Текст книги "Абрикосовая косточка. — Назову тебя Юркой!"
Автор книги: Михаил Демиденко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Комната, обставленная полированной мебелью. Наверное, купила на деньги, полученные от таких, как я. Телевизор. Дорогой. Безвкусные и дорогие фарфоровые статуэтки. На серванте целлулоидная кукла «ванька-встанька». Если качнуть, послышится мелодичный звук, как в старинных будильниках. На низком столике разложены польские журналы «Фильм».
Зазвонил телефон. Врачиха сняла трубку. Я видела, как она поправляла волосы, деловито говорила:
– Сеня, мне подойдёт… Часа через три. У меня клиент. (Именно, не пациент, а клиент, как в ателье.) Какая фирма?
Звонили из комиссионного. Разговор шёл о шубе из болгарской овчины. Очень красивые. Мех похож на чернобурку. Шерсть тёмная, а подпушек светло-жёлтый. Бывает серый. Я мечтала надеть когда-нибудь такую шубу, хотя бы на несколько дней. Пройтись в ней. Приятно носить красивые вещи. Как-то сама себя начинаешь больше уважать.
Разговор окончился. Врачиха закурила.
– Деньги принесли?
Я протянула половину стипендии. Она, не считая, спрятала деньги в шкатулку, сняла перстень, часы, тоже спрятала. Сняла со стола скатерть…
Я почувствовала, как начала краснеть… Она собиралась сделать это на столе, за которым принимала гостей, справляла свои дни рожденья.
Нелепость! В детстве родители старались оградить меня от влияния «испорченных детей». Я, помню, спросила мать – это было в средней группе детского сада, – я спросила: «Откуда дети берутся?»
Мать что-то врала, я понимала, что она врёт, и удивлялась, почему она рассказывает мне сказку. Таинство… брака и любви. Я помню, как первый раз поцеловалась, и потом мне было стыдно. Я считала себя безнадёжно испорченной, грязной. Я читала тайком Мопассана и удивлялась, как это люди могут обыденно смотреть на великую загадку. Я готовилась к таинству. Школа, родные, книги готовили меня к тому, чтоб я любила, хранила любовь всю жизнь, родила ребёнка. Совершила великое чудо.
А эта женщина между разговорами о покупке шубы не торопясь снимает скатерть со стола, на котором будет ужинать, сворачивает бархатную скатерть, чтоб не помять, застилает стол клеёнкой… Точно собирается чистить картошку. Мой ребёнок через минуты будет убит.
Убит?
Мой ребёнок?
У меня пересохли губы. Я, чтобы не закричать от ужаса, до крови укусила руку. Боли не почувствовала.
– Всё будет в порядке… – Женщина подтолкнула меня в спину. Я перехватила её взгляд. Она смотрела на часы. Ей было некогда. Она волновалась, что другой может перехватить шубу…
Почему нам с детства врут? Оберегают? Нет, врут! Бессовестно врут, не говорят о таких вещах, которые мы должны знать, чтобы потом не оказаться вдруг безоружными перед страшной голой правдой. Я без сил, без воли стою перед столом, на котором убьют моего ребёнка и ещё что-то уже в самой мне. Без содрогания, как расстреляют. Я перестану ценить человеческую привязанность, чувства, возненавижу материнство. Материнство – это тоже обман? Женщина несла в руках ребёнка, она родила его, не спит над его кроваткой ночами, растит своего ненаглядного. А могла за несколько месяцев до того, как первый раз дала грудь ребенку, спокойно умертвить его?
Почему нам об этом не говорили? Почему? Где вы, учителя? Где вы, люди, которые успокаивали меня двадцать лет, а сейчас ушли, бросили меня? И оставили одну в тот момент, когда вы мне больше всего необходимы. Вы предали меня! Почему вы не говорили мне правды?
И всё-таки мне говорили правду…
Я спокойно иду в коридор, надеваю пальто. Римка дрожащими руками открывает замок, и мы, прыгая через пять-шесть ступенек, бежим от страшной квартиры.
В первой же подворотне обнимаемся и плачем.
– Ты-то чего ревешь, дура? – спрашиваю я Римку.
– Как же ты теперь будешь? – рыдает Римка.
– Как-нибудь… Ты-то чего ревешь?
– Я бы тоже никогда не смогла.
– Что сказать дома?
– Наври чего-нибудь…
Мне грустно… Наврать можно, когда запоздаешь домой, когда надо уйти на свидание. А тут что врать!
Мы видим, как из подъезда выходит врачиха, ловит такси, забирается в машину. Она торопится в комиссионный купить шубу.
– А деньги назад не взяла? – вдруг вспоминает Римка.
– Пускай подавится!
Мне жалко половины стипендии. Но я горда собой. Будет трудно? Будет, конечно. Но я не предала моих учителей. Я не дала убить своего ребёнка.
У Римки есть деньги. Мы едем на Невский в «лягушатник» есть мороженое. Садимся в самый дальний угол и на бумажной салфетке начинаем писать длинный список вещей, которые придётся купить для моего ребёнка. Он будет… Он родится.
РАЗГОВОР С БАБУШКОЙ ПАЛЕЙ
За бабушкой Палей приехал ЗИЛ. Она уехала в Смольный. Когда я пришла из университета, она ещё не вернулась. На кровати лежал халат. Паля надела свои лучшие наряды – в шкафу было пусто. Висело недошитое зимнее пальто.
Не успела дошить к такому торжественному дню. Она второй год шьёт пальто. Пенсия у неё большая. Но хозяйка из Пали никуда не годная. И потом она любит делать подарки. То мне часы подарит, то Витьке костюмчик справит, отряду красных следопытов подарила новый барабан и целую библиотечку. И вообще наша комната превратилась в штаб красных следопытов. Ребята помогают райкому писать книгу «О революционных традициях Петроградской стороны». Корреспонденции приходят тюками. Пишут старые большевики, устраиваются встречи. На днях Паля ходила с ребятами на крейсер «Аврора». Витька оккупировал ванную – проявляет снимки, печатает фотографии. Реактивы и прочие атрибуты фотолюбителя, конечно, подарила Паля. Они готовят для Дома пионеров выставку.
Маня возмущается безалаберностью сестры. Попрекает тем, что Паля живет в её комнате: «Бегала в красной косыночке… А теперь живёшь у меня».
Маня забыла, что комнату райисполком выделил им двоим. Она многое забыла, кроме взрыва фашистского снаряда. Ребята каждый день терпеливо выслушивают, как Маня в один день прозрела и оглохла.
– Укатила! – ворчит Маня на сестру. – Чай не допила. Всю жизнь куда-то торопится.
Я вымыла чашки, воспользовавшись отсутствием Пали, заменила лекарство подслащенным чаем – врач советовал не злоупотреблять медикаментами.
Я волновалась. Надо было ехать с ней. Опять что-нибудь напутает. Вызвали её, конечно, по моему заявлению насчёт квартиры. Я думала, что пришлют открытку с приглашением. Я бы отпросилась с лекций и поехала с ней. А прислали ЗИЛ. Хотя это не имеет значения.
Костя должен скоро приехать. Как-то уже переболело, я жду его, терпеливо жду, не плачу по ночам и не считаю на пальцах, сколько осталось часов до возвращения. Я теперь не скрываю, что скоро будет ребёнок. В университете только и разговоров, что гадают, кто отец. Подходил секретарь комсомольской организации курса. Запинаясь, стал расспрашивать… Я ему ответила, что это мое личное дело, что не нужно приставать ко мне с подобными вопросами – мне нельзя волноваться.
Был воскресник. Меня освободили от воскресника. Тоже забота… Я пришла. И копала ямы для деревьев. Накричала на Райчука. Это тип! Всюду первый… Старается быть первым. И всем ясно, чего он хочет, – хочет после окончания остаться в аспирантуре. Карьерист стопроцентный. Я чувствую, что с ним мне придется столкнуться лоб в лоб – слишком внимателен ко мне, что-то замышляет. Не для меня, для себя… Хочет отличиться. На внимании ко мне капиталец заработать. Я его насквозь вижу. Мы с Римкой говорили… Пускай только сунется!
Паля долго не возвращалась. Пришел Витька из школы, Маришка. Тоже ждут. Баба Маня в знак протеста стала возиться с иконой. Налила в лампаду масла, зажгла. Ей этого показалось мало. Села, почитала газеты, подчеркнула абзацы – видно, готовится к большому диспуту.
Паля вернулась на машине. Шофёр проводил её до квартиры. Она вошла важная и таинственная. Я помогла ей раздеться… Она выпила чай-лекарство, не заметила подмены, отдышалась и увидела зажжённую лампаду.
– Пускай горит, – сказала она великодушно. – У меня, Кира, к тебе серьёзный разговор…
– Бабушка, – ворвались в комнату Витька с Маришкой. – Зачем вас вызывали?
– Идите, идите отсюда! – выпроводила я их в коридор. – У нас серьёзный разговор.
Душа у меня пела. Я знала, что будет разговор о переезде. Тогда я и скажу, что жду ребёнка. Странно, бабушки ничего не замечали. Ольга Ивановна тоже… Близкие всегда самые последние узнают о таких вещах. И Костя переедет ко мне. Я буду его женой, матерью его ребёнка.
Баба Паля начала издалека… Рассказала о своей юности, о том, что была в Смольном, откуда её исключили 9 января 1905 года.
– Я была в своем классе… Посидела в кресле. И подумала… Правильно ли я прожила свою жизнь? И сказала себе: «Правильно, товарищ Полина!»
Я терпеливо ждала, когда разговор перейдёт на квартирный вопрос.
– И ещё я подумала, – продолжала бабушка, – не пора ли тебе, Кира, вступать в партию. Это серьёзный вопрос. Твой дед, я, твой отец – мы члены одной партии, одной семьи и по крови и по духу, И прежде чем умереть, я хотела бы, чтобы ты стала до конца нашей. Тогда я спокойно могу умереть. Я знаю, что мои товарищи позаботятся о тебе, чтоб тебе тоже было не стыдно прийти в свой класс и спросить самое себя: «Правильно ли ты, товарищ Кира, прожила жизнь?» И ответить: «Жизнь я прожила с партией… Я прожила её по-настоящему».
Этот разговор она начинала не в первый раз, но сегодня я поняла, что надо будет договорить до конца.
– Мне рано ещё в партию, – сказала я.
– Я в твои годы…
– Знаешь, бабушка… Я считаю, что в партию надо вступать, когда понимаешь, что дальше без неё не можешь. Дело не в том, что я буду платить взносы, присутствовать на закрытых собраниях. Помнишь, когда я была маленькая, ты кормила меня… Я капризничала. А ты говорила: «Эту ложечку за Маркса… эту за Ленина…» Я ненавижу манную кашу по сей день, но я ела. Это банально. Но сколько я себя помню, с именами этих людей у меня связано всё хорошее и доброе, что есть в жизни. Это, ну, как бы смысл твоей жизни, жизни отца… И моей. Я не могу просто так подавать заявление, чтоб тебе было спокойнее. Я должна сделать в жизни что-то очень значительное, чтобы мне не было стыдно носить на груди красную книжку. Я ещё не имею права просить у людей рекомендации. Мне ещё не за что её давать.
Паля задумалась… Она смотрела в окно. Добрая моя бабушка, Полинка из Конной армии, про которую помнят в станицах, не забыли, как она громила белые банды Хмары Савенко.
– Есть у нас на факультете один тип, – продолжала я. – Райчук его фамилия. Этот тип просит у нашей комсомольской организации рекомендацию. И представляешь, вроде нет оснований отказать ему. У него всё чисто. Учится отлично, всегда на похвале… А все знают, что это ему надо для карьеры. Чтоб в аспирантуре остаться, чтоб не попасть под распределение, а если даже попадёт, чтоб потеплее место досталось. Я не могу быть с таким типом в одной партии.
– Прекрати! – оборачивается баба Паля. – Если твоя совесть не разрешает голосовать за него, то встань и скажи товарищам всё, что ты думаешь об этом недостойном человеке. Эти типы – не партия. Это мазурики, которые примазываются…
– Да, но ведь у вашего поколения тоже были такие мазурики. Ты со мной никогда не говоришь об этом. Но ведь я-то знаю, что это было, что ты и отец пострадали из-за них. Так почему же ты молчишь?
– Перестань! – голос Пали звучит жёстко. – Это ошибка нашего поколения, а не твоя. О ней можем говорить мы, а не ты. Ты борись со своими мерзавцами, а не прячься в кусты и не кивай на нас. Мы своё дело сделали. Мы создали Советскую Россию. Мы платили за свои ошибки кровью, а не ты. Поэтому ты не имеешь права упрекать нас в чём-то. Ты говоришь о партии как о святом, а сама хочешь оставаться в стороне от её жизни. Знаешь, Кира, это похоже на ренегатство…
– Куда же ты ездила, прекрасная Полина? – ехидно спрашивает бабушка Маня.
– Мы построили социализм, – продолжает Паля, не обращая внимания на сестру. – Вот вы построите коммунизм. Честь и хвала вам будет в веках. А мазурики ещё будут. С ними бороться надо, чтобы потом не жалеть о том, что могли бы сделать в сто раз больше. Ты просто трус, Кира. Мне стыдно за тебя.
– А ты на меня не кричи! – возмущается баба Маня. Она не слышит, о чём идёт речь, и думает, что Паля разговаривает с ней. – Я старше тебя! Могла сказать, куда поехала? Я волнуюсь… На свидание ездила?
– Я, Кира, прожила нелёгкую жизнь… Уходила из-под расстрелов. Меня выслали из Мурманска по этапу. Зимой… У меня было двое сыновей…
– У меня тоже будет ребёнок, – говорю я тихо.
Баба Паля замолкает. Ей кажется, что она ослышалась. Я молчу. И она понимает, что не ослышалась. Лицо у неё становится беспомощным. Она оглядывает меня. И видит то, что давно должна была увидеть… Мне не хочется, чтобы она расспрашивала, и я сразу говорю главное.
– Он женат, – говорю я.
Паля закрывает глаза. Выбегает слезинка. Держится на щеке, потом быстро скатывается и падает на руки, скрещенные на коленях. Но должна же была я сказать ей когда-нибудь о неизбежном.
– Кто он? – спрашивает она, не открывая глаз.
– Он женат… – опять повторяю я. Больше я ничего не могу объяснить.
– Это он приходил в юбилей Мани? – По другой щеке катится слезинка.
Мне не хочется говорить об этом. Я спрашиваю:
– Квартиру получила?
– Нет!
– Почему?
– Она мне не нужна.
– А мне? Ты подумала обо мне?
– Подумала…
– Как же ты могла?!
– Ты должна сама заслужить.
Что говорить? Опоздала… Надо было раньше сказать о ребенке. Надо было ехать с ней. Самой. Нельзя было отпускать её одну.
– Больше не ходи! – слышится голос Пали.
– Пойду! Я добьюсь…
– Меня не трогай. И не трогай мои документы.
– Бабушка! Бабушка! – трясу я её. – Что ты наделала? Ты же мне всё поломала!
– Перестань! – открывает она глаза. – Выпей валерьянки.
Она капает в стакан сладкого чая. Протягивает стакан.
– Выпей! И успокойся. Когда рожать?
– Что ты наделала! Ты меня не любишь!
– Люблю! Люблю, Кирочка… Моя ты внучка! Не пиши пока матери. Я сама.
– Тебе предлагали? Отвечай! Тебе предлагали квартиру?
– Предлагали! И я отказалась. Мне хватит. Я пенсионерка. Другим нужнее. Они этого заслуживают. Я просила за Громовых. Обещали ускорить.
– За других можешь…
– Это не за других. Это за себя.
– А я?
– Ты должна сама… Пенсию платят мне, а не тебе. Я хочу, чтоб ты заслужила право называться большевиком. Чтобы в жизни добивалась всего сама, а не чужими почётными грамотами. Сама! Поняла? Это мое окончательное решение. Да потуши ты лампаду! – вдруг кричит она Мане. – Развела тут богослужение. Безобразие! До чего отсталые попадаются люди!
ДВА ВОПРОСА СОБРАНИЯ
Следующий вопрос был обо мне… Трудно было понять, то ли меня разбирают за аморальное поведение, то ли хотят мне помочь, то ли осуждают того, «непорядочного, несоветского человека», который «соблазнил Киру и пожелал остаться неизвестным».
Поставил его Райчук. Я знала, что с ним придется столкнуться лоб в лоб. Было непонятно, для кого «этот несоветский человек», отец моего будущего ребёнка, остался неизвестен. Для меня? Я не знаю, от кого будет ребёнок?.. Как говорит… Меня он не трогает, а так поставил вопрос, что получается – Лебедева крутит с кем попало направо и налево. Она даже не знает, от кого у неё будет ребёнок. Если для него, для Райчука, неизвестно… так почему я должна ему рассказывать о себе? Видите ли, ему неизвестно… Я матери не скажу, кто он, тем более ему. Никому не скажу, потому что люблю этого «несоветского» человека. Люблю!
И всё это приправлено рассуждениями о коммунистической морали, о великой силе коллектива, о том, что не может быть и не должно быть у комсомольцев секретов от комсомольской организации. Слова-то какие! Святые! А суть… Суть как у моей матери. «Что скажут люди?» Надо жить так, чтоб как у людей. Как у Мариванн. Чтоб Мариванны были спокойны, что всё чисто, гладко, по-порядочному. Если вдуматься, то за всеми этими рассуждениями скрывается одно – боязнь, что человеку надо будет помочь, что Мариванне придется чем-то пожертвовать человеку, попавшему в беду. Если бы всё по-порядочному, то помогать не надо. Живите сами по себе, пригласите нас на свадьбу. Мы громче всех будем кричать «горько», погуляем на чужой счёт. И вдруг получается, что у человека произошла осечка, что человеку надо протянуть руку, поддержать, побеспокоиться. Для Мариванны лишиться чего-то – хуже острого ножа. Мещанин костьми ляжет, чтоб не потревожили его уюта.
Вот и появляются на свет красивые слова о товариществе, о том, что для общественности не должно быть секретов и так далее. А суть одна – ступай ты подальше… Сама кашу заварила, сама и расхлёбывай.
Почему выступил Райчук, было ясно. Не только я, все сидели оплёванные. Он в поте лица зарабатывал капиталец.
Эх, вот бы я ещё заявленьице написала… Что, мол, так и так, увели бедную овечку в тёмные леса, за синие моря, посулили кисельные берега, молочные реки, несчастная поверила, а он злодей-лиходей надругался над девичьей гордостью. Как Райчуку нужно было подобное заявленьице! И в своем выступлении он всё клонил к тому, чтобы я встала, ударила себя в грудь и выложила. Назвала заветное имечко. Тут бы он развернулся. Столько гнева в его глазах, пыла и непримиримости… Воплощение статуи Правосудия из Летнего сада, разница лишь в том, что мужского рода да в одежде. Ничего, разденем! Пускай выговорится, разденем! Снимем с него одежду, голым покажем.
Райчук вспотел. За столом президиума сидел Краснощёков из парткома. Он чертил что-то на бумажке и почему-то боялся посмотреть мне в глаза.
Райчук жалел меня… Широко, по-крокодильски.
– Мы не должны оставить в беде Лебедеву, – говорил он. – Заставим члена нашего общества нести обязанности отца.
И закончил свою речь словами:
– Пусть встанет Лебедева и по-комсомольски честно скажет нам, кто тот человек, который поступил, как… Я не хочу называть этого человека соответствующим определением. Хотя в нашем русском языке есть много выразительных слов для подобных типов. Не бойся, Лебедева! Мы твои товарищи. Мы понимаем, что нелегко назвать его имя. Но мы должны знать имя этого человека. Таким нет места в нашем обществе!
Райчук глотнул из стакана воды и сел с краю стола президиума. Строго посмотрел в зал, потом достал блокнот и подчеркнул что-то карандашом. Он был воплощением совести. На его лице было написано, что ему очень тяжело говорить обо мне, но совесть не позволяет молчать, что на самом деле он не может спать спокойно, пока в нашем обществе существуют «несоветские люди».
Я встала… На меня смотрел весь курс. Краснощёков оторвался от своего занятия, тоже посмотрел внимательно и, кажется, с тревогой.
– Пускай выйдет к трибуне!.. – крикнул кто-то.
На него зашикали.
– Я буду говорить отсюда… – сказала я.
– Правильно, – поддержала Римка. – Говори… С трибуны пускай Райчук выступает.
– Значит, я должна тебе сказать, кого я люблю? – спросила я.
Райчук сделал вид, что вопрос относится не к нему, но, так как все молчали, ему пришлось ответить:
– Не мне… А коллективу.
– Хорошо, если я назову имя человека, которого люблю… вы будете писать ему на работу? Чтобы приняли меры… Чтоб заставили жениться. Или проработали… И это поможет мне?.. У моего ребёнка будет официальный отец. А как же я тому человеку скажу: «Я люблю тебя!»?
Райчук пожал плечами и опять показал в зал, что, дескать, мой ответ интересует не только его, а весь курс.
– Ребята, – обратилась я к студентам, – вам действительно необходимо знать имя человека, который мне… Он…
– Ты не волнуйся… – зашептала Римка. – Спокойнее… Ребята, чего молчите?!
Ребята молчали. Потом послышались голоса:
– Кирка, ты сама решай!
– Лебедиха, Лебедиха, он что – обещал на тебе жениться?
– Ты уж сама решай. Если помочь…
– Хочешь, я ему морду набью? – Встал Пашка Осипов.
– Товарищи! – поднялся у стола Райчук. – Решается принципиальный вопрос. Идёт речь о моральном облике члена нашего коллектива. Поймите! Не имеем мы права быть равнодушными, когда…
– Эх, ты!.. – вдруг вскочила с места Римка. – Чего ты к ней пристал? Как тебе не стыдно!
В зале поднялся шум. Я села. Ребята вскакивали с мест, лезли к столу, протягивали мне руки, девчонки лезли целоваться…
– Лебедиха, наплевать на него!
– Лебедиха, выходи за меня замуж!
Всё-таки коллектив великая штука! Сразу стало легко. С друзьями не страшна никакая беда.
За столом президиума председатель собрания стучал карандашом по графину, тоже кричал. Кто-то свистнул… Тогда встал Краснощёков.
– Товарищи! – Шум смолк. – Товарищи, не превращайте собрание в балаган. Свистеть вздумали! Это же комсомольское собрание, а не лес. Ведите собрание…
– Какие будут вопросы? – осипшим голосом спросил председатель.
– Никаких! Нам и так ясно. Будет у нашей Лебедихи пацан. Кто «за»? – сказал Пашка Осипов. – Единогласно! Давай последний вопрос. Правильно, хлопцы?
– Точно! Давай следующий!
– На повестке дня вторым вопросом… – просипел председатель. – Успокаивал вас – и что-то с голосом… Может, ты сам, Райчук, скажешь?.. У меня что-то с голосом… Завтра на спевку идти, а у меня с голосом… – Он сел и поправил скатерть на столе.
В зале стало тихо-тихо… Райчук от неожиданности втянул голову в плечи. Это длилось секунду. Но все поняли, что он трусит. Потом он встал, уверенно, без тени колебания, опять подошёл к трибуне.
– Товарищи… Вы знаете меня уже не первый год, – сказал он.
– Знаем! – сказала Римка.
– Мне как-то неловко, – вдруг смутился он и улыбнулся детской открытой улыбкой.
– Ладно уж… Валяй! – донёсся голос от двери.
– Как я учусь… вы знаете. Общественные поручения выполнял добросовестно. Может быть, кто-нибудь другой скажет? – опять смутился он, оборачиваясь к Краснощёкову. – Неудобно как-то про самого себя говорить.
– Неудобно… – развёл руками Краснощёков.
– Есть у меня, конечно, и недостатки… Например, я у нашего профессора взял книгу. Готовился к докладу в научном обществе, забыл книгу в троллейбусе… Доклад, правда, помните, отметили на заседании кафедры, дали отличную оценку. Но книга была потеряна. Уникальный экземпляр. Ещё…
– Говори, чего надо, не тяни! – опять донёсся голос от двери.
– Товарищи! – Райчук замер. Лицо его стало торжественным. Потом, оттеняя каждое слово, сказал, как поклялся: – Товарищи!.. Я… прошу… комсомольскую организацию… дать мне… рекомендацию… в великую партию коммунистов Советского Союза.
Почему-то все опустили головы… Почему-то все задумались. Может быть, каждый из нас представил, как он рано или поздно тоже выйдет так вот перед своими товарищами и тоже скажет эти слова. Простые и ответственные. И товарищи вдруг смолкнут, будут думать, а у тебя будет стучать сердце… Будет решаться вопрос всех вопросов. Отойдут в сторону мелочи, дрязги, пустяки… Каждому надо будет решить не только за того, кто стоит как на ладони перед товарищами, но и за себя – имеет ли он право доверить чистоту своей совести другому, достоин ли его товарищ этого доверия, не загрязнит ли совесть твою, миллионов, всего народа? Можно ли передать в руки этому человеку будущее?
Зал молчал… И Райчук был уже не просто Райчук, это был Человек, решалась судьба Человека, будущего руководителя страны.
Зал молчал. Долго молчал. Заскрипел стул. К трибуне вышел Пашка Осипов. Застегнул рубашку и тоже задумался…
Я смотрела на Райчука, точно видела его в первый раз. Обиды уже не было. Мелькнула мысль, что, может быть, он был и прав, наверное, он искренне хотел мне помочь. Я начала вспоминать первые дни в университете, когда Райчук, приехавший из деревни, терялся в сутолоке коридоров, как мы сдавали вступительные экзамены и одновременно увидели свои фамилии в списке принятых. Он пригласил меня в кафе. Мы пили молочный коктейль и смеялись от счастья, что теперь мы стали студентами.
Он очень смешно говорил: «Я так уставши… Вот выучимся, я в деревню приеду, от все будут удивимши…»
Над ним зло потешались и быстренько вытравили все «устамши» и «дивимши». Может быть, мы слишком жестоко ломали его? Он сопротивлялся и неожиданно стал говорить очень правильно. Потом он начал даже поправлять нас. Он ненавидел стиляг, как может ненавидеть городских хлыщей только деревенский парень. На первом же вечере выкинул с танцев двух хулиганов, пристававших к первокурсницам. Лилька была трусиха. Она жила около порта и вечерами боялась одна возвращаться домой – попадались чересчур «внимательные» морячки торгового флота. Райчук провожал её почти каждый вечер. И мы все были за Лильку спокойны: Райчук защитит.
Учился он с невероятным упорством. Долбил гранит… Не грыз, а долбил. Никто не помнит, когда он первый раз подал преподавателю пальто в раздевалке. Посмеялись и забыли. Когда надо было разобрать кого-нибудь на собрании, поручали Райчуку. Вначале мы доверяли ему, потом делали это по инерции. Никто из нас не помнит, когда он первый раз сдвурушничал при разборе персонального дела нашего товарища. Только вдруг мы это увидели и сделали вид, что не заметили.
И вот теперь надо было решать, доверяем ли мы ему нашу совесть, как когда-то доверяли Лильку. Будем ли спокойны? Или поднимем за него руки, точно капитулируем перед будущим.
– Товарищи! – сказал глухо Пашка. – Я думаю, что Райчуку рано… Рано ещё.
Председатель молчал. Я подняла руку, голосуя за предложение Пашки. Я подняла руку последней. Студенты, не глядя на трибуну, уже проголосовали: «Рано!»
ТРУС
Когда кончилось собрание, мы вышли в коридор. Костя стоял у стенгазеты, курил и делал вид, что читает.
Ребята засмеялись над какой-то шуткой. Костя быстро повернулся, пригнул голову, точно собирался броситься в драку, нервно смял окурок папиросы.
– Девочки, – сказала Люська. – Знаете, что я придумала? Наш курс возьмет шефство над Лебедихой.
– А позволит она брать над собой шефство? – фыркнула Римка.
– Я хотела сказать… – стала оправдываться Люська. – Кира, я буду приходить помогать. По очереди будем приходить. Чтоб лекций не пропускала. Нас ведь много… Одной будет трудно.
Мне было не до праздных разговоров. Я смотрела на Костю. Ребята шли мимо него, никто не обращал внимания. И он покраснел. Мне было стыдно за него. Он казался мне сильным, смелым, опытным в жизни, и я была горда в душе, что меня любит такой человек, красивый. Подумаешь, в конце концов аспирантура! Получил звание, не получил звания – разве вся жизнь заключается в званиях? Да я бы с ним куда угодно поехала. Можно поехать строить газопровод от Бухары до Урала. Живут же люди, трудятся, горды своим трудом. Настоящие люди! Как это можно чувствовать себя ущемлённым в своей собственной стране, чего-то бояться у себя дома? Мозолей? Если ты боишься мозолей, тогда ты не хозяин, а так… гость, приживалка. В школу можно пойти преподавать… На стройку. А он же мужчина, воевал, спортсмен.
Еще я подумала, что не слишком ли строга к Косте? Но мне было стыдно за то, что он испугался смеха мальчишек, мог подумать, что я принесу ему неприятность, назову имя человека, которого люблю. Значит, он не верит и мне?
Костя догнал на Восьмой линии.
– Кира, прости! – сказал он.
Понял всё-таки, что смалодушничал.
Я молчала… Впервые вкралась мысль – не придумала ли я Костю, не ошиблась ли? Просто удивительно, чуткий человек, а не понимал, что творилось со мной. Помолчал бы, что ли…
Костя что-то говорил. Когда он взял меня за плечи, повернул и хотел поцеловать, я не выдержала.
– Отойди! – вырвалось у меня. – Ударю! При всех ударю!
Я сказала и испугалась, что он испугается. И он отпустил меня. Он действительно испугался, что я влеплю пощёчину на улице. Костя на самом деле боялся меня…
– Успокойся!
– Отойди! Эх ты, герой Маньчжурии!
Не отпусти он меня, поцелуй при всех, открыто, от всего сердца, всё бы простила, поняла, успокоилась бы. Ведь я женщина. Я умею прощать, если человек верит тебе до конца. Разве матери не прощают обиды детям?
Мы шли по набережной. Молчали. И я поняла, что, если Костя ещё раз прикоснется ко мне, я на самом деле ударю его. Без предупреждения.
Я ждала, я надеялась, что он прикоснётся…
Он не решился…
Костя боялся, что его тоже будут разбирать на собрании. Почему люди так боятся, когда их разбирают на собраниях? Райчуков боятся? Не то время… Люди не те, да и сам Райчук понял, что товарищи не верят ему, осуждают его «сапоги». И если комсомольцы «не побили» его ещё более беспощадно, так потому, что он не был «сознательной сволочью», а был глуп и ограничен, был убеждён, что именно сапогами и надо ковыряться в сердце такой, как я. Вылилось до конца не изжитое «не пимши, не емши», у него ещё не было коммунистического сознания. И воспитывать, видно, надо не только тунеядцев, а и Райчуков, чтоб до самой глубины сознания дошли ясные и великие слова: «Человек человеку – друг». В газете легко прочитать эти три слова, а в жизни нужно научиться быть другом.
Так почему же всё-таки некоторые люди боятся честно отвечать на собраниях? Я не боюсь… Да хоть сто собраний, всё равно я не скажу, от кого у меня будет ребёнок, потому что собранию, собственно говоря, этого и не нужно знать. И мой ответ удовлетворит моих друзей. А Костя? Если бы его спросили? Назвал бы мое имя?
Назвал бы… Каялся бы. Я вдруг поняла это. И его друзьям было бы мерзко от его признания. Точно! Он бы признание мотивировал тем, что не может врать коллективу, партии, жене… А врал бы всем – и товарищам, и себе, и партии, потому что партия – это твоя совесть. И ты – тоже партия. Человек, который врёт себе, врёт всем.
Боятся собраний люди, у которых нечистая совесть. Райчуки тут ни при чем. Райчуки – это оправдание малодушия.
НИКТО НЕ ОЖИДАЛ, ЧТО ЭТО СЛУЧИТСЯ ТАК СКОРО…
У нас шёл семинар по главе «Капитала» «Товарный фетишизм». И вдруг мы услышали, как в коридоре кричат «ура».
– Безобразие! – сказала преподавательница и вышла из аудитории, чтоб утихомирить крикунов. И не вернулась. Мы ждали, ждали и послали Пашку на разведку. Пашка тоже не вернулся. Тогда мы все пошли в коридор.
«Аппаратура работает нормально…» – донёсся голос Левитана. Это на первом этаже включили во всю мощь репродуктор.
– Ничего не понимаю! – сказала Людка. – Кто-нибудь прилетел? Какие флаги вывешивать?
– Человек в космосе! Мы запустили человека в космос! – подбежал незнакомый парень.
– Врёшь! – схватили его за пиджак.
– Радио надо слушать! – вырвался парень. – Эх, темнота! – Он бежал по коридору и заглядывал в каждую аудиторию. – Человек в космосе! Человек в космосе!
И тут мы поняли, что в мире произошло событие, ну как бы перевернулась страница истории человечества и начался новый том истории – освоение космоса. Теперь можно говорить «до полета человека в космос» и «после того, как человек облетел Землю на ракете». Новое летосчисление… И имя этого человека – Юрий Гагарин. И он наш, русский… Жил среди нас, учился, тоже конспектировал «Капитал» Маркса. Сразу стали припоминать всех знакомых по фамилии Гагарин. Может быть, встречались? Может быть, земляк? К сожалению, знакомых первого космонавта среди нас не оказалось.
