Текст книги "Автограф"
Автор книги: Михаил Коршунов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Но Артему хотелось быть сейчас вне всего – перед ним ничем не занятое пространство. Впервые, может быть, в жизни.
Тамара по ночам продолжала читать рукопись. В романе по-прежнему была молодость Артема – институт, директор института с ласковым прозвищем Бабуся, руководители семинаров. Паустовский, Федин, Михаил Светлов – «вечный подданный поэзии», который однажды весело сказал: «Я взял и умер. Чем бы мне заняться?» Была гибель в уличной катастрофе поэта Недогонова, приезд Александра Фадеева на выпускной вечер:
«В ворота института медленно въехал черный «ЗИС». Впереди с шофером сидел Фадеев. Мы его ждали и встретили в воротах. Он тут же велел шоферу остановиться и вышел из машины к нам».
Его слова напутствия, вручение дипломов. А потом, через несколько лет в Подмосковье, в Переделкине, его трагическая гибель.
Артем описал один из зимних семинаров. Погас в институте свет, и занимались при керосиновой лампе. Читал рассказ Кривенко. Рассказ был о любви и звучал при керосиновой лампе тихо и печально. «Помню фразу из Кривенко, – отметил Артем: «А море было – взгляд в спину». Паустовский курил папиросу, слушал Кривенко, глядел на лампу. Очки лежали на столе, и в них отражалось пламя лампы и делало очки странно, пристально живыми. Артем описал семинар с точнейшими деталями – все в манере Паустовского, специально, очевидно. И главное, лицо Паустовского – тихое и печальное. Константина Георгиевича еще не мучила болезнь, творческие и физические его силы были в расцвете, но вот какая-то грусть уже завладела им.
Любой вид искусства, а литература в особенности, очень часто разводит людей. Константин Георгиевич был последним романтиком, классически честным и светло верующим в литературу.
«Если у тебя умер друг, – писал дальше Артем, – то это умер друг. А если ты разошелся с другом, то приобрел врага и при этом безвозвратно потерял что-то в себе самом, потому что в нас все замкнуто. Теперь ты и он будете занимать противоположные позиции, не найдете, на чем объединиться. Если только у одного из двоих недостанет воли пойти навстречу другому. Дружбу надо спасать, если она гибнет. Силен тот, кто ее спасает. Времени в жизни на объединение иногда не остается. Не остается времени и на воспоминания – все захватывает «бытие и долженствование».
И сразу, через отточие, переход:
«По-вечернему тихо, задумчиво в большом сером, лаконичном, как шинель, доме, который протянулся от моста до моста, играла скрипка. Неподалеку от дома золотилась роща кремлевских куполов во главе с белым стволом Ивана Великого. По Москве-реке плыл маленькой прозрачной верандочкой речной трамвайчик, а по Большому Каменному мосту мчал обычный трамвай, покачиваясь на рельсах, как на настоящих волнах.
Москва. Тридцатые годы. Осень. Желтая прохлада.
Скрипка играла в первом дворе дома. Всего дворов было три: первый – у Москвы-реки, второй – средний и третий – вплотную у кинотеатра «Ударник», где начинался Малый Каменный мост, через водоотводной канал. Так что дом – от моста и до моста, охваченный ветрами, речной водой и предысторией: на площади, бывшей Болотной, где теперь стоит дом, в XVIII веке казнили Пугачева и его ближайших сподвижников.
Человек, который иногда вечерами играл на скрипке, носил форму командарма. Это значило: на петлицах четыре ромба. Потом он надел форму маршала: это значило, на петлицах большие золотые звезды. Однажды при мне он вышел из подъезда в военной форме, и при этом у него в руке был футляр со скрипкой. Открыл дверцу автомобиля, положил на сиденье скрипку, сел сам. Маршал и скрипка. Да, такое было. О чем играл маршал в те вечерние часы? Я теперь где-то прочитал: скрипка – одинокая линия за горизонт.
Но иногда дворы охватывал звук, казавшийся нам, ребятам, очень опасным, диким. Это была снеготаялка – в нее сбрасывали снег, и вот тогда и раздавалось свирепое клокотание. Мы с ребятами смотрели в черный провал. Валил пар. Мы не любили снеготаялку.
Сейчас в НАШЕМ ДОМЕ капитальный ремонт», —
Тамара обратила внимание на выделенность слов НАШ ДОМ… Что же получается – дом для Артема всегда оставался там?.. Не здесь? И она, волнуясь, продолжала чтение.
«Многие подъезды в НАШЕМ ДОМЕ стоят пустые, оголенные, как деревья осенью. Сняты с квартир номера, выбиты стекла. Все обезличено. Ремонт. В разломах видно живое тело дома – красное. Впервые я увидел красный кирпич тоже в разломе, когда в августе 1941 года в дом попала первая фугасная бомба. Сыпались на него и зажигалки, как они сыпались и на всю Москву. На крыше стояли спаренные зенитные пулеметы; на двух мостах – зенитные орудия. Когда на крыше стреляли пулеметы, а на мостах били орудия, то возникало ощущение, что дом – на болоте: его зыбило, потряхивало. Мы понимали: немецкие бомбардировщики метили прежде всего в Кремль, а наш дом – рядом. А значит, мы тоже на переднем рубеже сражения. Высокий гул бомбардировщиков, и вот они в свете прожекторов уже над нами, кажется, прямо над домом. Война, в которую мы отсюда уйдем. Снеготаялка заасфальтирована, нет ее, но есть теперь война.
В тридцатых годах на лестничных площадках дома висели аварийные фонари: в них были свечи и коробки спичек. Недавно среди строительного мусора я обнаружил такой фонарь».
Когда же Артем побывал в доме? Ездил не только в Тарусу, ходил в Лаврушинский переулок, а улица Серафимовича ведь рядом. Ходил за воспоминаниями. Конечно, наверное, тогда… И Тамара продолжала читать. Сейчас будет что-нибудь о той части жизни Артема, о которой Тамара, как теперь выясняется, мало чего знала. Тамара от все возрастающего волнения потеряла в рукописи строку. Нашла. Вот… о фонаре.
«Как ему удалось сохраниться? Поднял фонарь и пошел с ним не спеша по дворам, где мы до отчаяния катались на велосипедах, бегали, играли в «казаки-разбойники», дрались на самодельных шпагах, осваивали новинку – регби, и этот мяч-дыня потряс тогда наше воображение. Влюблялись, падали и поднимались на своей юношеской дороге, а в войну дежурили – следили за порядком в наших дворах, гасили зажигательные бомбы. Рабочие не понимали, зачем мне нужен фонарь. А я продолжал свой медленный обход давно уже опустевших подъездов.
Где вы, птицы детства? Если бы вы возвращались!..»
И глава оборвалась. Кончилась. Будто осталась недописанной. Больше ничего о доме, подъездах, ребятах, о войне.
Тамара начала читать следующую главу, в которой Артем заговорил о себе, но вдруг как о несостоявшемся писателе. Тамара обомлела.
«У меня не было темы, своего развития; я фиксировал все наглядно определившееся, – писал Артем. – Я иллюстратор, толкователь. Толкую давно истолкованное. У меня вариации на тему – вот чем я занимаюсь. Можно и так определить. Вариации – комплимент. Точное слово – иллюстратор. Мастер наглядных пособий! Недавно прочитал очень верное соображение, что в литературе полно людей, которым, в сущности, сказать нечего, но которые сильны своей потребностью писать, и что талант – привычка, которую эти люди усваивают. На одной из читательских конференций я видел, как подобные писатели легко и просто оставляли свои автографы на книгах Толстого, Гоголя, Чехова, Есенина. Книги им протягивали из зала. Чем я лучше подобных писателей? Только тем, что еще не расписался ни на одном из литературных памятников?»
Тамара была потрясена. Вспомнила, как она в вечернем платье, специально сшитом в ателье по такому случаю, сидит в зале. Артем находится на высокой красивой сцене и получает Золотую медаль и диплом лауреата. Звучат аплодисменты, кто-то протягивает Тамаре цветы. Поздравления. Киносъемка, телевидение, множество телеграмм, портреты в газетах, двухтомник в Гослитиздате. Сколько телефонных звонков! Это же все было. Было!
Тамара читала:
«Я пишу то, что мне доступно, к чему я, по-видимому, предназначен. Но я пишу с удовольствием, искренне. Это меня в какой-то степени оправдывает. Так думаю, надеюсь».
Книга странная, неуравновешенная, несобранная. Первое впечатление от первых глав? Возможно. Тамара никак не могла отделаться от чувств, что к роману «Метрика» она как никогда причастна. Прямых доказательств не было, но вот уйти от подобного чувства Тамара не могла.
Тамара Дмитриевна встала, шумно потерла ладонями плечи. Привычка. Так она снимала внутреннюю дрожь. Геля скорее бы вернулась. Что у нее в театре? Тамара пошла в Гелину комнату: рядом с зеркалом – афишка на месяц. Геля придет поздно и усталая: сегодня Шекспир. Утром не меньше двадцати минут занималась у балетного станка. Тамара подошла к станку, взялась рукой за тонкую жердь, легко присела и поднялась.
Женщина и театр – лучшего сочетания Тамара не знала. Женщина рождена для театра, если она, конечно, настоящая, знающая себе цену женщина. Такой она хотела видеть дочь. В нее был вложен капитал в прямом и в переносном смысле слова. Тамара хотела отдачи – счастья для дочери.
Позвонить в театр и попросить Рюрика, чтобы проводил Гелю? Не надо. Рюрик наполнит дом противоестественным шумом. Она все-таки с трудом переносит Рюрика. Тамара нуждалась в дочери, но лучше бы без Рюрика.
Вчера к Тамаре заезжали Лева с Наташей.
– Как выглядит Артем? Каким ты его нашла в последний раз? – спросила Тамара Наташу.
– Он нас всех любит.
– Он перестал улыбаться, – возразила Тамара. – Ты заметила?
– Заметила. Ну и что?
– Я никогда не видела его таким.
– Не надо его трогать, – сказал Лева. – Он сам. Он мужественный человек.
– Лева, вы столько лет вместе, скажи – он изменился? Не внешне. – Тамара смотрела на Леву, стараясь не пропустить ни малейшего оттенка в его лице, когда он будет отвечать.
– Он другой.
– Да, – кивнула Тамара.
– Хочу его понять. Он молчит. Дело не только в болезни.
– Мне страшно, что он молчит, Лева. – Хотела спросить еще, что он знает о новой рукописи Артема, но воздержалась.
– Когда Артем поправится, я ему скажу, кто он такой, – улыбнулась Наташа.
– Кто же он? – спросила Тамара.
– Немножечко зануда. И это прежде всего.
– Ты серьезно?
– Конечно.
– И ты сможешь это ему сказать?
– Смогу. Он меня любит, и я его люблю.
Тамаре хотелось поверить, что Артем стал немножечко занудой. И это прежде всего. И тогда ничего страшного.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Леня сидел в редакции. Он был один. Зина заболела, и стул, отодвинутый от зачехленной машинки, подчеркивал Ленино одиночество. Леня читал рукописи, готовил их в набор. Рядом лежали «собаки»: сопроводительные бланки, которые приклеивают к рукописям для сдачи в типографию, в набор. Почему-то эти бланки в редакциях называются «собаками».
В комнату ворвался Рюрик. Как есть – собака.
– Что ты знаешь о Волкове?
– Ты пришел за кого-нибудь просить? – робко спросил Леня.
Рюрик повернулся к Геле, которая вошла в комнату вслед за ним.
– Полюбуйся на твоего одноклассничка. – Потом вытащил откуда-то из своей блузы книгу. – Я пришел говорить об отце русского театра.
– О ком?
– Я тебе процитировал Белинского.
Леня удивленно посмотрел на Рюрика.
– Фонвизин называл Волкова мужем глубокого разума. Фонвизина знаешь?
– Припоминаю. Но при чем тут я? Что требует твое величество от нашего смирения?
– Будешь писать пьесу, – сказал Рюрик, как отрезал.
– Ты что?
– Значит, пишешь пьесу. Социальный заказ.
– Ты серьезно?
– Молчи и слушай, разбойник.
Рюрик в редакции – это пострашнее, чем Ситников и Лощин, вместе взятые.
– Какая концовка вырисовывается у спектакля! Карнавал! Первый народный театр на улицах старой Москвы! – Рюрик схватил Леню, приподнял его. – Напиши мне роль Федора Волкова!
– Голубчики… Братцы… – Леня слабо покачивался в руках Рюрика. – Что вы надумали?
– Хочешь скукой жизнь растянуть? Жемчуг в речке выращивать? – Рюрик с силой посадил Леню на место. – Не выйдет!
– Какой жемчуг?
– Я почем знаю! Ну да, у тебя большая семья, нет времени. Семеро по лавкам.
– А я пожалуюсь вашему Илье Гавриловичу.
– Репетируем вне рабочего времени. За свой счет. Государству в карман не лезем.
– Никогда не писал пьес. Вы понимаете? Я скромный госслужащий.
– Не-а. Ты золотое перо королевства. Это я тебе как величество.
– Ленечка, миленький. – Геля подсела к Лене на край стула, нежно потрепала ему волосы. – Попытайся. Может быть, у тебя есть чувство пьесы, волшебства.
Леня повернулся и смотрел на Гелю, сидящую вплотную к нему. Геля нравилась Лене всегда. Еще в школе.
– Зритель тебе поверит, не сомневаюсь. – Геля улыбнулась.
– Мешаешь разговаривать с автором. Расслабляешь, – сказал Рюрик.
Геля перешла к стулу Зины Катаниной, села на него.
– Здесь не мешаю?
Рюрик не обратил внимания на ее слова. Он раскрыл книгу и начал читать голосом продавца-зазывалы; он уже погрузился в будущий спектакль.
– «Продаются театральные украшения, принадлежащие директору немецких комедиантов Ягану Куншту, – дворец с великолепными садами, полторы дюжины облаков, два снега из белой оверенской бумаги. Три бутылки молнии. Ящик с черным париком, с пробками сожженными и с прочими принадлежностями для составления физиономий смертоубийцы». А, вот! Вот! Леонид! Наиглавнейшее у немца. «Пять аршин жестяных цепей, которых звук удивительно приятен, ибо он исторгает источник слез из глаз чувствительных зрителей». А?! – Рюрик подошел к Лене. – После звона жестяных цепей ты, Леонид, выйдешь на сцену на премьере и будешь со мной обниматься, потому что постановщиком спектакля буду тоже я. Перестанешь торчать на наших спектаклях как сотрудник газеты. Будешь сидеть в качестве драматурга в директорской ложе вместе с Зинаидой, а потом в директорском кабинете пить совершенно свежий боржомский напиток вместе с Ильей Гавриловичем Снисаревским. Какие перспективы перед клерком! – Рюрик поднял руку.. – Между прочим, тут написано, – и он опять раскрыл книгу, – что Куншт продавал еще и виселицу.
Леня демонстративно заткнул уши.
Рюрик вспрыгнул на письменный стол и начал раскачивать лампу, которая свисала с потолка.
– Полдюжины облаков! – вопил он. – Три бутылки молнии.
В дверях появился удивленный заведующий отделом литературы. Рюрик остановил раскачивающийся абажур и принялся спокойно выкручивать лампочку. Заведующему отделом объяснил:
– У товарища перегорела лампочка.
Заведующий закрыл дверь, ушел.
– Вечером встречаемся в «Хижине» дяди Саши, – сказал Рюрик, спрыгивая со стола.
Леня молчал.
– Ты оглох?
– От твоего величества.
Леня и Рюрик имели в баре персональные места. Таня Апряткина накрывала им в подсобке.
Леня, Рюрик и Геля сидели в подсобке, пили кофе с берлинским печеньем. Разговаривали без крика, спокойно, во всяком случае.
– Чего навалились?
– Ты не наваливаешься, если что-то нужно для твоей газеты?
– Газете, но не мне. Я же работаю в газете.
– А я работаю в театре, – настаивал Рюрик, – значит – для театра. Тоже для народа.
– Давайте загадаем, кто первым войдет, ему и закажите. Как в сказке.
– Молчи. Кто заставил Сашу написать о вине?
– Для газеты, я же говорю.
– Нет, ты скажи – заставил? Позвать Сашу, спросить у него?
– Не надо. Заставил.
Леня заставил Сашу Нифонтова выступить в газете с беседами, как надо понимать вино, чтобы оно было другом и праздником, а не врагом и горем. Газета провела разговор под рубрикой «Культура вина». Поделился Саша мыслями о профессии бармена, почему он бармен.
– Леня, – сказала Геля, – уступи Рюрику. Согласись. Мы тебе поможем. Серьезно. Я сама с тобой еще поговорю. Ленечка, ну!
Вскоре Геля уехала навещать отца, – в клинике дежурил Володя Званцев и он мог ее пропустить вечером, а Рюрик и не собирался отпускать от себя Леню.
– Обещаешь?
– Я подумаю.
– Подумай. Оч. хор.
– Рюрь, возьми Ситникова.
– Он малость без мозгов. У него семь за восемь заехало.
– Он мне десять рублей должен. Пусть отработает.
– Ты с ним и барахтайся. Мне лично хлам не нужен.
– Пригласи Астахова.
– Зачем? Мне нужен молодой и талантливый.
– Астахов, по-твоему…
– Талантливый, но не молодой. К сожалению. А вообще мужичок что надо.
– Я молодой, но я не талантливый.
– Ты испытывал?
– Что?
– Свой талант.
– Надо быть уверенным, что обладаешь им.
– Талант – это наивность, а ты наивен.
– Талантлив ты, а ты не наивен.
– Я умный. Не путай. И от меня спрячешься только на небесах. От моей круглой головы.
Таня Апряткина, которая уже несколько раз подходила к их столику, приносила еще кофе, убирала посуду, сочувственно смотрела теперь на Леню. Что такое Рюрик – знали все. Вокруг Рюрика всегда генерируется силовое поле.
В конце концов Леня вырвался от Рюрика.
Спрятался у себя в квартире и велел матери не подзывать к телефону, если будет звонить Рюрик. Чистый самообман: от Рюрика не спрячешься даже на небесах. От его круглой головы.
Федор Волков сутками добирался из Ярославля до Москвы. Леня на электричке из Москвы до Ярославля добрался за три часа. В Ярославль он попал впервые. Приехал в субботу, с тем чтобы в воскресенье вечером уехать и в понедельник, как всегда, выйти на работу. Не узнал бы Рюрик, где он был. Леня боялся новых натисков. Геле он уступит, всегда. А Рюрик измучает, не даст покоя. Отсрочка недолгая, но все же. Леня мог сосредоточиться. Леня в Ярославле для того, чтобы ощутить прошлое в истинных деталях.
Леня уже располагал сочинениями Ломоносова, Сумарокова – современников Волкова; была у него книга академика Тихонравова. Петя-вертолет достал по цене вполне приемлемой. Когда Леня его поблагодарил, Петя обиделся.
– Что я, не человек? – И ушел, припадая на одну ногу и размахивая руками. Кто он все-таки – накопитель, желающий как-то оправдаться, или в чем-то несчастный парень, лишенный друзей и через книги желающий удержать кого-то около себя?
Леня хотел побродить по городу, где провел юность Волков, увидеть дом, где он жил, театр, который построил по собственным чертежам. Волков был архитектором, строителем, художественным руководителем, актером, литературным переводчиком.
Леня стоял перед домом Федора Волкова, каменным, с парадной дверью, выходящей на улицу. Крыльцо дома в снегу и навес над крыльцом, железный, с мелким сквозным рисунком, тоже в снегу. Длинный ряд сосулек сделал крыльцо легким и прозрачным и вместе с нетронутым снегом на железном навесе каким-то неподвижным, неизменчивым во времени. Леня зашел и в маленькую церковь, в музей. Дежурная, когда узнала, что Леню интересует Волков, сняла канатик ограждения и подвела к дверям алтаря, чтобы Леня смог их разглядеть как следует. Двери были резные и расписаны. Их делал Волков – вырезал, расписал. Убранство алтаря было похоже на сцену. Сквозь верхние окна светило зимнее солнце. Хотелось встать и стоять под потоками солнца с поднятой к куполу головой. Было тихо, как в театре, когда ушли зрители. Волков всюду привносил настроение театра, его архитектуру; не только внешнее, но и внутреннее содержание. Даже в церкви: иконы, алтарь, фрески – декорация к древним общечеловеческим трагедиям.
В Ярославле до сих пор сохранились посады того времени, коморы, флигели, торговые ряды, церкви, храмы да и собственно театр Волкова. Леня представлял Россию тех времен – зимние тракты, запах дров и соломы, бренчание воротных запоров, загульные песни купцов, мутные огни в промерзших окнах, заиндевевшие решетки торговых рядов, окрики стражи, рассыпанный по булыжнику конский навоз, дуплистые ясени, поцарапанный осями проезжающих летом телег. Где-то стояли сараи Волковых, называемые серным и купоросным заводом. Первая театральная сцена была в сарае, там Федя с братьями и друзьями поставил и сыграл первый в жизни спектакль «Эсфирь». Сцена освещалась плошками с маслом, музыка – гусли и две скрипки с шелковыми струнами.
Вечером, когда Леня сидел в поезде – возвращался в Москву, смотрел в последний раз на ярославские земли, видел среди вечернего неба храмы, вспомнил слова, что храмы разбредаются по равнине, устраиваются на ночь и спят стоя, как кони. Совсем отчетливо он увидел и услышал молодого Федю Волкова. Была подлинность прошлого. Он знал, что Федя скажет и как он поступит, знал, семь чертей! А что, вот так вот, семь чертей! Леня приезжал за ним в Ярославль. Нашел. Видит Федю, слышит его. Слышит неподвижное, неизменчивое время. Права Ксения – перемычка между внешним и внутренним миром – тонкая, неустойчивая, колеблющаяся. Вспомнил ее телефонный звонок к нему и как он Ксении говорил – ты никогда и ни в чем не фальшивила. А она жаловалась, что постоянно фальшивит. Неподвижное, неизменчивое время – его надо иногда слышать. Об этом они прежде часто говорили с Ксенией.
…Федя в сарае, где он только что построил с братьями сцену.
Стружки, опилки, бадейка с разогретым клеем, обрезки материи, куски проволоки – все еще не убрано. Окна не отмыты от пыли, стиснутые толстыми стенами, едва впускают свет. Бочки с купоросом и серой отодвинуты в углы, наспех прикрыты рогожами.
Федя вскакивает на сцену: «Трагедия – это любовь. Склонность духа к другому кому. Для любви стыдимся, плачем, раскаиваемся. Разум должно соединить с чувством, чтобы он в страсти воспламенился».
Выбегает из сарая. Вдалеке звонят колокола. Стоит епископ, перед ним служка, шепчет: «Людей мутит, переодевает во всякое. Театр в городе строить будет». Епископ – служке: «Объявить прихожанам повсеместно – никаких пожертвований на театр». Ну, это деталь, это потом. Тут главное одолеть, а главное не получается. Все не так, думал Леня. Надо начинать по сюжету раньше и не так информационно.
Леня вовсе не автор, он просто ездил в Ярославль. Своим отказом предает Рюрика? Только что, можно сказать, все увидел, пережил. Он и сейчас видит. Федя приехал из Петербурга в Ярославль. Его встретили братья. Федя привез театральные костюмы, парики, книги. Выбрасывает из сундуков перед пораженными братьями. Разворачивает бумаги, чертежи. «Свечей!» Люди приносят свечи, зажигают. «В провинциальную контору сбегайте, позовите Ваню Нарыкова и Якова Шумского!» Братья стоят перед чертежами, ничего не понимают. «Для заводов?» Федя раскидывает пустые бочки и ящики, очищает боковую стену сарая. «Для театра. Я такое ныне видел в Петербурге у немцев да у шляхетских кадетов! Декламацию. В костюмах трагедию играют». – «Так то ж срамно. Бьют за это в Ярославле». – «Нас что, мало, братьев? Не забьешь». Четверо братьев, попробуй забей их. Имел бы Леня братьев, он бы тоже смелым был.
В дверях сарая стоят Ваня Нарыков, Яков Шумский. Ваня Нарыков смеется: «Господа заводчики, что у вас ныне? Федя, с приездом!» Вот так просто Ваня и скажет. Все обнимаются. Ваня: «Что все-таки происходит?» Федя стягивает с Вани семинарскую одежду, хватает из сундука платье, разворачивает его – женский наряд. «Впору». – «Женское?» Федя: «Наденем на него». Друзья с хохотом наряжают Ваню Нарыкова. «О, прости господи». Он ведь все-таки из духовной семинарии. Ваня в женском платье, худенький, шестнадцатилетний. Все они мальчишки. «Косу бы ему!» – это крикнет Яша Шумский. Федя: «Есть коса». Ване цепляют длинную косу. Братья в страхе: «Лицедейство». Они всего побаиваются. Федя: «Театр». Братья не успокаиваются: «Федя, наша сводная сестра Матрена и ее муж Кирпичев бумагу в берг-коллегию подали. Отстранить тебя от завода хотят. Пишут, что…» Но Ваня Нарыков не дает договорить. Он Матрениной прыгающей походкой направляется к братьям и произносит пронзительным Матрениным голосом: «Подала челобитную на братьев сводных, особенно на Федьку. Плевать я хотела, что батюшка наследником его считал. Я наследница. Я родная дочь. Наш с Макаром купорос. Наша сера. Волковых всех вон!» Смеются представлению. Представление-то началось. Вот так незаметно. Почему бы и нет. Ваня Нарыков полностью вошел в роль, и у него получается. Федя поднимает руку, кричит: «Стойте!» Бежит и достает из сундука усы и бороду. Цепляет Яше. «Похож! Похож на Макара Кирпичева. Палку бы ему еще!» Отыскивается палка. Яша берет палку. Стучит палкой по бочке: «Мы Федора по свету пустим! Комедии ему играть, а не заводами править. Вона… – И тут Кирпичев начнет тыкать палкой в книги и костюмы, разбросанные по полу. – Ишь, натаскал. Денег стоят».
Теперь бы поворот в сюжете. А вот… в дверях сарая появляется человек с бородой, усами и палкой в руках. Настоящий Макар Кирпичев. Смотрит на происходящее: «Поганец!» Макар Кирпичев, конечно, в ярости. «Потом надо сцену с епископом, – подумал Леня. – Епископ серьезный враг театра, даже такого домашнего, который был в сарае. Надо переход к большому, настоящему театру. И еще нужен какой-то веселый эпизод, удалой. В трактире где-нибудь, чтобы было пестро, шумно, весело. Рюрику понравится».
Леня не понимал уже, кого он видел – Федю Волкова как Рюрика или Рюрика как Федю Волкова. Сейчас они уже казались для Лени одним целым, и это Федя Волков мог в редакции у Лени вспрыгнуть на стол и раскачивать лампу на потолке. Мог размахивать бутылками молний, вопить: «Пощады не будет! Не будет!» Ведь он тоже был актер и был молод.
О поездке в Ярославль Леня рассказал только Геле и Зине. Он хотел, чтобы Геля окончательно убедила его, что пьесу писать надо.
– Да и еще раз да. Тут Рюрик прав. Ты мне веришь, Ленечка?
– Неужели он бывает когда-нибудь прав?
– Бывает, Не часто.
– Вот бегемот!
– Он не бегемот, он – Рюрик.
– Разве что.
Сказала свое слово и Зина. Она произнесла его, сидя на стуле, как на троне:
– Я вас в беде не оставлю.
– Спасибо, Зиночка. – Леня знал, что так оно и будет.
– Не за что.
– Зина?
– Да?
– Окажите мне услугу. Позвоните по телефону в какую-нибудь церковь.
– Поведете меня под венец?.
– А… Нет, нет! – Леня искренне напугался. – Спросите, есть ли в русских церквах епископы?
– Есть.
– Откуда вы знаете?
– Из книг.
– Спасибо.
– Не за что, Леонид Степанович.
– Зина?
– Да?
– Вы исключительная девушка.
– Потому что не оставляю вас в беде?
– Рюрик и вас слопает.
– Что вы, Леонид Степанович, мы с Рюриком друзья.
– Как друга и слопает.
– Меня слопать нельзя, – ответила Зина вполне серьезно. – И вас тоже он не слопает, пока вы со мной.
– Зина, вы смелая?
– А вы сомневаетесь, Леонид Степанович?
Сегодня Зина весь день называла его по имени и отчеству; нравилось ей.
– Я надежная, – сказала Зина.
Пропуск заказан не был. «Опять», – в раздражении подумал Виталий и сменил квадратные очки на золоченые – чечевицы. Прошел в бюро пропусков к телефону, набрал номер отдела радиовещания «Наши дни».
– Лощин. Мне нужно пройти в редакцию. У меня договоренность.
– Я вам пропуск, кажется, заказывала.
– Кажется, не заказали.
– Ждите.
Всюду у него с секретаршами контакт, вот с этой заело, и непонятно, по какой причине. Даже с Зиной из «Молодежной» наладил более-менее приличные отношения. А она тот еще фруктик.
Виталий поднялся на лифте в «Наши дни», куда он нес на продажу порцию литературной бижутерии. Надо завоевать симпатию и этой, последней, секретарши. Что он, не в состоянии? Подарит книгу, которая, собственно, не нужна. Такая книга на потребу публике, как раз для секретарш.
Она сидела за столиком, между тумбами которого был приколот лист бумаги, до самого пола, прикрывающий ее ноги. Так называемая скромность. Все достоинство ее в том, что швы на чулках всегда ровные. Да, она носила именно чулки. Блондинка, но бесцветная и напоминает моль.
Виталий поклонился одними очками, не мигая поглядел на нее, потом раскрыл папку и вынул книгу о Брандо. Лицо Брандо красовалось во всю обложку.
– Вам.
Она подняла глаза:
– То есть?
Виталий еще раз поклонился очками.
«Сейчас я вас дожму, сокровище мое».
– Маленькая девочка выучивала новые слова и вставляла в свою речь, куда придется. Забавно получалось.
– Ничего не понимаю.
Зашуршали чулки, она подвигала ногами. Волнующий звук.
– Например, девочка говорит: «Я пошла». Вы ей: «Иди». Она вам в ответ: «То есть?» И вы оказываетесь в некотором тупике.
– Что вы хотите этим сказать?
– Что вы меня поставили в тупик.
Она небрежно пролистнула книгу. Замелькали опубликованные в книге кадры из знаменитых фильмов с участием Брандо: «Погоня», «Крестный отец».
– Люблю этого актера. Вы дарите?
– То есть? – Виталий улыбнулся очками.
Она взглянула на него с интересом. Попавшаяся на последнюю фразу, вынуждена была улыбнуться. «Дожал», – удовлетворенно отметил Виталий. Теперь он уже не выпадет у нее из тележки.
– Вам заказывали материал?
– Из жизни города. Небольшое наблюдение в критическом плане.
– Сделали?
– Извините, без труда. – Виталий вынул из папки странички с текстом. – О незаконной торговле книгами.
Виталий описал Петю-вертолета. Использовал даже протезный ботинок. А что? Яркая деталь. Легко запоминается. Последствия при встрече с Петей? Никаких последствий. Если Петя-вертолет скажет, что Виталий собрал на него «компро» и этим воспользовался, Виталий ответит: «Ты зарабатываешь на мне, я один раз заработал на тебе».
– Передайте вы сами материал редактору, – попросил Виталий. – У вас рука легкая, я чувствую. Мне отметьте, пожалуйста, пропуск, и я пойду.
Секретарша отметила пропуск, встала из-за стола. Швы на чулках, конечно, ровные. Носить сейчас чулки – это модное ретро.
– Может быть, все-таки обождете?
– Материал в ваших руках, и я верю в успех.
Она вошла в двери к начальству.
Виталий взял со стола красный карандаш, присел и на листе бумаги, который был приколот между тумбами, быстро нарисовал женские ноги в туфельках на высоких каблуках, какие и были на секретарше. Нарисовал так, как было бы видно, если бы она сидела за столом. Отец – ювелир, гравер – обучил элементарному рисунку.
Виталий сменил очки, покинул редакцию. С рисунком – примитивный, пошленький приемчик, но все-таки она еще раз улыбнется в пользу Виталия. А там и лишнее слово скажет начальству. Начальство, глядишь, положит резолюцию: «В эфир». Потом – пусть и нехитрый, но гонорарчик. Миф успеха ему не нужен, никаких явлений искусства, никакого антиквариата он создавать не собирался, чтобы, как говорится, попасть на страницы летописи. Он желает быть стандартом в стандартном мире. Но… опять нюансик – стандартом верхних этажей, с вашего разрешения. Стоит дорого. Он знает. Не извольте беспокоиться. Пока что Виталий занят охотой на девушку с этих верхних этажей. Объект непростой и требует непростого отношения. Неделя за неделей ведется наблюдение, изучается среда, детали конкретной обстановки. На часах двенадцать двадцать – надо спешить, объект в это время выходит из дома и направляется на репетицию в театр. Надо взглянуть, в каком настроении (у объекта тяжело болен отец) и кто при объекте. Наружное, так сказать, наблюдение. Верный способ сбора информации для различных индуктивных размышлений. Но вообще-то в жизни надо быть крокодилом с пушистым хвостом. Жизнь тонкая штучка. Индукция – это ведь способ размышлений от частных фактов к общим выводам.
Геля куталась в воротник шубы, изредка смахивала снег с ресниц, чтобы видеть перед собой дорогу. Снег был густым, перемешанным с ветром. От такого снега устаешь, он не доставляет удовольствия. Геля шла в театр, по привычке спешила. Дисциплина. В этом отношении – копия матери. Редкое достоинство, которым Геля обладала. Не любила и тех, кто опаздывает. Достоинство, конечно, но не столь значительное. Жизнь на этом не построишь. Чего она хочет от жизни? От театра? Лично в отношении себя? Все имеет. Снисаревский ее не притесняет, как многих других. На репетициях на нее не кричит: «Где масштаб мыслей? Вы работаете в думающем театре! Природа искусства неисчерпаема, так черпайте хоть что-нибудь!» Не топает ногами, сдерживается. За все это надо быть благодарной. Особенно отцу, его имени. В этом Геля тоже отдает себе отчет. Давно все понимает. Приучена матерью.
