошо знаешь, что все Запорожье, с Сирко во главе, ежеминутно готово от нас отложиться и пристать к Ханенко. Сам Ханенко в Крыму сговаривает хана выступить с ним против нас. Ты сам, ясновельможный, знаешь, что хан не очень-то слушает султанские приказы, а тем паче, когда мы еще и не соединились с Портой. Вот потому, если Ханенко удастся привлечь на свою сторону Запорожье, и хана, и Польшу, и Москву, тогда, пожалуй, ничего и не останется от Правобережной Украйны. И еще то заметь себе, ясновельможный, что запорожцы шныряют всюду по корчмам, по деревням, по шинкам и возбуждают против нас народ! А потому нам необходимо притянуть на свою сторону Запорожье и Многогрешного, иначе мы останемся, окруженные со всех сторон.

– Это верно, – согласился Дорошенко, – но это дело я могу поручить другому; для этого много хитрости не нужно: прочесть на Запорожье наш договор с султаном, пробраться к Многогрешному, а там в Остроге…

– Нужно тянуть только время, – вставил Мазепа.

– Да, тянуть, но для этого и нужно, друже, разумную голову: тянуть, да не показывать ляхам, что мы только тянем время, а заставить их думать, что с нами можно и до конца дойти, а то ведь они и смотреть на нас не станут, а прямо обратятся к Ханенко. Кроме тебя, друже мой, никто этого не сможет сделать так ловко и умно!

С ужасом заметил Мазепа, что Дорошенко окончательно решил отправить его не на Запорожье, а в Острог. Но на это он решительно не мог согласиться – потерять еще раз возможность спасти Галину, когда сама судьба приходит к нему на помощь? Нет, это было бы уже свыше человеческих сил!

– Поверь, ясновельможный, – заговорил он вслух, стараясь придать своему голосу самый непринужденный, бесстрастный тон, – в Острог или на Запорожье ехать – мне все равно, я потому только и хочу броситься поскорее на Запорожье, что вижу там больше опасности.

Мазепа напомнил Дорошенко о ненависти запорожцев к басурманам, о своевольном и непреклонном характере Сирко и его заклятой ненависти к туркам. Для того, чтобы принудить таких людей пойти на какой-нибудь компромисс, надо употребить много хитрости, ловкости и уменья обходиться с людьми, а у него, Мазепы, есть одно преимущество перед другими послами – то, что Сирко верит в него и благоволит к нему.

– Да и у Многогрешного дело далеко не так просто, как это кажется ясновельможному гетману, а важнее всего то, что с Острогом дело еще терпит, а с Запорожьем ждать нельзя.

Но Дорошенко не слушал уверений Мазепы и стоял на своем. Долго пришлось Мазепе спорить с гетманом, пока наконец Дорошенко согласился на том, что Мазепа выработает с ним сперва статьи, необходимые для послов, отправляемых в Острог, а потом уже отправится сам на Запорожье и к Многогрешному, а возвратившись оттуда в Чигирин, все-таки поедет сам лично в Острог.

Покончив разговор с гетманом и простившись с ним, Мазепа вздохнул наконец с таким облегчением, как будто с плеч его скатилась непомерная тяжесть. Эта временная отсрочка, которая все-таки должна была дней на пять оттянуть отъезд его на Запорожье, пришлась ему сильно не по душе, но все-таки это был лучший исход. Делать нечего, надо подчиниться воле гетмана, а потому Мазепа решил попросить Гордиенко, не ожидая его, отправиться вперед на Запорожье и собрать там под шумок необходимые сведения.

Не откладывая своего намерения, Мазепа отправился к Остапу и попросил Гордиенко к себе на ночлег.

– Ну, брат, погано дело выходит, – обратился Мазепа к Гордиенко, когда тот вошел вслед за ним в покой.

– А что такое?

– Гетман задерживает меня!

– Как так?

– А вот, хотел было совсем меня отправить в Острог, едва удалось уговорить его, что Запорожье теперь важнее для нас, а то и слышать не хотел. Да и то вот требует, чтобы я еще дней пять здесь остался для составления инструкций послам.

– Гм… – произнес в раздумье Гордиенко. – А часу тратить не нужно было бы.

– Вот потому-то я хотел просить тебя, брате, чтобы ты ехал вперед, не дожидаясь меня, и разведал бы там, пока что, среди братчиков, не слыхали они чего про разорение хутора, про Галину, да разом с тем и подготовил бы их к моему приезду.

– Горазд, горазд! – воскликнул весело Гордиенко. – Я и сам хотел было сказать тебе, что нам вместе приезжать на Запорожье как-то не годится. Раз бы они узнали, что я уже поступил на службу к Дорошенко, так не стали бы верить моим словам, а подумали бы, что меня Дорошенко за гроши купил. А так, – Гордиенко усмехнулся и подморгнул Мазепе, – сам знаешь, вернее будет. Так завтра же я и еду, а ты тоже не запаздывай!

– Спасибо, брате! – произнес с чувством Мазепа, сжимая руку своего побратима. – Век не забуду!

– Пустое, не хвали заранее. Тогда будешь говорить, когда дело будет сделано!

До поздней ночи говорили еще приятели о надвигающихся смутных днях, о Дорошенко, о Ханенко, о Галине.

На другой день Гордиенко распрощался с Мазепой, Остапом и Кочубеем и отправился на Запорожье, а Мазепа занялся с Дорошенко составлением инструкций для послов. Решено было поставить Польше самые широкие требования; прежде всего было поставлено требование полной свободы православия и решительного уничтожения унии; православный митрополит, а с ним пять епископов должны были заседать в сенате. В места, где жительствуют казаки, запрещался въезд панам; им дозволялось только получать доход со своих имений. Коронным войскам дозволялось являться в Украйну только по требованию гетмана, и тогда они должны были находиться под его исключительным начальством. Если же король хотел бы потребовать казацкое войско, то должен был прислать указ гетману, и тогда гетман отправлял войска в Польшу, передавая над ними начальство своему наказному гетману. Все решительно, вплоть до устройства школ и академий, было рассмотрено в этих инструкциях, но особенное внимание обратили Дорошенко и Мазепа на ненавистную всем унию; они требовали даже, чтобы самое название унии было уничтожено во всех законах. Конечно, на все эти требования, а особенно на уничтожение унии, поляки не могли согласиться ни в каком случае, так как таким образом они должны были бы отказаться от своей заветной цели уничтожения православия – схизмы, которое они считали ересью и преследование которого они считали за благое дело. С грустью сознавали Дорошенко и Мазепа, что Польша никогда не согласится на подобные условия, но без них нечего было и думать о соединении. Старшина, казачество и весь народ до того ненавидели унию, что не могли даже и слышать этого слова. Несколько раз обращался Дорошенко к Москве с предложением принять Правобережную Украйну под свой протекторат, но в силу Андрусовского договора и мира с поляками – Москва решилась этого не делать, а потому Дорошенко и Мазепа желали употребить всевозможные средства, чтобы заставить Москву поссориться с Польшей и разорвать с нею мир; но пока, защищая свою веру, они думали обращаться к басурманам. Это была ужасная ирония судьбы, но Дорошенко думал, что пока для него не было другого исхода: или соединиться с христианской державою и допустить в своей стране все ужасы унии и насилия католического духовенства, или принять турецкий протекторат и охранить тем свою православную веру. Охранить? Надолго ли? Этот вопрос подымался каждый раз из глубины души гетмана и оставался без ответа… Но во всяком случае теперь, по мнению Дорошенко, не было из чего выбирать, надо было только выиграть время для того, чтобы соединиться с турками. Поэтому Мазепа и Дорошенко решили послать прежде всего еще послов в Острог с требованием заставы, т. е. заложников безопасности казацких послов. Заложниками требовал Дорошенко гнездинского архиепископа и других знатных особ. Без сомнения, поляки ни за что не согласились бы выдать таких заложников, и по этому поводу должна была неминуемо завязаться длинная переписка. Покончив все эти дела, Мазепа получил наконец от гетмана разрешение ехать на Запорожье.

Приготовили дары для кошевого, для старшины запорожской и для всех братчиков, снарядили приличную для посла ассистенцию, и наконец-то в один ясный день Мазепа выехал во главе своего небольшого отряда из Чигирина. Дни стояли уже морозные, но снегу еще не было. Путешествие свое Мазепа совершил без всяких приключений и наконец на десятый день достиг уже Запорожской Сечи. Не доезжая верст пяти до самой Сечи, казаки остановились, оправились, принарядились и двинулись в стройном порядке к берегу Днепра. Долго пришлось им ждать переправы, наконец все эти путевые хлопоты были покончены, и казаки подъехали к земляным укреплениям Предсечья, окружавшего Сечь.

Приблизившись к воротам, один из сопровождавших Мазепу казаков протрубил трижды в рог. Вскоре на башне появился вартовой. После обычных расспросов, кто едет, куда, зачем и откуда, он попросил прибывших подождать у ворот, пока он доложит об их приезде пану кошевому. Но не успел вартовой дойти до куреня кошевого, как весть о прибытии дорошенковских послов распространилась по всему Запорожью. Вскоре все валы, окружавшие Предсечье, покрылись пестрыми группами людей. Со всех сторон послышались приветствия, насмешки, остроты и даже отборная брань.

Спокойно стоял Мазепа под этим перекрестным огнем, чутко прислушиваясь к раздававшимся вокруг него крикам; он хотел при помощи их составить себе правильное понятие о настроении толпы; к сожалению, ему приходилось убедиться, что большинство запорожцев было настроено враждебно. Конечно, раздавались и приветствия, и одобрительные крики, но их заглушали насмешки, остроты и крепкие казацкие выражения.

Но вот ворота распахнулись, и навстречу казакам вышли несколько почтенных запорожцев и объявили, что кошевой атаман просит их пожаловать в Сечь. Мазепа со своим отрядом въехал в Предсечье. Здесь уже было все заполнено массами народа; наблюдатели с валов хлынули вниз и спешили протолкаться поближе к приближавшемуся отряду, шинковые завсегдатаи высыпали из шинков, из куреней, из запорожских кухонь, отовсюду валил народ, взбирался на столбы, кто карабкался на крышу, – так хотелось им повидать Дорошенковых послов; это было интересное явление, нарушившее однообразное течение их жизни.

Мазепе казалось, что от крика и гама, окруживших их со всех сторон, он непременно оглохнет.

– Смотрите, смотрите, панове! Вот бусурманские подданцы идут!

– А что же у вас на прапорах нет полумесяца? Не удостоил еще султан пожаловать, что ли?

– Вот султановы слуги идут!

– Ироды, христопродавцы! А что, потурчились уже со своим гетманом?

– Продали Украйну туркам на поталу? – кричали с одной стороны.

– Да тю на вас, дурни! – отвечали с другой стороны. – Залили очи вы, что ли? Да ведь это наш Мазепа.

– Пришла коза до воза! – выкрикивали раздраженные голоса с разных сторон.

– Молчите вы, дурни безмозглые! Гетман Дорошенко о благе нашем печется, а ваш Ханенко только о своем кошеле.

– Что татарин, что турок – все один бусурман! – перекрикивали их другие.

Медленно подвигался Мазепа со своим отрядом среди этого волнующегося моря; вся толпа следовала за ними. Проезжая мимо одного шинка, Мазепа заметил Гордиенко, окруженного порядочной толпой казаков.

При виде Мазепы казаки и Гордиенко закричали громко:

– Слава гетману Дорошенко, слава!

Многие из толпы подхватили этот крик, но большинство разразилось продолжительными и гневными криками. Это начало не сулило Мазепе доброго конца, но он еще не терял надежды.

Наконец отряд достиг самой Сечи и выехал на майдан. Это была большая, круглая площадь, окруженная рядом небольших мазаных хат – куреней, в которых помещались запорожцы. Обитатели каждого куреня назывались по имени куренного атамана. Курень кошевого атамана отличался от других куреней только размерами.

Когда отряд Мазепы остановился посреди майдана, провожавшие его запорожцы указали спутникам Мазепы предназначенный для них курень, самому же Мазепе отвели отдельное помещение. Хата, куда ввели Мазепу, отличалась удивительной простотой: белые, чисто вымазанные стены, деревянные лавы, грубый деревянный стол, икона на стене. Отворив перед Мазепой двери, запорожец удалился, и Мазепа остался совершенно один. Из окна еще доносился в хату шум толпы, но крики уже утихали, толпа быстро редела, и вскоре на площади не осталось никого, кроме нескольких запорожцев. Множество дум, тревог и сомнений копошилось в голове Мазепы, но, утомленный дорогой, он чувствовал прежде всего потребность отдохнуть; с грустью взглянул он на кучу кож конских, брошенную в углу, и хотел было уже улечься на ней, – когда двери отворились, и вошедший в них запорожец объявил Мазепе, что пан кошевой атаман, Иван Сирко, просит его к себе. Приглашение это заставило сильно забиться сердце Мазепы, ему предстояла решительная битва, он знал, что голос Сирко имеет подавляющее влияние на решение всего Запорожья, но знал и то, что Сирко – самый завзятый враг турок, – а все-таки надежда покорить Сирко доводами своей логики не оставляла его.

Битва должна была быть страшная и роковая, и, как у воина перед битвой, сердце его замерло на минуту в груди, но, овладевши своим волнением, Мазепа смело тряхнул головой и последовал за посланцем.

Проводив Мазепу к дверям хаты кошевого, посланец произнес коротко:

– От тут! – и отошел в сторону.

XXXII

Мазепа толкнул дверь и вошел в хату. В хате было уже темновато. Сирко сидел подле стола, лицо его было сумрачно, длинные, слегка тронутые сединой усы спускались на грудь; видно было, что он готовится встретить суровой речью гетманского посла, но при виде Мазепы лицо его сразу прояснилось.

– Здоров будь, пане атамане! – произнес Мазепа, кланяясь.

– Здоров, здоров! – отвечал приветливо Сирко. – Так это ты? Мазепа? А я и не знал, кого прислал ко мне Дорошенко. Ну, садись же, давно мы с тобой не видались. Го, го! – Сирко вздохнул. – Много времени уплыло, да мало принесло. А ты, я слышал, генеральным писарем стал, в гору идешь?

– Спасибо Богу, потрохы! – отвечал Мазепа. – Да не в том дело, теперь ведь, чем выше в гору идешь, тем больше горя кругом себя видишь. А как же ты, пане атамане, поживаешь?

При этом вопросе Сирко нахмурился.

– Как поживаю, спрашиваешь? – произнес он угрюмо. – Да можно ли теперь хорошо поживать? Вот о том только и помышляю, как бы Украйну от татарской неволи спасти.

– От неволи? От какой неволи, батьку? – изумился Мазепа.

Сирко поднял глаза.

– Слушай, Мазепа, – заговорил он суровым, отрывистым тоном. – Я простой казак, хитрить не люблю и не умею, говорю то, что думаю. Вот слушай правду: не так думал я встретить посла от Дорошенко, а как увидал тебя, обрадовался, – помни, тебе обрадовался, потому что ты мне тогда еще давно по душе пришелся, а что до дела, так скажу тебе прямо: напрасно Дорошенко присылает тебя ко мне; не последую я никогда его советам; нам известно, что вы уже поддались басурманам, и мы будем против этого стоять всей душой; будем трудиться, голов своих не пожалеем, и или вырвем Украйну из турецкой неволи, или сами поляжем до одного.

– А если гетман не поддавался басурману, а если ты, пане атамане, даром на гетмана горы вернешь? Что тогда? – произнес вопросительно Мазепа.

При этих словах Сирко вспыхнул:

– Как? Разве вы не посылали послов в Турцию, разве не было у вас рады на Росаве, разве не присылал вам грамоту султан?

– Посылали в Турцию, была и рада, и грамоту присылал нам султан, – все это так, только в неволю басурманскую Украйну никто не отдавал. Не любишь ты, пане атамане, хитрить, а хитрых людей слушаешь, которые только хотят мутить в Украйне и в мутной воде рыбину ловить.

Сирко хотел было возразить что-то, но Мазепа продолжал дальше:

– Нет, постой, пане атамане, выслушай меня: давно уже мы слышим, что враги отчизны распространяют кругом вести о том, что будто бы мы отдались в подданство Турции, для того, чтобы смущать и подымать против нас народ. Вот потому-то гетман и прислал со мной грамоту султана, чтобы я показал ее тебе и всем запорожцам.

– Она с тобой? – произнес живо Сирко.

– Да, со мной, – отвечал Мазепа, – выслушай ее и уверься в том, что сообщение о нашем подданстве было ложью и клеветой.

Мазепа достал толстый, сложенный пакет, развернул его и принялся читать Сирко вслух перевод грамоты султанской. Угрюмо и сумрачно, подергивая свой длинный ус, слушал его Стирко. Несмотря на то, что в грамоте не говорилось о подданстве, а упоминалось только о том, что булава и бунчук посланы Дорошенко в знак приятельства и страх врагам, султан не требует с Украйны никаких податей и поборов, а только за свою защиту требует, чтобы войско казацкое являлось по первому его зову, – Сирко, видимо, остался недоволен договором.

– Хан крымский со своим войском и Петр Дорошенко с Запорожским Войском – пусть оба меж собой крепкое братство имеют, – произнес вслух Мазепа, но Сирко не дал ему закончить.

– А не дождется он, турецкая собака, видеть этого, чтобы Запорожское Войско с крымским ханом браталось, – вскрикнул он, гневно ударяя кулаком по столу, и поднялся с места, – пусть гетман Дорошенко братается с ханом, коли ему того захотелось, а Войско Запорожское не побратается с ним никогда! Да, никогда, никогда, говорю тебе; так и передай и самому гетману, и самому султану!

Лицо Сирко от гнева покрылось багровой краской, глаза засверкали.

– Пане атамане, – перебил его Мазепа, – не о братстве идет речь, – что там спорить о словах, – а о том, чтобы охранить Украйну от набегов татар, из-за этого и должны мы были войти в разговор с султаном.

– Сабля казацкая, а не дружба с татарами обороняла до сих пор Украйну от басурманов, – продолжал горячо Сирко, – или вы думаете, что бумага ваша вернее этой крепости! – воскликнул он громко и ударил себя по груди. – Сжечь, истоптать, изрубить эту бумагу может всякий султан, а сердца казацкого изменить не может никто. На то Господь Бог и Запорожье здесь поставил, чтобы оно своим мечом охраняло святой крест, а вы, забывши завет Божий, пошли искать ласки у басурмана, так не надейтесь же на нас!

– Не забыли мы о нашем славном Запорожье, – возразил Мазепа, – забыл ты, пане атамане, что не одни теперь у нас враги татары, а чтобы биться со всеми ими, ни нашей, ни вашей силы недостаточно, найпаче, если ей приходится делиться на несколько частей. Потому-то мы и задумали на время учинить згоду с султаном, чтобы таким образом защитить себя от татар и направить свои силы в другую сторону. Сам знаешь, какое время: снизу дым глаза ест, а сверху каплет. Надо искать у кого-нибудь защиты!

– Ищите ее у христианских держав, – произнес запальчиво Сирко.

– У каких? – вскрикнул живо Мазепа. – У тех, что соединились Андрусовским договором? Ха, ха! Да разве ты сам не знаешь, пане атамане, не обращались мы к Москве, чтобы она приняла нас и соединила разорванную Украйну? Но ведь она не хочет ни за что теперь нарушать мира с ляхами, а Польша! – Мазепа махнул рукой. – Вспомни только панское иго, вспомни унию – и тогда суди сам, можно ли нам оставаться в подданстве у нее. Ох, ох! В том-то и горе наше, что для защиты своей веры должны мы обращаться к невере.

– А невера защитит? – вскрикнул горячо Сирко. – Лучше уж в двух разорванных частях существовать, чем всем соединиться для того, чтобы пойти на погибель к басурманам.

– А будет ли долго существовать разорванная на три куска Украйна? – произнес с горькой иронией в голосе Мазепа. – На, смотри, теперь мы обратились к ляхам, скрепя сердце, забывши давнюю вражду, обратились мы к ним…

– Как? Разве вы послали послов к ляхам? – перебил его живо Сирко.

– Да, послали и вручили им инструкции и этот договор, хочешь послушать?

– Читай, читай!

Мазепа начал читать Сирко проект договора с поляками; во время чтения Сирко одобрительно качал головой, видно было, что он вполне одобрял все требования Дорошенко. Наконец Мазепа окончил чтение и сложил бумагу.

– А если ляхи на эти пункты не согласятся, – обратился он к Сирко, – скажи сам, можно ли на других условиях подписать с ними договор?

Сирко молчал.

– Можем ли мы опять впустить панов в Украйну, отдать им в рабство народ? – продолжал Мазепа. – Можем ли мы допустить, чтобы уния снова утвердилась в нашей стороне?

– Нет, нет! не будет того никогда! – воскликнул гневно Сирко и ударил кулаком по столу.

– А если нет, – продолжал мягко Мазепа, – то скажи мне, что делать тогда, когда ляхи не согласятся принять нас на таких условиях?

Сирко бросил на него исподлобья насмешливый и злобный взгляд.

– Тогда идти к туркам, под басурманскую защиту, – произнес он едко, – это ты хочешь сказать? О, слепцы, слепцы! Неужели вы думаете, что басурманы станут защищать нашу веру? Да они только манят вас для того, чтобы всех затянуть и всех сразу проглотить.

– Ох, батьку атамане, – вздохнул Мазепа, – да разве ты думаешь, что своя охота ведет нас к басурману? Не грызет ли и нас то же, что и тебя, что у басурман должны искать опоры?.. Да что поделаешь, нужда переменяет закон. Мы с Дорошенко верим только в свою властную силу, в свою хату, в свою правду, но для того, чтобы сохранить ее, нам надо искать теперь у кого-нибудь на время помощи и защиты? Но у кого? Укажи? Затем я и приехал, чтобы порадиться с тобой и с честным товарыством о том, что делать, когда ляхи откажутся утвердить наши условия. У кого искать тогда помощи и защиты?

Сирко нахмурился.

– Только не у басурман, – произнес он сквозь зубы, и голос его прозвучал такой упорной, непримиримой ненавистью, которая ясно свидетельствовала, что никакие доводы не в состоянии будут убедить его. – Не у басурман! – воскликнул он громко, быстро поднялся с места и заговорил отрывисто, возбужденно: – Не может быть у Запорожья мира с татарвой, не может! Не может! А если вы вздумали мириться с ними, так разрушайте же и нашу Сечь – не нужна она! По шапке нас, старых дурней! Ха, ха! Новые люди на Украйне народились! Новые звычаи пошли!

– Постой, постой, батьку! – постарался остановить его Мазепа. – Дай высказать все, выслушай меня! И ты и мы печемся о благе несчастной, заплаканной неньки, отчего же нам не соединить руки и не идти вместе к одной цели? Ты знаешь гетмана Дорошенко, он может ошибиться, – несть–бо человек, аще жив будет и не согрешит, – но сердцем он больше всего предан отчизне; не из-за корысти, не из-за булавы хлопочет он, выслушай же меня, помоги нам и словом и рукою в эту тяжкую годину.

Слова Мазепы, произнесенные искренним тоном, казалось, слегка утишили вспышку Сирко.

– Я верю Дорошенко, – произнес он отрывисто, – ты знаешь, я сам не раз выручал его, на все согласен идти с ним, но эти басурманы!.. – Сирко заскрежетал зубами и вскрикнул снова: – Не верю им, не верю!

– На время, пане атамане, только на время! – подхватил Мазепа. – Ты говоришь, что если мы заключим мир с басурманами, то Запорожье уже не нужно, – наоборот, для этого мира и нужно, чтобы наше славное Запорожье крепло и росло; только тот мир и крепок, за которым стоит отточенный меч. Да ведь не только от одних турок должно защищать нас Запорожье, а и от всех других врагов, а их у нас, – Мазепа вздохнул и махнул рукой, – больше, чем звезд на небе. Поэтому-то и надо нам прежде всего соединить нашу Украйну и вернуть наше Запорожье, – наше расшматованное сердце. – И Мазепа заговорил о задуманном Дорошенко плане соединения Украйны, о том, что Многогрешный готов соединиться с Дорошенко и стоять заодно, о том, что они задумали употребить все усилия, чтобы рассорить Москву с Польшей и заставить ее нарушить Андрусовский договор. – И если этот план им удастся, тогда они пойдут под московскую руку, если же нет, то придется на время поддаться Турции; да, это последнее, пожалуй, будет вернее, потому что от нее со временем легче будет отделаться.

Мазепа говорил с редким воодушевлением. Молча слушал его Сирко, расхаживая из угла в угол; хотя он не давал ответа, но видно было, что обаятельная речь Мазепы производила на него неотразимое впечатление. Сурово сжатые брови его разгладились, сумрачные морщины сбежали с лица, гневные глаза глядели теперь мягко и задумчиво.

– Разумная у тебя голова, пане, – произнес он наконец, останавливаясь подле Мазепы и опуская ему ласково руку на плечо. – Будет с тебя когда-то великая слава Украйне, только не поддавайся на басурманскую прелесть, не заведи своего края в тяжкую неволю. Ты моложе нас, будешь жить, когда нас уже не станет, и высоко подымешься, только помни всегда о нашем казачестве, о нашем бедном люде – помни, Мазепа: кому много дано, с того много и взыщется.

Эти пророческие слова заставили дрогнуть сердце Мазепы.

– Спасибо тебе, батьку, на добром слове, – произнес он прочувствованно. – Только хвалишь ты меня больше, чем того моя голова заслужила.

– Нет, друже, я не льщу, да и зачем мне льстить, – ответил Сирко, – помнишь, еще тогда у Сыча я заметил тебя и говорил тебе те же слова.

Переход к Сычу чрезвычайно обрадовал Мазепу.

– У Сыча? – повторил он поспешно. – А что, пане атамане, не слыхал ты о нем ничего?

– Нет, – произнес Сирко, садясь за стол, – все горе, да хлопоты, да тревоги, с того часу и не заезжал на хутор.

– Как? – изумился Мазепа. – Так ты и не знаешь, что хутор весь разграблен, сожжен, что Сыч и все хуторяне убиты, а Галина или замучена, или продана в турецкий гарем?

Сирко невольно отшатнулся от Мазепы.

– Что ты говоришь? – произнес он, словно не понимая его слов. – Убиты, сожжены… Когда? Кем?

Мазепа передал Сирко все, что знал о несчастии, постигшем Сыча. Этот рассказ произвел глубокое впечатление на Сирко. Он долго не хотел верить этому сообщению, но когда Мазепа сказал, что сам был там на хуторе и видел страшное пепелище и ободранные волками скелеты, Сирко должен был убедиться в ужасной истине. Мазепа рассказал ему, как он целый год разыскивал и в Крыму, и в Турции Галину, как порешил наконец, что она убита, и вдруг неожиданно перед ним открылся снова ее след.

– Ты помнишь, батьку атамане, что Сыч спас меня от лютой смерти, приютил и выходил, – окончил он. – И я, узнав о несчастии, постигшем его, поклялся себе или отыскать его Галину, или хоть отомстить ее убийцам. Для того и хотел просить у тебя помощи.

– Все, что хочешь, я сам полечу с тобой покарать напастников, – вскрикнул Сирко, – только где и кого будешь ты искать?

Мазепа рассказал Сирко о неожиданной находке в Богуславе перстня, который он подарил Галине, и о том, что на основании этого кольца он предполагает, что Галину украл никто иной, как один из запорожцев, сопровождавших Сирко во время его пребывания у Сыча.

Сначала Сирко отвергнул с негодованием эту мысль, но, выслушав все доводы Мазепы, невольно поддался им.

– Я завтра же узнаю обо всем, – произнес он сурово, – и не будет той кары, которую я не придумал бы для изверга, нарушившего и божеский, и наш запорожский закон.

– Стой, батьку, – остановил его Мазепа, – так, прямо, сгоряча, не действуй, потому что, если напастник дознается, что нам уже известен наезд на хутор, он может легко укрыться от нас, и мы не найдем его никогда. Постарайся, если можешь, вспомнить, кто был тогда с тобою на хуторе, а тогда и разведаем, кто из этих казаков был все время на Сечи, кто отлучался с товарищами без войсковой потребы, кто проживает или проживал в зимовнике.