Текст книги "Лифт в преисподнюю"

Автор книги: Михаил Март

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 24 страниц)

– Одним словом свою работу вы сделать не можете, не имея в руках оригинала, – подвел итог Чаров. – Что касается черного алмаза, то особых подозрений он не вызовет, так как оригинала из ныне живущих никто не видел. Важно, чтобы оборотная сторона ожерелья совпадала с подлинником.

В комнате воцарилось молчание.

Первым заговорил Чаров.

– Вы сказали, что занимаетесь поисками более десяти лет. Думаю, из этого срока надо половину выкинуть. Ту самую, которую вы провели за решеткой…

– Вы очень осведомлены, – перебил его Горонян, – но есть маленькая поправка. Не половину, а лишь три года.

– Хорошо. Что вам удалось разыскать за эти годы такого, от чего я могу оттолкнуться? Мне нужен трамплин, зацепка. Иначе на поиски уйдут годы. Даже при моих неординарных методах.

– Кое-что есть. Самая малость.

Горонян запустил руку в кожаную сумку и извлек обычный почтовый конверт. Чаров вскрыл его, достал потрескавшуюся от времени черно-белую фотографию. На снимке были изображены мужчина и женщина, молодые, им еще и двадцати не стукнуло. Он в смокинге, с приятным лицом, но слишком серьезен. Юная блондинка в белом платье с высокой прической улыбалась. На ней было ожерелье царицы Тамары и, судя по всему, девушка не чувствовала его тяжести.

Чаров перевернул снимок. Никаких надписей. Лишь овальный штамп, На котором смутно проглядывал затертый текст: «Фото-парте. Париж, 1937 год».

– Я был в Париже неоднократно, – заговорил Барзай, но найти фотоателье не смог. Снимок датирован тридцать седьмым годом. В сороковом в Париж вошли немцы, многое, включая архивы, тогда погибло. Мои поиски ни к чему не привели. Я попытался установить, кто из соотечественников находился в Париже в те годы. Скудный список мне помогли составить дипломаты. Но все варианты оказались малоподходящими. Установить личности этих молодых людей мне так и не удалось.

– Почему вы решили, что они русские? – спросил Чаров.

– Девушка наверняка русская. Славянское лицо. И потом – ее платье. Это не парижская мода. Я интересовался этим вопросом специально, изучал журналы, говорил с модельерами. Такие платья носили в России до первой мировой войны. Бабушкино наследство. Я изначально предполагал, что ожерелье могло попасть в Россию и никуда больше.

– А потом его вывезли эмигранты первой волны? – улыбаясь, спросил Чаров. – Белоэмигранты. Так? Ведь вы не думаете, что такой раритет могли вывезти из страны во время правления Сталина?

– Могу. Сталин продал за рубеж немало из того, что хранилось в Эрмитаже и Гохране. Вам ли этого не знать, Геннадий Устиныч, когда вы по долгу службы занимаетесь возвращением российского достояния на родину.

Чаров посмотрел на Гороняна.

– Вы уверены, что на шее этой дамочки ожерелье царицы Тамары?

– Без всякого сомнения.

– Хорошо. Фотографию оставьте. Мне надо подумать несколько дней. Когда я приму решение, дам знать. Спасибо за интересный разговор. И не беспокойтесь. Даже если я откажусь, о нашей беседе никто никогда не узнает. Я думаю, что поручительства господина Камышева вам вполне достаточно.

Гостям ничего не оставалось, как уйти без определенного ответа и тешить себя одной лишь надеждой.

3

В течение пяти дней Чаров держал своих будущих партнеров в напряжении. Они даже не представляли себе, каким способом и каким методом он сможет подступиться к столь сложной, и, по их мнению, нерешаемой задаче. Сколько отчаянных голов, искателей приключений ломали копья о скалы непреступной крепости, именуемой тайной ожерелья царицы Тамары! Все тщетно. Очевидно, сегодняшний владелец сокровища прекрасно знал, что собой представляет обжигающая руки ценность, а потому всегда был на чеку и готов был отражать удары нахальных претендентов на роль победителя.

Чаров вовсе не походил на пирата, воевавшего под черным флагом. Он очень методично и скрупулезно работал над поставленной перед ним задачей и лишь в самом конце, когда заветный раритет находился на расстоянии протянутой руки, он превращался в тигра и делал свой последний смертельный прыжок. Нет смысла скрывать, что многие его жертвы расставались с жизнью, но эти детали не имели значения. Победителей не судят. Важен результат. Можно ли упрекать охотника в жестокости? А это как посмотреть. Егерей и стрелков тоже можно обвинить в кровожадности, однако никому и в голову не приходит назвать убийцей человека, принесшего в дом шкуру оленя и разделанную тушу. Скорее всего, его назовут недотепой, если он вернется с пустыми руками.

Все так. Но охотясь на человека, существо разумное, да еще владеющее бесценным сокровищем, а стало быть, осторожное, готовое к отражению любых посягательств извне, приходилось применять нестандартные приемы и уловки, все просчитывать до мелочей. Тут одного ума недостаточно, требовался опыт, фантазия, знание человеческой психологии, магическое обаяние, терпение, выносливость и умение сдерживать эмоции. Именно такая охота и будоражила неординарное воображение Чарова.

Судя по результатам, коих добивался Чаров, можно с уверенностью сказать, что этот человек имел все перечисленные достоинства, если, конечно, его цели считать благородными. Ну а если рассматривать деятельность Чарова с правовой точки зрения, то он был преступником и вряд ли имел право на снисходительный приговор.

Однако оставим философию и будем рассматривать только факты, а не мораль. Неблагодарное это занятие, мораль в наше время тоже имеет второе дно.

Последние два дня Чаров не сидел на месте ни минуты. Он колесил по городу с рассвета до полуночи. Встреча с бывшим шефом по детективному бюро генералом Игнатовым в тихом неприметном кафе вряд ли имела отношение к его главной задаче. Он получил все сведения о Барзае и Гороняне, известном в правоохранительных органах и криминальных кругах как Шмыга. Чаров прекрасно понимал, что аналитики из МВД далеко не все знают о подопечных, если они гуляют на свободе. Шмыга сделал копию ожерелья, значит, имел возможность доставать золото, изумруды, рубины, бриллианты, да к тому же в виде «сырья».

Генерал предоставил Чарову списки осужденных, с которыми Барзай и Шмыга сидели в лагерях. Только в зоне можно найти себе надежного партнера для таких операций. Там хватает времени на прощупывание друг друга.

Пробежав глазами списки, Чаров остановился на одном имени и сказал:

– Меня интересует Кирилл Подкопаев по кличке Рябой. И Рубцов, он же Рубило. Этих двоих я знаю по службе на флоте. Рябой выходил на меня несколько лет назад. Мне пришлось от него откупиться. Давняя история. Полагаю, что сейчас он в Питере. Найди мне его, Дмитрий Иваныч.

– Если Рябой в городе, то ходит под хорошим камуфляжем. Я знаю весь криминальный Питер. Рябой в этой компании не засвечен.

– Я знаю твои ставки, Дмитрий Иваныч, около трех лет с тобой проработал и не жалею об этом.

– Я тоже. Ты талантливый сыскарь, Гена, и я жалею, что ты сменил окрас и ушел от меня.

– Двойная ставка тебя устроит, учитывая сложность?

– Брось, Гена. Я не жадный. Если Рябой где-то рядом, братва об этом знает. Рябой не фрайеришка мелкий, он в законе. Такие люди не могут оставаться незамеченными.

Встреча была короткой, они успели выпить лишь по чашке кофе.

Следующий визит Чаров нанес профессору Юрко Мефодию Валерьяновичу. Ученый муж, имеющий около пятисот статей но истории, доктор наук, аналитик. Ныне профессор остался невостребованным: слишком стар, плохо видел даже в очках и часто хворал. Можно сказать, он едва сводил концы с концами. Внуки не помогали, а лишь тянули с него последние гроши и ждали, когда старик отдаст концы, чтобы продать его библиотеку, занимающую четыре комнаты, умноженные на четыре стены по три с половиной метра высотой каждая. Кладезь, не поддающийся оценке.

Профессор с большим уважением относился к Чарову как к отличному аналитику и неординарному историку. К тому же Чаров хорошо оплачивал даже незначительные заказы, которые профессор скрупулезно выполнял, зная дотошность и прозорливость своего бывшего ученика. Каждый отчет перед Чаровым был для профессора своего рода экзаменом. Он должен был иметь ответы на любые, порой совершенно неожиданные и каверзные вопросы. Профессору нравились такого рода экзамены, заставляющие вникать в суть проблемы, нравилась необходимость искать ответы на вопросы, которые сам себе он никогда не задавал.

Очередной экзамен предстоял профессору и сегодня. Он с большим волнением встретил Чарова в своей огромной неуютной квартире, где хозяину приходилось спать на кушетке, ибо для другой мебели среди книг не оставалось места.

– Извини, Геночка, еще не готов к твоим каверзным вопросам, а могу лишь пробежаться галопом по европам и обрисовать тебе картину в общих чертах. Но, как мне кажется, версия моя тебе может понравиться из-за своей бредовости. Она мало подходит для конца восемнадцатого века, когда люди имели другие ценности.

– Понимаю, Мефодий Валерьяныч, но за последнее тысячелетие люди мало изменились. Понятия: алчность, власть, сила не нами придуманы. По этим причинам рухнули великая Римская империя и Византия.

Они прошли на кухню, единственное место, где имелся стол и где можно было выпить по чашке чая с сахаром вприкуску, как любил хозяин.

Побаловавшись чайком, старик выкурил трубку, гость сигарету. Чаров никогда не торопил профессора, тот сам выходил на нужный разговор совершенно неожиданно, словно вспоминал какой-то остроумный анекдот во время попойки.

– Помнишь ли ты Федора Ростопчина, Гена?

– Тот, что вылез из грязи в князи?

– В графы.

Чаров почесал подбородок, подумал и начал тихо говорить:

– Камер-юнкер Екатерины Второй, завоевавший славу скабрезными анекдотами и острым языком, ставший в последствии генерал-адъютантом и нянькой наследника престола. А Павел возвел его в генерал-лейтенанты и сделал канцлером Мальтийского ордена. В конце концов, Ростопчин получил земли под Москвой, графский титул и чин генерала от инфантерии. Генерал-губернатор Москвы, возглавивший ополчение в двенадцатом году, впоследствии обвинен в ее поджоге и отправлен в отставку.

– Если бы ты учился в пятом классе средней школы, я поставил бы тебе пятерку. Но как ты догадываешься, я хочу провести параллель между Ростопчиным и твоим сложным заданием. До тысяча восемьсот первого года грузинские вельможи и духовенство довольно часто упоминали о своей реликвии – ожерелье Великой царицы Тамары. После того как Грузия примкнула к Российской империи, ни в одном документе о символе победы не говорится ни слова. Россия взяла Кавказ под крыло двуглавого орла. Я почти уверен в том, что грузинские правители, следуя традициям, передали ожерелье новому правителю и победителю.

– Коим являлся император Александр Первый. Но я очень внимательно изучил личные ценности императорского двора вплоть до золотых и перламутровых табакерок. Реестр полный, в нем ничего не утаено. Однако в документах и намека нет на ожерелье грузинской царицы.

– А если дар Грузии не дошел до императора? Ведь Александр не ездил в те годы на Кавказ. Давай вспомним детали. Именно генерал Ростопчин, будучи членом коллегии иностранных дел, и ездил подписывать договор с грузинами и отвозил им манифест государя императора. Представим себе на минутку, что грузины передали императору ожерелье Тамары через Ростопчина. Но граф не довез его до адресата.

– И это могло остаться незамеченным? А грамоты, а письма?

– Еще одна деталь. Ростопчин занимал так же пост главного директора почтового департамента. Он мог сортировать почту по собственному усмотрению. Во всяком случае, тебе стоит заглянуть в госархив и просмотреть документы. Указы Александра, манифесты, переписку. Не все сохранилось, разумеется. Но вдруг ты наткнешься на отчет Ростопчина о поездке в Грузию! Такой должен иметь место.

– Сокрытие подношений царствующим особам? Уму непостижимо!

– Как видно, я у тебя научился дерзости, а ты с годами становишься более консервативным, похожим на меня в молодости. Не так прост был Ростопчин. Ведь он же не потомственный граф, а сын мужика. А ты прекрасно знаешь, как обогащается нынешнее мужичье, стоит ему дорваться до власти. Получил мандат, гарантированную неприкосновенность и бери все, что под руку попадется! Завтра могут опять вышвырнуть на улицу. С Ростопчиным так и получилось. Почему это он сразу же попадает в опалу после поездки в Грузию? Не потому ли, что история с «потерей» ожерелья, рассказ о горцах или янычарах-грабителях не понравилась Александру? Кто знает. А может, Александр избавлялся от вельмож своего отца. Но Ростопчин отправлен в Вороново, свое подмосковное имение. Только много лет спустя его простили и сделали генерал-губернатором Москвы. Герой двенадцатого года, создатель ополчения и партизанского движения, патриот до мозга костей… Так ли? Слышал ведь наверняка историю о том, как Ростопчин сжег свое имение, чтобы оно не досталось французам. Богатейшая библиотека сгорела, китайский фарфор, картины великих мастеров. Ничего не пощадил граф. Гол, как сокол остался, а врагу не дал крыши над головой и не позволил ему харчеваться на своих сервизах. Усадьба сгорела дотла и обвалилась. Но вот удивительно: из сада пропали мраморные статуи. А мрамор не горит, да и постаменты целы остались. Ходили слухи, будто под усадьбой есть подземелье, где граф мог спрятать свои сокровища. Никто их не искал и до сегодняшнего дня. Но по-моему мнению, граф свое добро вывез из усадьбы, а потом сжег пустой дом. Главное, выглядеть патриотом в глазах народа и правителя. Что ж, в его героизме и сегодня никто не сомневается… Секундочку. Я тебе сейчас кое-что покажу. – Старик вышел и вернулся с книгой в старом кожаном переплете. – Вот. История завоеваний Юлия Цезаря. Издание тысяча семьсот восьмидесятого года Петербургской академии наук. Тогда еще руководимой Дашковой. Глянь. – На титульном листе стоял экслибрис графа Федора Васильевича Ростопчина. – Невежда, – брезгливо продолжал профессор. – Мужиком родился, мужиком и остался. В нем собственник говорит. Поставить свое ничтожное имя на титульном листе! Мол, знайте, кому принадлежит сей уникальный фолиант. Мое! Потомственные дворяне свои штампы ставили на тринадцатой странице, к чему и современных библиотекарей приучили. Но дело не в этом. Я показал тебе пример. Эта книга из библиотеки Ростопчина, которая, якобы, сгорела. И еще. Я связался с одним известным искусствоведом, человеком очень осведомленным. У него есть перечень некоторых картин, находившихся в те времена во владении Ростопчина. Кипренский, Рокотов и многие другие. Резонно поднять каталоги лондонских и парижских аукционов и проверить, не проходили ли через них живописные полотна из коллекции Ростопчина. Список будет готов через пару дней. Как ты догадываешься, на холсте с оборотной стороны тоже должны стоять метки великого патриота. Он, как кошка или пес, метил всю свою собственность. Это лишь подтвердит мои догадки. Можно предположить, что Ростопчин вывез свои сокровища за рубеж. У него была такая возможность во время второй опалы. После войны шли толки, будто Ростопчин сжег Москву. И не без оснований. Граф ушел в отставку и в четырнадцатом году уехал в Париж, где с почестями был принят Людовиком как злейший враг узурпатора. В Париже он прожил несколько лет и написал книгу «Правда о пожаре в Москве», в которой выгораживал себя по всем статьям. Не на Западе ли застряли сокровища Ростопчина? Жить в Париже и Лондоне четыре года непросто. Нужны большие средства.

– Мысль очень неожиданная и интересная. У меня нет к вам вопросов, профессор. Необходимо переварить столь серьезную информацию. Пожалуй, я пойду. Мне следует сделать ряд серьезных поручений в связи с неожиданными открытиями.

– Готов к любым атакам с твоей стороны. Задачка, надо сказать, не из легких. На данный момент мои предположения тянут лишь на слабую версию, зацепку. Но не имея ничего, и это можно считать сдвигом.

– Чутье мне подсказывает, что вы не ошиблись. Я воспринял ваши доводы очень серьезно, они хорошо аргументированы. На днях я вновь объявлюсь. Надеюсь, с результатами.

– Бог в помощь!

* * *

В спецхране Чарова встретила Антонина Михайловна Гриценко, проработавшая в архиве более тридцати лет и занимающая высокий пост среди «бумажных крыс», как она сама определяла себя и своих коллег. С Чаровым она сотрудничала очень давно и не раз шла на серьезные нарушения, такие, как вынос бесценных документов за пределы режимного учреждения.

Тут надо сделать сноску. Чаров платил женщине хорошие деньги, на которые можно жить всей семьей: кормить сына и его жену, студентов дневного вуза. Во-вторых, Чаров всегда возвращал документы в срок и в полной сохранности. Каждый из партнеров понимал, что сотрудничество их долгосрочное, построено на доверительных отношениях и приносит каждому желаемые результаты.

Они встретились в кафе неподалеку от места работы Антонины Михайловны во время ее обеденного перерыва.

– Что же ты, Геночка, не жалеешь себя? Не успел закончить одно сумасшедшее мероприятие, как принялся за другое. Опять в омут головой! Везучий ты. Другой бы на твоем месте давно себе шею свернул, а ты выходишь сухим из воды, да еще с лавровым венком победителя.

– Вынужден. А то как же без меня будет жить моя команда, к коей и тебя причислить можно!

Грузная женщина, страдающая одышкой, а может быть, и астмой, профессиональной болезнью архивистов, всю жизнь глотающих пыль, держалась весело, всегда улыбалась и любила шутить. Седые стриженые волосы, избыток морщин и бледность лица ее вовсе не смущали. О себе она давно уже не думала. Детей бы на ноги поставить, а там и помирать можно.

– Ну давай, Геночка, обрушивай на меня неподъемный груз. Запрягай кобылу.

– Думаю, что в своей конторе у тебя проблем не возникнет. Все под руками. Но тебе придется закинуть удочку в столичные архивы. Сможешь?

– Деньги всем нужны, Гена. Связи в Москве у меня есть. Люди, понимающие и с большими возможностями. Вопрос сговорчивости зависит от вознаграждения.

– Не торгуйся. Сколько надо, столько получат. Задача следующая. Меня интересуют Ростопчины. Вся родословная. От Федора и до последнего колена. С картинками, с историями болезней… Все, что известно о ныне живущих потомках. Если таковые остались. О Ростопчине я должен знать больше, чем о самом себе. Карьеру при дворе он начал при Екатерине. Самый важный для меня период – с тысяча восемьсот первого года, когда Александр отправил его в Москву. Это случилось после возвращения Ростопчина из Грузии, Причины опалы неизвестны. Умер он в двадцать шестом году и похоронен на Пятницком кладбище. Последние четверть века, проведенные в Москве, имеют для меня особое значение. Три или четыре года выпадают. Он уезжал в Париж. Наверняка сохранилась какая-то переписка. А так же мне нужна его генеалогия. Так что не игнорируй близких графа. Для начала понадобится вся документация в копиях, для ознакомления. Об оригиналах пока речь не идет. Они могут и вовсе не понадобиться.

– Жаль. На них идет самый большой навар по нашим расценкам.

– Не беспокойся. Обиженной не останешься. Мои наниматели – ребята крутые.

Антонина глянула на часы.

– Это все?

– Пока да. Сроки ограничены. Принимайся за дело прямо сегодня же.

– Догадалась, у нас всегда аврал. Я позвоню.

Следующий визит Чаров нанес еще одному своему давнему партнеру. Сережа Пантелеев занимался в группе Геннадия Устиновича информатикой и всем тем, на что сегодня была способна компьютерная техника. Надо сказать, что охотник за сокровищами имел очень компактную группу сотрудников, работающих на постоянной основе. Что касается черной работы, то он, как правило, пользовался наемниками, каждый из которых выполнял лишь отдельные поручения, после чего выпадал из игры. Эти люди не знали общих задач. От них требовалось лишь безропотное подчинение, отчаянная храбрость и дисциплина. Держать разного рода отморозков в штате не имело смысла. Задания они получали через бригадиров и понятия не имели, кто стоит за ширмой и дергает за ниточки. Что касается бригадиров, то Чаров ограничился тремя молодыми парнями, не раз проверенными в деле, вполне надежными и, что немаловажно, умеющими думать.

Но вернемся к Пантелееву. Сорокалетний крепкий мужик с огромной лысой головой и не очень сильными ногами, что заставляло его ходить с клюкой, был фанатом своего дела, умеющим делать деньги мозгами, а не ногами, на жизнь не жаловался. Раньше мы представляли компьютерного гения как юного тощего очкарика, работающего за гроши на тупых мафиози. Во всем виновато кино. В жизни все интересней, там действуют вполне реальные люди, а не картонные шаблоны.

К приходу шефа Пантелеев был готов. Он тут же выложил на стол конверт с фотографиями.

– Вот, Геночка, все, что я мог сделать из оставленной тобой фотографии.

Первый снимок был хорошо отреставрированной копией старой потрескавшейся фотографии парижского фотоателье. Теперь можно было разглядеть даже морщинки у глаз. Второй снимок повторял первый, с той лишь разницей, что ожерелье с груди красавицы исчезло, словно его там и не было.

– Хорошо раздел дамочку, Сережа. Вот так бы в жизни получилось, – взглянул на объект и лишил его состояния.

– Мороки с этим фокусом – выше крыши. Ведь каждый узорчик на платье пришлось заново плести. Рукоделие, а не технический трюк.

– Не набивай цену, Сережа. Ты свое сполна получишь. А теперь залезай в интернет и найди мне все аукционы в Париже, Лондоне и там, где торгуют русской живописью. Список картин я дам позднее. Возможно, тебе придется вскрыть базу данных нескольких аукционов, которые не выпускают каталогов выставлявшихся лотов.

– На что следует обращать внимание?

– На живопись, выполненную русскими художниками до тысяча восемьсот двенадцатого года. Желательно знать имена владельцев – кто выставлял, кто покупал.

– Покупатели, как правило, не афишируют своих имен. Продавцы тоже предпочитают оставаться инкогнито.

– Вот для этого и придется вскрывать базы. Если ты смог залезть в базу данных Национального банка Америки, как мы однажды делали, проверяя счета некоторых лиц, то взломать код какого-то аукционера тебе не составит труда.

– Ты дашь мне какие-нибудь имена для зацепки?

Сергей погасил недокуренную и до середины сигарету.

– Имена я хочу услышать от тебя.

– Хорошо. Попробую.

Чаров направился к двери, но Пантелеев окликнул его:

– Гена, ты забыл свою сумку.

– Я ничего не забыл. В ней несколько бутылок твоего любимого пива. Холодное.

– Спасибо.

– До встречи.

4

Встреча с заказчиком состоялась спустя месяц после знакомства. Видно было, что Барзай и Шмыга сгорали от нетерпения. От заказанного в ресторане столика он отказался. Чаров не хотел в людном месте разговаривать с малознакомыми людьми, которые к тому же могли вести запись беседы. Он предложил поговорить в сауне. Отказывать капризному охотнику за кладами заказчики не посмели.

Уютная кабина настоящей финской сауны в дорогостоящем заведении всех устраивала. Ничего, кроме полотенец, холодного пива и хорошего жара. Мужчины оказались крепкими и выносливыми, никто сердечными заболеваниями не страдал, все прекрасно переносили высокие температуры.

– Так вы беретесь за работу, Геннадий Устиныч? – спросил Барзай, вытирая пот с лица.

– Я ознакомился с делом. Одно только скажу. Неразрешимых задач не существует. Если я приму заказ, то на его исполнение уйдет от двух до трех лет. Это долгосрочный проект. К тому же требующий серьезных вложений. Вам придется тратить большие деньги и делать это регулярно, не задавая вопросов. Я не информирую заказчика о ходе своей работы и не отчитываюсь по затратам. К тому же вам самим придется стать участниками некоторых операций. К примеру, мне потребуется побывать вместе с вами на нескольких европейских аукционах. Могут потребоваться консультации на месте, а в некоторых случаях и покупка некоторых лотов высокой стоимости. Возможно, они к вам вернутся, если их не придется подарить заинтересованным лицам. И не советую устраивать за мной наблюдений. Я их все равно обнаружу и тут же прекращу свою деятельность. Вы должны понять главное. Все деньги, ваши затраты и другие мои требования работают исключительно на достижение главной цели, а не идут в мой карман. Со мной вы рассчитаетесь, когда ожерелье будет в моих руках. Я трезво оцениваю свой труд и не собираюсь вас обирать. Вам об этом должно быть известно. Вот так выглядят мои условия.

– Мы согласны, – почти хором произнесли заказчики, даже не задумываясь.

– В таком случае я должен дать каждому из вас первые поручения и назвать сумму первого взноса на раскрутку маховика тяжелой машины, которую запускать мы будем вместе.

Оба кивнули головами.

Разговор длился более двух часов, после чего распаренные гости уехали по домам. Чаров же вернулся в сауну, но на этот раз в кабинет директора элитного заведения.

– Ты все записал, Влад?

– Техника работает безупречно, Геннадий Устиныч.

– Отлично. Мне надо будет еще разок прослушать нашу беседу. Хозяина ты сегодня замещаешь?

– Сегодня я, завтра Юрка.

И Влад, и Юра были бригадирами Чарова. Существовал и третий, но о нем позже.

На сегодняшний день бригады Чарова имели уже три подобных заведения в центре города. И все на деньги, заработанные у благодетеля Чарова. Служили мальчики охотнику за сокровищами очень ревностно. Знали, за что работали. Знали и то, что Чаров слишком требовательный начальник, ослушаться его, значило потерять не только работу, а возможно и жизнь.

– Мне понадобятся двое парней, способных на любую работу. Не судимых, грамотных, с загранпаспортами, не из наших. Пусть из Владивостока или Хабаровска. Подберешь сам, проверишь на вшивость и будешь нести за них ответственность.

– Как всегда. Ничего нового, шеф. Я готов.

– Завтра приедешь ко мне с Юркой для определения задач каждому. Встреча на даче. И позаботься, чтобы вам на хвост никто не сел. Мне нужен будет один аферист с мозгами и хороший стрелок.

Все сделаем, как надо. Принести вина?

– Нет, кофе и кальян. Я отдохну в своем номере. Баб не присылай. Мне нужно подумать. Каша заваривается крутая.

Чаров встал, Влад распахнул перед ним дверь. Дверь в темноту, где пока еще не было видно ни малейшего просвета.

5

В течение следующего месяца знаменитый охотник за сокровищами сидел и работал за столом, что, в общем-то, мало соответствует представлениям о пиратских приключениях храброго парня, бросающегося в пекло. Кидаться в огонь с саблей наголо не входило в планы господина Чарова. Он привык работать методично, рассчитывая каждый следующий шаг. Предпочитал чувствовать под собой твердую опору, а не ходить по канату над пропастью с завязанными глазами. Один незначительный прокол мог свести на нет весь кропотливый и трудоемкий подготовительный период. Намечая цель, он обязан был знать предмет досконально. Каждая деталь должна быть ясна со всех сторон. Никаких темных пятен, ни одного вопроса, не имеющего ответа. Даже незначительная погрешность может привести к катастрофе. Чаров обязательно укреплял тылы, способы отхода, степень собственной защиты. Как правило, подготовительный период занимал львиную долю времени, а сама операция являлась следствием разработанной стратегии и напоминала укус кобры, увернуться от которой невозможно. Ну, а если говорить о сроках, то тут Чаров всегда перестраховывался. Устанавливая срок в два года, он, прежде всего, исходил из сложности задачи. Выполнить задание можно и за несколько месяцев, но где гарантия, что он выбрал правильную версию? Никто таких гарантий дать ему не мог. Если он ошибся, придется начинать все заново. Однако, ошибался он редко. Опыт и чутье служили ему верой и правдой. Сомнения всегда оставались, но он привык доверять своим расчетам.

Шесть папок толщиной в кирпич, набитых ксерокопиями документов были им изучены досконально. Теперь он мог написать книгу по истории рода Ростопчиных. Правда, книга получилась бы скучной и малоинтересной. Даже любителей русской истории она не очень бы заинтересовала.

Антонина Михайловна захлопнула последнюю папку и облегченно вздохнула.

– Кажется, это вся российская документация по Ростопчиным, что имеется на сегодняшний день.

– Немало. Хорошая работа, Тоня. Я доволен. Значит, все дороги ведут в Париж?

– Здесь искать некого. Ивана Ростопчина, праправнука графа, расстреляли в тридцать восьмом году. Его жену отправили в лагерь с двенадцатилетним сыном и шестилетней дочерью. Девочка погибла еще в дороге, а мальчика после смерти матери в сороковом году отправили в детский дом и дали ему новое имя и фамилию. Дальше тишина. Ну, а Петр Ростопчин, старший брат Ивана, уехал с женой во Францию в семнадцатом году, когда Николай Второй отрекся от престола. На этом мои возможности исчерпаны. Во Франции нет наших филиалов, и мы с ними не сотрудничаем. Наши отношения с французскими историками и архивистами испортились еще в пятьдесят четвертом, когда создавалась энциклопедия второй мировой войны, где мы французам отводили слишком незначительную роль, умаляя тем самым огромный вклад Де Голля и освободительной армии в победу.

– Следы Петра Ростопчина во Франции я сам найду. Когда знаешь, кого искать, уже проще. Но я не хочу забывать и про русские корни. Кажется, ты переживала, что оригиналы документов останутся невостребованными и навар с твоей работы будет не столь значительным. Мне они понадобятся. Центральный архив может запросить с Лубянки дело Ивана Ростопчина?

– Дело уже у нас.

– Отлично. Мне нужны все официальные справки вплоть до ордера на арест Ивана Ростопчина, а также акт о передаче его сына в детский дом.

– Такой кусок пирога потянет на солидную сумму.

– Получишь сполна. Но в довесок тебе придется составить справку на официальном бланке со всеми необходимыми штампами и печатями о том, что мальчику, переданному в детский дом, дали имя Устин Макарович Бесфамильный. И запомни главное, Антонина. Одну справку ты отдашь мне, вторую подколешь к делу. Этот документ имеет статус официальной бумаги и в случае запроса ответ должен носить конкретный характер.

– Бог ты мой, Геночка! Ты решил сделать себя потомком графа Ростопчина?

– Карты хорошо раскладываются. Мой отец Устин Бесфамильный – воспитанник детского дома. Теперь надо лишь выстроить мостик между двумя мальчиками, мы ровесники.

– Ну что же, Ваше Сиятельство граф Геннадий Ростопчин, я сделаю для тебя почти невозможное. Я всегда восхищалась твоей дерзостью. Размах у тебя поистине графский, ты достоин дворянского титула. Вот только на такой трюк у меня уйдет уйма времени. Для начала придется уничтожить все существующие корни твоего отца, а уж потом приписать ему новое прошлое. Одним словом, с ходу такие вещи не делаются.