Текст книги "Абрикосовая косточка. — Назову тебя Юркой!"

Автор книги: Михаил Демиденко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

– Не волнуйтесь, Макар Моисеевич!

– Иди, физкультурник уже строит.

Ребята становятся по классам. Первые – мы, семиклассники, последние – первачи.

– Шагом арш! – командует физкультурник.

Школа двинулась. Мы идём как на парад. Поём песни. Прохожие останавливаются и долго смотрят нам вслед.

Мы идём мимо нашего дома, проходим квартал. Вот дом, где я и Вовка добывали дрова. Здесь на балконе я нашел стул. Отец на нем любит сидеть – это единственная наша мебель.

– Стой! – командует физкультурник.

Вот здорово! Оказывается, будем работать именно здесь.

Около подъезда стоит грузовая машина. В кузове ломы, лопаты, носилки. Из кабинки вылезает женщина в офицерском полушубке.

– Можно брать? – спрашивает физкультурник и начинает выдавать по списку инструмент. Малыши волнуются – им ничего не достаётся. Они будут просто так помогать.

Мне и Руслану вручаются носилки.

– Гришка! – зовет меня Сашка. – Физкультурник ищет.

Я выпускаю ручки носилок. За них хватается Сашка…

Физкультурник, Татьяна Петровна и Макар стоят внутри коробки и чего-то смотрят куда-то вверх.

– Здравствуйте! – здороваюсь я с женщиной. Я узнаю ее. Это она поймала меня со стулом, а потом отдала свои дрова.

– Ну, вот и встретились! – говорит женщина. – От меня не убежишь. Герой!

– Что же делать? – вздыхает Макар Моисеевич.

На третьем этаже висит огромная труба парового отопления. Держится она на честном слове. Из-за трубы действительно нельзя разбирать кирпич в этом пролёте: свалится, того гляди, на голову.

– Вы меня звали? – обращаюсь я к физкультурнику.

– Скажи всем, чтоб сюда никто не заходил! Иванов, выйди отсюда! А вы куда? – кричит физкультурник и машет руками на ребят, которые лезут через окна в коробку. – Вот саранча! Вам же говорят! Товарищ директор, я с себя ответственность снимаю. Выйдите, вам говорю! Марш отсюда! Зорин, гони их отсюда!

Окна облеплены ребятами. У всех головы задраны. Все смотрят на трубу, а она качается, обвешанная сосульками.

Я иду на улицу к шофёру.

– Верёвка есть?

– Есть! А зачем?

– Трубу стащить. Можно подойти по балке и стащить.

Пока педагоги с директором школы объясняют ребятам в соседних пролётах, что надо делать, я по лестнице взбегаю на третий этаж, сбрасываю конец верёвки шофёру и, не раздумывая, бегу над пропастью по стальному рельсу к стене. Вот и стена. Теперь надо достать до трубы.

Я сажусь на рельс, потом ложусь. Обвязываю трубу верёвкой.

– Давай!

Шофёр и мальчишки тянут за веревку. Лишь бы не лопнула! Труба медленно начинает отходить от стены и с грохотом, в облаке известковой пыли падает.

– Ура! – орут внизу ребята.

И только теперь мне становится страшно. Как же возвращаться обратно? Голова кружится от высоты. Я стискиваю зубы.

«Бояться нечего! – шепчу я. – Так над пропастью переправляются разведчики». Держусь за стенку, так… Повернулся. Теперь на брюхе пополз. Жаль, варежек не надел!

Потные ладони прилипают к рельсу. Каждый метр дается лоскутами кожи. Внизу собралась вся школа, и тихо, тихо… Кажется, заметили кровь на руках. Ну, теперь попадёт от Макара! Только не смотреть вниз. Вроде по бревну ползу. На уроке физкультуры.

Ох! Вот и проём.

Я выбираюсь на лестничную клетку. Там стоит Татьяна Петровна.

– Герой! – возмущается она и даёт мне по затылку. – Как ты смел без спроса? Идём быстрее, руки перевяжу.

НЕОЖИДАННОЕ ОТКРЫТИЕ

Странно в жизни получается. Я люблю алгебру, а у меня по ней сплошные двойки. Решать алгебраические задачи – чистое удовольствие. Перестановки, сокращения самые невероятные, сворачиваешь целые столбцы, или, наоборот, вначале одна строчка, а потом четырёхэтажные дроби. Если бы я был редактором «Огонька», я бы на последней странице вместо кроссворда помещал примеры по алгебре. А что? Правда, тут есть секрет. Чтоб решить кроссворд, никаких правил знать не надо. Подсчитал буквы по горизонтали, по вертикали – и всё. Алгебра – другое дело. В ней формулы цепляются одна за другую, как петельки в шерстяном носке, – дёрнешь нитку – и полезло! Успевай только в клубок сматывать.

– Гришка! – доносится голос отца.

Я сижу за досками, сложенными в штабель внутри коробки. Через окно, забитое горбылём, в щель бьёт горячий луч солнца. У нас теперь есть временная крыша из толя. Я слышу, как за стеной с неё каплет вода.

– Гришка! – надрывается отец.

Я не отвечаю.

Обойдётся! Без меня цемент из подвала перетаскают. Отец боится, что, когда снег начнёт таять по-настоящему, подвал затопит. Тогда прощайте сотни килограммов серого, мелкого, как сахарная пудра, порошка, способного превращаться в камень.

У меня свои заботы – алгебра! На ящике со стеклом лежит учебник. Я решаю в блокноте самые элементарные примеры. Мне надо перерешать весь учебник.

– Гришка! – зовет Анечка.

В нашем классе почти все переростки. Мы прямо обовшивели двойками. Каждый мечтает как-нибудь выбраться из седьмого класса – и в техникум. В техникуме дают рабочую карточку, платят стипендию.

– В техникуме всё изучают сначала, – говорят мне.

Макар Моисеевич вызывал меня. Надо кончать, конечно, с двойками. И в райкоме комсомола потребовали. Теперь у нас есть организация. Я – секретарь. А что я могу сделать, когда у меня у самого алгебра хромает на обе ноги?

Ребята отшучиваются. Для них самая лучшая отметка – тройка.

– Отличник – плохой ученик, – с серьёзным видом рассуждают они. – Выскочка! Четвёрочник тоже не вполне морально чист: может учиться на «пять», но ленится. А вот троечник… Троечник – самый что ни на есть сознательный человек! Он может получить двойку, но он тянется. И чтоб не подводить класс, получает тройку.

Подобными разговорами делу не поможешь!

Я смотрю в щель между досками и вижу, как в развалину, согнувшись под тяжестью куля, входит отец. Складывает куль в угол на помост.

Я осторожно переворачиваю страницу учебника. Теперь следующее правило.

Я пропустил много уроков, и мне стало невыносимо трудно к концу учебного года.

– Ой, Витя! Помоги! – дребезжит голос Анечки. В щель хорошо видно, как она прислонилась к стене, прижав к груди, как ребёнка, пакет с цементом.

Отец быстро подбегает, берёт.

– Началось? – ворчливо спрашивает он.

Анечка отворачивается к стене. Её тошнит.

– Ну вот! – говорит отец и бросает пакет с цементом на помост. – Я же тебя предупреждал. Чем дальше, тем труднее. Взрослая, должна понимать.

Плечи Анечки вздрагивают. Она плачет.

Я никогда не видел, как мачеха плачет. И я вдруг понимаю, что она значительно слабее меня, что если она и ругается, так больше из опасения, что я совсем перестану с ней считаться и перестану её уважать.

– У меня первый раз! – рыдает она. – Я так ждала. Я хотела.

«Чего она ждала? – размышляю я. – Объелась, что ли?»

– Пойми! – разводит руками отец. – Рано! Нельзя сейчас. Ну, где нам, где?

– Оставлю ребёнка! – глухо говорит Анечка и смотрит на отца грустно, точно она знает что-то такое, что недоступно отцу.

– Ты вроде Гришки! – говорит отец. Он расхаживает взад-вперёд. – Дом построить – это самое главное! Для вас же! Ну, иди сюда! Сядь рядом. Что-то покажу.

Отец берёт Анечку за плечи, подводит к доскам, усаживает. Мне не видно, что он показывает Анечке, зато слышно их дыхание.

– План нашего дома.

Отец обнимает её за плечи.

– Здорово? Кухня. Комната Гришки. Столовая. Детская… Видишь? Построим дом, тогда рожай, пока не надоест. Вытри слёзы! А это печка парового отопления.

– Витя! – всхлипывает Анечка.

– Нравится?

– Оставим? Не сердись, дорогой! Я боюсь. Ведь в клинике нельзя…

– Ну-ну! Успокойся! Ты же говорила, что у тебя подруга – акушерка.

– Так она в Симферополе.

– Туда и поедёшь. Я тебя отвезу. Мне, наверное, на заводе путёвку дадут в Ялту.

– Тебе?

– Ага! Ещё неизвестно окончательно. Может, другому дадут. Путёвок сейчас мало, не то что до войны.

– А кто этот второй?

– Да… – мнётся отец. – Один знакомый. Я тебя отвезу. Ты у подруги поживёшь. На обратном пути заберу.

Анечка тяжело вздыхает.

– Кто второй человек?

– Абрам Михайлович. Лёгкие у него барахлят. Надо ему, конечно, пожить в нормальных условиях: питание, сон. Чудес в мире не бывает.

– Откажись от путёвки!

– Самому вроде неудобно. Я говорил намёками. Понимаешь, врачебная комиссия продлила первую группу и просила завод выделить путёвку. Откажусь – скажут: «Симулирует!» Или решат, что здоров. А у нас крышу нечем крыть. Из Усмани обязательно до распутицы надо черепицу вывезти. Обещали машину.

– Витя, брось это! Брось быть инвалидом! Ты понимаешь, что я говорю. Женька – слепой, но он не инвалид! А ты инвалид. Ты где-то в душе инвалид.

– Хорошо, хорошо! – быстро соглашается отец. – Я откажусь. Абраму нужнее.

И вдруг спохватывается.

– Где же Гришка запропастился? Сачок! Вернётся – костылём отхожу! Совсем от рук отбился! Давай встанем. Ты цемент не трожь. Я сам.

Они уходят. Я долго обдумываю неожиданно подслушанный разговор. «Так он хочет, чтоб Анечка…» – соображаю я. «Он хочет…» Алгебраические знаки прыгают перед глазами.

ВЕСНА

Ручьи бегут.

Снег, грязный и неприятный, лежит на теневой стороне улицы. Весна поджаривает землю, чёрные комки в углу высокой кирпичной стены совсем высохли и рассыпаются в пальцах Анечки. Стены нагреты. Я подставляю солнцу свои тощие голые бока, жмурюсь от блаженства.

Анечка поёт что-то хорошее, весеннее.

– Какая это песня? – спрашиваю я, не зная, как начать трудный для меня разговор.

За широким Доном синим

Девка сохнет по нему…

Анечка смеётся. Она тоже рада солнцу. На лице у неё пятна.

– Эх, Гришка! – подтрунивает она надо мной. – Желторотик. Сколького ты ещё не знаешь. Откуда тебе знать нашу песню?

– Какую такую вашу?

– Казачью. Я ведь казачка! Понял? А ты кацап, иногородний мужик, трясёшься пузом на лошади. Ага! Съел? Ой, смотри!

Она показывает на кирпич у моих ног.

На красной половинке распласталась бабочка. Тоже отогревается.

Глаза твои чёрные, а коса до пят,

А коса до пят…

Анечка мурлычет новый мотив. Она сажает бабочку на палец, дышит на неё осторожно. Бабочка шевелит усиками, точно понимает её песню, потом улетает.

Анечка вынимает из кармана абрикосовую косточку, кладет её на ладонь.

– Маленькое, а будет дерево!

Она роет ямку в тёплой земле, кладёт туда косточку.

– Малохольная! – говорю я. – Думаешь, абрикос вырастет?

– Обязательно!

Анечка засыпает косточку землёй и ласково смотрит на меня снизу вверх.

– Место подходящее, как в оранжерее. Ветра нет. Солнца много. Расти, моё дерево, расти!

– А зачем тебе? Не было печали…

– Хочешь, секрет открою?

– Чего еще?

– Вот человек, обыкновенный человек… Он устроен так, что ему обязательно надо во что-то верить. В бога, в чёрта, даже в то, что он ни во что не верит… Человек без веры убивает себя. Он не может жить иначе, потому что он человек. И я верю. В весну! В то, что вот посадила косточку, а из неё вырастет дерево с золотистыми плодами. Вкусными-превкусными…

– Аня, я сейчас тебе скажу… Ты не сердись, – решаюсь я вдруг и говорю без всяких обиняков. – Аня, оставь пацана!

Лицо Анечки становится испуганным. Чёрные глаза смотрят на меня.

– Гришенька, ты подслушивал?

– Да!

– Нехорошо это.

– Я нечаянно. Я не хотел. Я алгебру повторял.

– Абрам Михайлович идёт! – потухшим голосом говорит Анечка ни к селу ни к городу и кладет худой палец на губы, точно хочет сказать: «Тс-с-с! Тише!»

К нам, поднимая высоко ноги, как журавль, по лужам пробирается Абрам Михайлович…

– Эге-ге-ге! – кричит он непонятное приветствие. – Свистать всех наверх!

– Не слушай отца! – злюсь я на Анечку за то, что она считает меня совсем мальчишкой и не хочет разговаривать со мной серьёзно. – Меня слушай!

– Ну?

– Не езди!

Анечка молчит, продолжая машинально сгребать над косточкой маленький холмик.

– Не слушай отца! Уедем от него. В любое место. Я работать буду. Прокормимся. Одного-то не вырастим? Как брат буду!

– Где Виктор Сергеевич? – спрашивает Абрам Михайлович. Он подбирается к нам всё ближе и ближе.

Анечка встает и целует меня. В нос.

– Спасибо, Гриш! Только… Ты не поймёшь!

– Пойму!

– Рано тебе подобные разговоры вести. Война – тебе прощение. Ты добрый мальчик, но многого не понимаешь. Я люблю твоего отца. Знаешь, что это такое? Ещё не понимаешь. Я ведь женщина.

– Опять сцепились? – говорит Абрам Михайлович. Он расстёгивает лоснящийся от машинного масла ватник и подставляет грудь солнцу. Но тут же глухо кашляет и застёгивается на все пуговицы.

– А я не хочу так жить! – не обращая на Абрама Михайловича внимания, кричу я. В висках стучит кровь, я задыхаюсь. – Не хочу, чтоб люди умирали!

– Интересно! – с удивлением произносит Абрам Михайлович.

– Да я не о вас!

– На том спасибо! Где отец?

– Не знаю!

– Ушел пенсию просить. Чтоб досрочно выдали.

– Понятно!

Абрам Михайлович лезет в карман и достаёт листок серой бумаги.

– Передай мужу путёвку в Крым.

– Не надо! – отшатывается Анечка.

– Не будем считаться! Он отдохнёт, наберется сил. На работу поступит, вместо того чтобы индивидуальным строительством заниматься. Ему тяжело быть нетрудоспособным. Это от тоски по настоящему делу.

– Вам надо ехать! – говорит Аня и суёт путёвку обратно.

– Пардон!

Абрам Михайлович отталкивает серый листок ладонями.

– Посмотрите, посмотрите! Там написано: «Зорин Виктор Сергеевич». Исправлению не подлежит. До свиданьица! Я пошёл.

Он грустно улыбается, перепрыгивает через лужу и семенит вдоль улицы. Галоши у него скользят. Он балансирует руками, чтоб не упасть.

Анечка медленно складывает пополам путевку. Руки у неё трясутся, губы белые. И мне и ей понятно, что теперь она обязательно поедет к подруге.

Симферополь – это тоже Крым…

«ДРУЖЕСКИЙ СОВЕТ»

Двуличный и Шишимора курят сигареты одну за другой. Хорошо, что остальные я успел отнести на базар и обменять на сечку.

Отец дал мне триста рублей. Я просил, чтоб он дал и свою хлебную карточку, но оказалось, что без неё в санатории не ставят на питание.

Триста рублей хватило на несколько дней. Жить стало совсем голодно. Спасибо, из собеса принесли посылку американского Красного Креста.

Но и содержимого картонного ящика с звёздным полосатым флагом на крышке хватило ненадолго. В посылке оказалось две коробки кубиков черепашьего бульона, пакет с конфетами, банка с колбасой, два куска мыла, сигареты, красный яркий шарф, две спицы из китового уса для вязания и молитвенник с медным крестом на цепочке.

Только мне и не хватало креста!

Вовка выпросил коробку бульона для матери. Конфеты за один сеанс «Близнецов» съела Лидка. И как только управилась? Конфеты мятные, после трёх во рту щиплет. Вовка теперь дружит с Лидкой. Ходит с ней на танцы и угощает чужими конфетами.

Вовка последнее время часто ночует у меня. Но для меня это слишком дорогой гость. Дело, конечно, не в том, что он спит на раскладушке Абрама Михайловича (его сейчас нет в городе, он уехал в командировку), плохо другое – Вовка бесцеремонно сжирает всё, что попадается ему на глаза. Я терплю его. Я даже уважаю его за то, что он очень внимательно относится к своей матери.

У него круглое лицо. А у меня живот прирос к позвоночнику. Подработать где-нибудь лишнюю копейку совершенно нет времени. Скоро экзамен. Зимой я торчал на стройке, теперь, наконец, мне никто не мешает учиться.

Слово «повторять» не страшное. Смотря, конечно, как повторять. Мне приходится учить заново. Я решил оставаться в школе после занятий. Сначала один, потом ко мне присоединился Руслан, теперь остаётся добрая половина класса. Порядок следующий: кто-нибудь громко читает учебник, затем кто-то выходит к доске и пересказывает услышанное. Его поправляют, дополняют.

После случая у женской школы, когда нас выгнали с вечера, Шишимора зачастил ко мне. Пускай ходит. Он умеет доставать билеты в кино: ему знакомы все барышники билетами. Шишимора страшно туп. У него свои жестокие взгляды на жизнь. Он был в оккупации.

– Вовка, когда долг отдашь? – спрашиваю я, ставя котелок на электрическую плитку. Вовка должен мне пятьсот рублей.

– Бульон варишь? – уклоняется он от ответа.

– Не твоё дело. Ничего не получишь!

Мне не жалко для него бульона, хотя, если говорить правду, конечно, жалко. Был бы он голодным, а то вон как растолстел. Шишимора бульон есть не будет. Какую-то черепашью водичку хлебать. У него денег всегда много. Он на базаре что хочешь купить может.

– Тебя спрашивают, когда долг отдашь? На костюм деньги копишь, а мне хлеба выкупить не на что, – снова говорю я Вовке. – Получку получил?

– Вычетов много, – мямлит Вовка и вдыхает острый запах бульона. – То, сё…

– Брешешь, как всегда!

Я снимаю закипевший котелок.

– Да, – вяло соглашается Вовка. – Осторожнее! Руки обожжёшь! Возьми-ка мои перчатки.

Его нахальство обескураживает меня. Попробуй не поделись последним куском с человеком, который так заботится о твоих руках.

– Давай кружку! – уже без раздражения говорю я. Чего теперь злиться. Злись не злись, а отдай половину.

– Подождите, не пейте! Мамалыгу принесу! – говорит Руслан.

Руслан подкармливает меня понемножку. Когда я чувствую, что в голове звенит от голода и веки становятся тяжёлыми, я прошу Руслана принести что-нибудь. Обращаюсь я к нему редко, берегу его как НЗ. Но если он сам предлагает, я не отказываюсь.

Вовка выпивает одним залпом полкружки бульона и вытирает рукавом рот.

Я жду, когда Руслан принесёт мамалыгу. Для меня комплексный завтрак-обед-ужин – священнодействие.

– Перед едой неплохо по лампадочке хватить, – ухмыляется Шишимора и ставит на стол поллитровку.

– Что ж раньше молчал? – ворчит Вовка.

– Цыц! – замахивается на него Шишимора. – Беги на кухню. Принеси стаканы.

Вовка бросается выполнять приказание и чуть не сбивает Руслана с миской в руках.

– Глянь, что Шишимора принёс! – говорит он и бежит, гремя тяжёлыми ботинками, на кухню.

Руслан с неприязнью отодвигает бутылку и ставит на стол миску. Он настороженно относится к визитам пучеглазого Шишиморы. Мы не раз спорили с Русланом. Мне кажется, что Шишимора обыкновенный парень, истасканный войной по оккупации, базарам и, конечно, по чужим карманам.

Руслан ругает меня за терпимость и снисходительность к подобным людям. Наверное, он прав.

Вовка приносит стаканы, режет мамалыгу на четыре части, самый большой кусок поворачивает к себе.

– Готово! Давайте! За что? – спешит Вовка.

– Я не буду! – говорит Руслан. – Не наливай!

Он поворачивается и уходит.

– Нам больше достанется! – кричит вслед Двуличный.

Я не отказываюсь, водка – тоже калории.

– Не последнюю!

Шишимора поднимает над головой стакан и пьёт махом, как заправский выпивоха, только кадык ходит у него вверх и вниз.

– Ох! – крякает он и вынимает из внутреннего кармана кителя кусок колбасы. Честно делит пополам и даёт мне.

Вовка с вожделением смотрит на колбасу, но просить не решается: Шишимора не я… Это у меня Вовка не спрашивает, берёт последнее без спроса.

– Хорошо, что ушел! – говорит про Руслана Шишимора.

Я не могу перевести дух от выпитого. Чувствую, как моментально отогреваются ноги. Мутная теплота обволакивает мозг. От алкоголя пьянеют сытые, голодные – балдеют.

– Ты ешь, ешь!

Шишимора подвигает мне мамалыгу, оттолкнув руку Вовки.

– Давай стаканчик. Допьём!

– Почему хорошо, что Руслан ушел? – с трудом шевелю я языком.

– Как тебя забрало! – удивляется Шишимора. – Сразу видно, с голодухи.

– Ничего! – отвечаю я. – Школу кончу. Поеду в училище на лётчика учиться… Лётчикам усиленное питание дают.

– Учись, учись, дураком помрёшь! – смеется Шишимора.

– Ты брось! – вдруг обижаюсь я. – Эту пословицу помещики выдумали.

– На полтона ниже! – зло говорит Шишимора. – Я же к тебе с делом пришел. Помочь хочу, как товарищу.

– Какое дело? Дело какое?

– По-товарищески…

– Говори!

– Читал писателя такого – Достоевского «Преступление и наказание»?

Шишимора снова наливает стакан.

– Слышал. Но ещё не читал. В какой библиотеке брал? Сейчас книжек нет! До войны я был записан… в… библиотеку детскую. Имени Крупской. Вот где книг было! Целые полки! Сейчас во всём городе нет, сколько было в одной библиотеке, – с восхищением вспоминаю я.

– Так вот, – Шишимора кладет мне на плечо руку, – «Преступление и наказание». Между прочим, я тоже не читал. Мне один умный человек про эту книжку рассказывал, когда я в КПЗ сидел.

– Интересно? – говорит Вовка и пьёт из моего стакана.

– Поставь! – рычит на него Шишимора. – Выжрал, гад! Беги отсюда!

– Пускай остаётся!

– Слушай… Ладно, пускай остаётся. В ней рассказывается про одного студента. Вроде тебя. Родители денег ему не оставили, а ему учиться надо. А рядом, через дорогу, старик живёт. Денег у него! Мешки! Так вот, где же, спрашивается, справедливость? Студент хочет стать зубным врачом, чтоб для народа работать, а старик из этого самого народа кровь сосёт. Студент был, конечно, не такой глупый, как ты. Он пошёл и тяпнул стариковы гроши. И стал дальше учиться. Потом, говорят, стал профессором, не то что лётчиком.

– Врёшь! Лётчиком стать труднее! – пьяно лепечу я и трясу головой. – Нет такой книжки! Нет!

– Не я же выдумал. Ха! Сам говорил, что про неё слышал.

– И я бы у старика деньги отнял! – поддерживает Шишимору Вовка. – Долг бы отдал, мать в Евпаторию отправил. Старику ведь ни к чему деньги. Все равно скоро загнётся. А я, может быть, тоже стал бы профессором.

– Профессор!

– Правильно товарищ говорит! – неожиданно соглашается с Вовкой Шишимора. – Я знаю, где такой старик живёт.

Я понимаю, что Шишимора врёт и про Достоевского и про старика. Мы, видно, нужны ему для какого-то темного дела, но алкоголь берёт своё.

– Где старик? – говорю я, вставая из-за стола. – Покажи! Мешки с деньгами?

– С картошкой! – вкрадчиво поправляет Шишимора.

– Тем более! С картошкой! Можно варить… Жарить.

Сейчас самое тяжёлое время года. Запасы съели. Крапива ещё не растет. Мне становится почему-то смешно до слёз оттого, что ещё не растет крапива.

– Значит, согласны?

Шишимора достаёт новую бутылку.

– Факт! – поддакивает Вовка.

– Тогда слушайте! Гришка, сядь, а то соседи услышат. Сядь! Я вам по-товарищески совет даю. Потом забудете про меня. Копейки не дадите.

– Одна треть твоя! – по-рыцарски обещаю я, ещё не понимая, что даю согласие на что-то, о чём сам не имею ни малейшего представления…

ДЕЛО

У каждого в жизни бывает такое, о чём не хочется вспоминать. Я помню эту ночь, сарай и ржавый замок. Замок сбили камнем. Но я не хочу вспоминать сейчас об этом.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Сашка возвращается через час.

– Народу около сарая! И вовсе это не старик, а старуха… Плачет! Говорит, что картошку на огород берегла.

– Подробнее расскажи! – прошу я.

– Тётенька плачет. Я у пацанов во дворе всё расспросил. Кто она? Как зовут? – Сашка говорит шёпотом и оглядывается по сторонам, точно передаёт разведывательные данные, как это делают шпионы в кино.

– А легавые есть? – спрашивает Вовка. Он шмыгает носом и тоже озирается по сторонам.

Мы сидим в подвале разрушенного дома. Отсюда жители берут песок для строительства. В подвале под стены уходят глубокие рыжие норы. Одну из них мы углубили, расширили. Здесь у нас штаб-квартира.

Сашка и Руслан в курсе событий. Я рассказал им всё.

– Есть! Целых три штуки! Замок в лупу осматривали. Потом лейтенант сказал, что, – Сашка чуть слышно выдыхает воздух, – кражу совершили подростки!

– Всё узнали! – говорит Вовка в смятении. – Собак не видел? Вдруг нас по следам найдут?

– Весной не найдут! – делаю я предположение. – Тает снег, вода бежит, и следов нет. Не найдут с собаками!

– Не бойся, они без ищеек, – успокаивает Вовку Сашка.

– Узнали же, что мы не взрослые. А как? Всё знают! Шишимора хитренький! Показал где, а сам не пошёл… Ему деньги гони. Обманул! Посадят теперь!

– Ох, и трус же ты! – возмущается Вовкиными слезами Руслан.

– Тебе хорошо! Ругаешься! Тебе ничего не будет. А если меня возьмут, кто за матерью ухаживать будет? Кто? Ей пенсию опять не дали. Никого нет, кто про отца подтвердить может.

– Перестань, баба! – говорю я и даю пинок Вовке. – Как лампочки тибрить, не боится, а как о милиционере услышал, про маму вспомнил. Что ты, Сашка, у ребят расспросил?

Сашка с презрением отворачивается от Вовки и шепчет мне на ухо:

– Говорят, что тётенька добрая. Не вредная! У неё сын погиб.

– Муж есть? – мне хочется найти хоть какую-нибудь зацепку, чтобы оправдать совершённое.

– Тоже погиб!

– Богатая?

– Я же говорил, что картошку на огород берегла. Она и плакала потому, что сама не ела, а у неё украли. Обидно очень! Потом милиционер подошёл к ней. Я за ним. Он говорит: «Пойдёмте протокол составим». Она говорит: «Пойдёмте!» Он говорит: «На кого у вас подозрение?» Она говорит: «Кто украл, один раз согрешил, а у кого украли, сто раз, потому что на многих думает». Он говорит: «У вас дома чернила есть?» Она говорит: «Найдутся. Водой разбавить требуется, а то засохли». Он тогда…

– Суть рассказывай! – перебивает Вовка. – Фамилии называл?

– Может, и называл. Меня не пустили. Милиционер подозрительно посмотрел на меня и говорит: «Куда ты прёшься, мальчик?» – и дверь закрыл перед самым носом.

– Нашли у кого воровать! – ещё больше возмущается Руслан.

– Шишимора сказал, что она – старик богатый, как в «Преступлении и наказании».

– Врёт он! – говорит Руслан и вылезает из убежища. – Я читал эту книгу… правда, не до конца. Там человек убивает ростовщика, вроде Джафара. «Пять тысяч таньга, три тысячи таньга…» И то мучился. Совесть заела. А вы!

– А что теперь делать?

– Вернуть! – сухо отвечает Руслан.

– Там милиция, – пугается Вовка.

– Ночью отнесите, чтоб никто не видел.

– Знаешь, какие мешки тяжёлые. Три мешка. Три раза ходили. Теперь следить за сараем будут.

– Знаю, что делать! – решительно заявляю я и вылезаю наверх.

– Что?

– Пойду к тётеньке и сам всё ей расскажу. Попрошу прощения. Ничего не будет, она простит.

– А мы же котелок картошки сварили, – доносится из норы плаксивый Вовкин голос.

– Ты прав! Вот что. Слушай! Запомни! Завтра вернешь долг пятьсот рублей!

– Получка через неделю! – снова канючит Вовка.

– Ничего! Отдашь из тех, что на костюм копишь. У Лидки у самой чулки штопаные, без костюма сойдёшь.

– Не смей про неё так говорить! Она честная!

– Она-то точно! Да ты, к сожалению… В общем картошку купим, один котелок, доложим и вернём. Так, Руслан?

– Может, лучше ночью? Незаметнее?

– Нет! Раз виноваты, нечего прятаться! Положим мешки на тачку и…

– Не пойду! – бормочет Вовка, отряхивая коленки.

– Пойдёшь!

– Не! Там милиция!

Я бью Вовку по лицу. Он падает и тихо скулит, утирая разбитый нос.

– Всё равно не пойду!

– Таких перед проволокой стреляют!

Руслан сжимает мне руку. Хорошо иметь в жизни человека, который понимает тебя с полуслова.

– Пускай теперь только попадётся Шишимора! – говорю я, поворачиваясь к выходу из подвала.

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Впереди милиционер-девушка, сзади милиционер-старик, посредине Руслан и я. Девушка всё время оборачивается, боится, наверное, что мы дадим тягу. Щёки у неё красные, ноги толстые, а глаза глупые. Чудачка! Неужели она думает, что, если бы мы захотели убежать, она бы нам помешала? Инвалидная команда! Вот до войны была милиция! Сильные ребята, быстрее трамвая бегали. Однажды я на самодельном самокате сбил прохожего. Постовой был на другом конце улицы. И как я ни нажимал на все педали, он сгрёб меня в охапку и под мышкой вместе с самокатом принёс в отделение.

Старик нам попался вредный и ворчливый: «Не положено! Не положено!»

Мы идём спокойно. А чего, спрашивается, нам убегать? Подержат, скажут, чтоб ещё раз извинились, и отпустят. Мы никакого преступления не совершили. Картошку вернули, хозяйка нас простила.

Глупо, конечно, попадать в милицию. Тем более Руслана впутывать в эту скверную историю. Он-то в ней совсем ни при чем. Вовка побоялся отвозить картошку, и Руслан пошёл мне помочь.

Оказывается, следователь докопался, что нас было двое. Мы с Вовкой оставили улики. Я-то сразу сознался. Я и не хотел скрывать, я же сам привёз мешки обратно. Руслан тоже не стал особенно спорить.

– Предположим, был я, – сказал он. – Разве от этого дело меняется? Хозяйка нас простила. И это теперь наше дело, а не ваше!

Хозяйка оказалась знакомая. Это её часы «Павел Буре» продал Яшка осенью. Сыну она отправила посылку, но он всё равно умер там же, в госпитале, от общего заражения и ещё от чего-то. Она говорила, да я не понял.

Хозяйку звали Полиной Гавриловной. Она хотела напоить нас чаем, показала фотографии мужа и сына, всплакнула.

Нас увели прямо от неё. Какая-то неувязка получилась.

«Если бы, – сказали нам, – вы вернули ворованное до прихода следователя, тогда было бы одно. Теперь дело начато. Теперь другое». Ерунда! Думать не хочется.

В городе весна в полной силе. Почки обычно распускаются неожиданно. Наступает день, когда улицы оказываются под зелёными шапками. Город наш тоже вроде весеннего дерева. Смотришь – и вдруг на месте развалины видишь целый дом. Два месяца назад были стены, а сейчас уже застекляют окна.

Когда мы вернулись из эвакуации и шли по главной улице, на проспекте не было ни души. Сегодня мы идём глухими улицами, и всюду шумят лебёдки. Мы подходим, и каменщики, штукатуры, плотники прекращают работу и долгими, пристальными взглядами провожают нас.

Город встаёт, как больной с постели после тифа, и невыносимо стыдно идти по его улицам под конвоем. «Знакомых бы не встретить», – думаю я, и сразу навстречу попадается Яшка.

– Здорово!

Он подходит к нам и протягивает единственную руку.

– Отойдите!

Старик милиционер хватается за кобуру.

– Не положено! Стрелять буду!

– Пх! – смеётся Яшка и толкает старика пальцем в живот. – Нашел чем пугать!

– Не положено! – ещё больше кипятится старик.

– Перейди на другую сторону! – просит Яшку Руслан. – Этот милиционер нам голову продолбил.

– В рапорте напишу! – пугает старик.

– Что случилось? – спрашивает, отходя, Яшка.

– Недоразумение, – объясняю я.

– Всё-таки за что? – настораживается Яшка.

– За воровство.

– За это отпустят, – успокаивает Яшка. Он постепенно отстаёт от нашей процессии.

Старик милиционер ворчит добрых три квартала, требует, чтоб мы держали руки за спиной, не смотрели по сторонам.

Срезая путь, мы проходим через сад Дзержинского. Опьяняюще пахнут цветы на клумбах. Весь сад покрыт белым светом цветущих груш. Потом мы выходим к клубу. Его восстанавливают пленные немцы. На развалинах написаны лозунги на немецком языке.

– Возьми правее! – требует конвойный.

Мимо, покачиваясь на ухабах, пятится задом самосвал с цементным раствором.

Немцы работают медленнее наших рабочих. Зато аккуратнее. Нет плешин разлитого раствора, площадка чисто подметена, кирпичи сложены один к другому. Да и штукатурят они по-другому. Я, например, с первого взгляда могу определить, какой дом восстанавливали наши, какой пленные.

Пленных охраняют часовые. Тоже немцы. В руках у них красные кружки на палочках. Когда кто-нибудь из пленных переходит границу своей стройки, часовой поднимает над головой кружок и кричит: «Ахтунг!»