Текст книги "Последний Совершенный Лангедока"

Автор книги: Михаил Крюков

Глава 14

Все пиры похожи друг на друга, как однообразные волны зимнего моря, и так же унылы. Чопорные хозяева во главе стола, заискивающие и подобострастные здравицы, провозглашаемые гостями, жирная, тяжёлая и непривычная еда, скверное вино, которое очень скоро превращает людей в стадо беснующихся обезьян. И вот уже благородные господа в праздничной одежде валяются в зловонных лужах среди объедков, а слуги, стараясь не замараться, растаскивают их бесчувственные тела. Словом, идти на пир у меня не было ни малейшей охоты, но поскольку приглашение было получено от госпожи Эсклармонды, деваться было некуда.

Французы весьма вольно обращаются со временем, поэтому, когда я спустился в пиршественный зал, там не оказалось никого, кроме слуг. Фуа не дворец, а боевая крепость, весьма тесная и неудобная для проживания. В селении у подножия скалы у графа есть просторный и светлый дом, в котором он живёт в дни мира, а в крепость с семьёй и слугами перебирается только перед войной.

Слуги засыпали каменной пол свежесрезанной осокой, приятно хрустевшей под ногами, и расставили столы в виде заглавной буквы «пи». Хозяев ожидали стулья с подлокотниками и высокими резными спинками, для прочих гостей вдоль стен расставили лавки. Внутренняя сторона стола оставалась пустой, вероятно, для того, чтобы слуги могли обносить пирующих яствами и вином.

Постепенно зал наполняли гости, которые рассаживались по своим, давно определённым и привычным местам. Ко мне подошёл старик-слуга:

– Господин, вы будете целитель Павел?

– Да.

– Пойдёмте, я укажу ваше место за столом.

Усевшись, я огляделся. Вокруг не было ни одного знакомого лица. Ни Альда, ни трубадур пока не пришли. В ожидании хозяев, гости негромко разговаривали. На меня никто не обращал внимания.

Через некоторое время тот самый слуга, что отвёл меня за стол, отворил дверь, и в зал, прихрамывая и опираясь на плечо рослого стражника, вошёл граф, а за ним две дамы. Загремели по камням лавки, все встали, разговоры смолкли.

Справа от графа заняла место за столом графиня Эсклармонда. Она была всё в том же чёрном глухом платье, только прикрыла волосы вимплом – большим шарфом белого шёлка, закрывавшим щеки и скреплённым под подбородком. На волосах вимпл удерживал тонкий золотой обруч. Слева уселась пышная голубоглазая блондинка с глупым и надменным лицом, как я догадался, супруга графа. Тогда я впервые увидел парадное платье французской благородной дамы, и оно меня сильно озадачило. Красивое, сшитое из тяжёлой, вероятно, очень дорогой ткани, оно было сильно открыто спереди и обтягивало свою хозяйку так, что было непонятно, как же она ухитрилась его надеть. Гораздо позже я узнал, что такой наряд состоит из нескольких частей – корсажа, юбки и рукавов, которые нужно было надевать по отдельности, а потом слуги сшивали их. Когда нужно было раздеться, платье приходилось распарывать. Даже самым отчаянным модницам в Константинополе не приходило в голову носить одежду такого глупого фасона.

Граф был одет немыслимо пёстро. Поверх белой рубахи красовались зелёная туника и алый плащ.

Оглядев пиршественную залу, де Фуа кивнул сестре. Та встала и звучно прочитала «Отче наш» по-латыни. Услышав знакомое «Amen» граф грузно плюхнулся на своё место и махнул рукой. Слуги начали расставлять кушанья. Сначала внесли прутья, на которые были десятками насажены мелкие жареные птички вроде воробьёв. Они были плохо ощипаны, но гости, казалось, не обращали на это внимания. Пока я прикидывал, как лучше разделать птичью тушку, мой сосед уже успел расправиться с тремя, причём костей, которые он непринуждённо швырял на стол, почти не оставалось. Затем была довольно вкусная рыба, названия которой я не знаю, потом ещё дичь. К каждому блюду подавали особый соус. Ели на больших ломтях хлеба, другие ломти разламывали руками и макали в соус. Довольно быстро гости перемазались жиром и соусом и выглядели довольно комично. Дамы вытирали рот и пальцы особыми кусками ткани, которые подавали им стоящие за спинами слуги. Вино на стол не ставили, кубки наполняли виночерпии, которые строго следили за тем, чтобы они не пустовали. Пить столько вина я не мог, да и не хотел, поэтому отпивал из своего кубка понемногу. Виночерпий это заметил и скоро вообще перестал мне подливать. Против ожиданий, пить вровень со всеми меня не заставляли. Общего разговора за столом не было. Гости ели быстро и жадно, не глядя друг на друга, словно боялись, будто по злому колдовству стол вдруг опустеет.

Скоро я понял, что неправильно рассчитал свои силы. Когда я был уже сыт, четверо слуг внесли на плечах деревянный щит, на котором лежал зажаренный целиком кабан. Гости встретили его появление одобрительным гулом, по залу распространился характерный запах горелого свиного сала. Слуги ловко разделывали тушу и на особых вилках с длинными зубьями обносили мясом гостей по старшинству. Свинина была приготовлена неважно – снаружи она обуглилась, а изнутри сочилась кровью. В надежде незаметно избавиться от своего куска я оглянулся и с удивлением увидел, что за колонной за отдельным столиком сидит Юк де Сент Сирк. Перед ним был только хлеб и кубок с вином.

– А тебя, что же, обнесли кабанятиной? – с удивлением спросил я. – Хочешь, возьми мой кусок, я уже сыт.

Трубадур покачал головой и, тоскливо глядя на раскрасневшихся от сытной еды и обильной выпивки гостей, пояснил:

– Нельзя мне…

– Нельзя? Почему?

– Да потому, что почтенные хозяева и уважаемые гости, чтоб им провалиться в ад, скоро насытятся и потребуют песен. А я на сытый желудок петь не могу, видишь ты, какое дело! А после того, как мои песни надоедят, на столе останутся одни кости. Я просил слуг отложить мне мяса, но они только смеются, ведь все объедки принадлежат им. С какой стати им со мной делиться?

Юк говорил с такой злобой, что я в тревоге оглянулся, как бы наш разговор не услышал кто-нибудь из гостей, тогда быть беде. К счастью, на нас никто не обращал внимания.

– Где ты устроился? – спросил он.

– В донжоне, над покоями графа. Я ведь лечу его…

– Комната принадлежит одному тебе?

– Да.

– А я вот нигде. Как бы не пришлось ночевать в конюшне. – Трубадур, вероятно, надеялся, что я приглашу его разделить жилище, но так далеко мои христианские чувства не простирались, и я промолчал. Юк вздохнул. Он всё понял, да и что тут было не понять?

Слуги убрали остатки еды со стола, смели на пол и на колени гостей объедки и затёрли винные лужи. На столе появились блюда с заедками – мятными лепёшками для улучшения пищеварения и истребления скверного запаха изо рта, пирожки и другие незнакомые мне сласти.

Граф постучал кинжалом о кубок, разговоры в зале стихли.

– Госпожа желает усладить слух музыкой!

– Ну, Господи, помоги, – пробормотал Юк, вставая с места, – как-то ещё будет без жонглёра…

Трубадур подошёл к хозяйскому концу стола, поклонился дамам, потом графу и сказал:

– Рад в меру моих слабых сил служить благородным доннам Филиппе и Эсклармонде, но, к несчастью, у меня похитили виеллу, быть может, в замке найдётся инструмент для меня?

Вскоре слуги положили перед трубадуром несколько музыкальных инструментов. Поколебавшись, он выбрал один из них и, поставив виеллу на левое колено, извлёк смычком неожиданно резкий и противный звук.

– Ах, простите меня, благородные господа, инструмент несколько расстроен, сию минуту… Вот так, пожалуй, будет хорошо. Что желает услышать госпожа Филиппа?

– На твоё усмотрение, – сказала супруга графа. Говорила она тоненьким писклявым голосом, жеманно растягивая слова.

– Тогда, пожалуй, эту, – сказал трубадур.

 
Вас, Донна, встретил я – и вмиг
Огонь любви мне в грудь проник.
С тех пор не проходило дня,
Чтоб тот огонь не жёг меня.
Ему угаснуть не дано —
Хоть воду лей, хоть пей вино!
Всё ярче, жарче пышет он,
Все яростней во мне взметён.
Меня разлука не спасёт,
В разлуке чувство лишь растёт.
Когда же встречу, Донна, вас,
Уже не отвести мне глаз,
Стою без памяти, без сил.
Какой мудрец провозгласил,
Что с глаз долой – из сердца вон?
Он, значит, не бывал влюблён!
Мне ж не преодолеть тоски,
Когда от глаз вы далеки.
 

Графиня слушала с деревянным лицом, кивая в такт музыке. Слова кансоны показались мне довольно рискованными, и я с опаской взглянул на графа, ожидая увидеть на его лице гнев, но тот благодушно дремал, разморённый едой, вином и ощущением собственного здоровья, которое больные, увы, так быстро забывают. Эсклармонда, занятая своими мыслями, вообще не слушала.

 
Хоть мы не видимся давно,
Но и в разлуке, всё равно,
Придёт ли день, падёт ли мрак,—
Мне не забыть про вас никак!
Куда ни поведут пути,
От вас мне, Донна, не уйти,
И сердце вам служить готово
Без промедления, без зова.
Я только к вам одной стремлюсь,
А если чем и отвлекусь,
Моё же сердце мне о вас
Напомнить поспешит тотчас
И примется изображать
Мне светло-золотую прядь,
И стан во всей красе своей,
И переливный блеск очей,
Лилейно-чистое чело,
Где ни морщинки не легло,
И ваш прямой, изящный нос,
И щёки, что свежее роз,
И рот, что ослепить готов
В улыбке блеском жемчугов,
Упругой груди белоснежность
И обнажённой шеи нежность,
И кожу гладкую руки,
И длинных пальцев ноготки,
Очарование речей,
Весёлых, чистых, как ручей,
Ответов ваших прямоту
И лёгких шуток остроту,
И вашу ласковость ко мне
В тот первый день, наедине…
И всё для сердца моего
Таит такое волшебство,
Что я бледнею и в бреду
Неведомо куда бреду.[128]128
  Перевод В. Дынник.


[Закрыть]
 

Намёки в кансоне становились всё более откровенными, и я стал серьёзно опасаться, что граф очнётся от дрёмы и примет их на свой счёт. Однако хитрый и многоопытный трубадур, закончив петь, объявил, что «сия кансона написана славным Бернартом де Вентадорном, блиставшим поэтическим талантом при дворе королевы Алиеноры Аквитанской».[129]129
  Алиенора Аквитанская – одна из красивейших и наиболее влиятельных женщин средневековой Европы, супруга сначала короля Франции Людовика VII, а затем короля Англии Генриха II Плантагенета, мать двух английских королей – Ричарда Львиное Сердце и Иоанна Безземельного.


[Закрыть]

Немного отдохнув и осушив кубок, поднесённый ему слугой, Юк разошёлся и спел ещё две или три кансоны, в содержание которых я не вслушивался. Наконец, дамы встали, поблагодарили графа и в сопровождении служанок покинули зал. Граф оживился.

– Иисусе! – облегчённо рявкнул он. – Наконец-то эти чопорные дуры унесли свои задницы! Еле дождался, прости господи… Ну, а теперь повеселимся! Эй, слуги! Вина и мяса! Спите, сучьи дети! А ну, бегом! А ты спой что-нибудь повеселее, а то от этой нудятины уже зубы ноют! Вот, выпей и пой!

Трубадур кивнул, ударил смычком по струнам, и зал наполнила скачущая музыка.

 
Не мудрено, что бедные мужья
Меня клянут. Признать я принуждён:
Не получал ещё отказов я
От самых добродетельных из донн.
 
 
Ревнивца склонен пожалеть я вчуже:
Женой с другим делиться каково!
Но стоит мне раздеть жену его —
И сто обид я наношу ему же.
 
 
Муж разъярён. Да что поделать, друже!
По нраву мне такое баловство —
Не упущу я с донной своего,
А та позор пусть выместит на муже![130]130
  Перевод Л. Гинзбурга.


[Закрыть]
 

Пирующие встретили песенку довольным гоготом, кто-то пустил по столу монету, и скоро гости нашли новое развлечение, кидая их в трубадура и особенно радуясь, когда тяжёлая монета ударялась о корпус виеллы. Юка, похоже, это ничуть не смущало. Он отпихнул ногой слугу, который сунулся было собирать упавшие на пол деньги, и затянул следующую песенку.

 
Поэт, лаская потаскуху,
учти: у Фрины сердце глухо.
Она тебе отдаст свой жар
лишь за солидный гонорар.
Нужны служительнице блуда
вино, изысканные блюда,
а до того, что ты поэт,
ей никакого дела нет.
Когда ж на стол монету бросишь,
получишь всё, о чём ты просишь.
Но вскоре тварь поднимет крик,
что ты, мол, чересчур велик,
а заплатил постыдно мало,
что вообще она устала,
что ей давно домой пора:
болеет младшая сестра…
Ей кошелёчек свой отдавши,
почти не солоно хлебавши,
ты облачаешься в камзол…
Меж тем уже другой осёл
её становится добычей.
Всё начинается с начала…
Так хоть бы стерва не ворчала,
что из-за жадности своей
ты слишком мало платишь ей![131]131
  Перевод Л. Гинзбурга.


[Закрыть]
 

Гости быстро пьянели. Граф, хотя и пил вровень со всеми, выглядел на удивление трезвым. Трубадур выпил натощак слишком много вина, его песенки становились всё грубее, некоторые были откровенно похабными. Наконец, голос отказал ему, Юк пустил петуха и замолк, досадливо потирая горло.

– Хватит, хватит, – сказал граф, – сегодня ты славно потрудился. Собирай свои деньги и отправляйся спать, – он махнул рукой в сторону помещения, где жили слуги. Трубадур что-то хотел сказать, но передумал. Он опустился на колени и стал выбирать из затоптанной осоки монеты. Его поза показалась мне настолько непристойной и унизительной, что по коже пробежал озноб. Но граф уже не обращал внимания на Юка.

– Вино у нас ещё есть, а песен нет. Что же делать? – спросил он у тех гостей, которые ещё что-то соображали. – Споём сами, или?..

– Альда! – пьяно закричал кто-то, – пусть поёт девка, а мы будем лить в рот вино!

– Правильно! – стукнул кубком по столу граф. – Альда! Альда!!! Где тебя?..

– Я здесь, мой господин…

– Бери пиликалку! Спой ту, ну, которая мне нравится! Помнишь?

– Да, господин, – спокойно ответила девушка. Она взяла виеллу, подстроила её и заиграла. И инструмент, который казался мне грубым и базарным, вдруг обрёл новый голос. Альда играла совсем не так, как трубадур. Она исполняла музыкальную фразу, потом опускала виеллу и пела. Кансона была построена так, что мотив от куплета к куплету повторялся с небольшими вариациями. Каждый новый куплет заканчивался радостными воплями пьяных и стуком кулаков по столешнице.

 
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
Не слишком ли судьба ко мне сурова?
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Свою мечту я вам открыть готова.
 
 
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
Хочу любить я друга молодого!
 
 
Я так бы с ним резвилась и шутила!
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 

В исполнении Альды было столько лукавой девичьей привлекательности, она так мастерски владела своим глубоким, красивым голосом, что я забыл про всё на свете, любуясь девушкой.

 
Наскучил муж! Ну, как любить такого?
Сколь мерзок он, не передаст и слово.
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
И от него не надо мне иного,
Как только бы взяла его могила.
В любви дружка – одна моя отрада.
Без милого мне горькая досада.
 
 
Зачем страдать, коль счастье поманило?
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.
 
 
Неплох напев, и хороша баллада.
За песню мне нужна теперь награда.
Пускай везде, не нарушая лада,
Поют о том, кого я полюбила!
 
 
Я хороша, а жизнь моя уныла:
Мне муж не мил, его любовь постыла.[132]132
  Перевод В. Дынник.


[Закрыть]
 

Между тем пир быстро превращался в безобразную попойку. Гости орали, плескали друг в друга вином, швыряли пирожками. Кто-то уже храпел на полу среди нечистот, кто-то, шатаясь, мочился в угол и, не удержавшись, рухнул в произведённую им же лужу. Мне стало страшно за Альду, потому что рано или поздно одному из пьяных скотов пришла бы мысль воспользоваться девушкой, и графу, как отцу хоть и незаконной, но всё-таки родной дочери, пришлось бы вмешаться, и тогда кровь смешалась бы с вином – кинжалы, которыми за столом резали мясо, были у всех. Но, удивительное дело, ничего подобного не произошло. На Альду просто не обращали внимания, как не обращали внимания на слуг, пытавшихся поддерживать в зале хотя бы видимость порядка. Девушку уже никто не слушал, и она незаметно ушла. Я решил, что мне тоже пора, поскольку хозяин и гости уже ни на кого не обращали внимания.

Я вышел из зала и решил постоять на дозорном переходе, чтобы очиститься от винных паров. Выдалась чудная летняя ночь из тех, что бывают только на юге. Из первых походов крестоносцы привезли саженцы невиданных растений, и вскоре Лангедок стал похож на райский сад – к оливам добавились абрикосовые и лимонные деревья, благоухали дамасские розы.

Я стоял, опершись на парапет крепостной стены. С Пиренеев дул прохладный ветерок, на тёмном, бездонном небосводе мерцали звёзды, которые закрывали иногда облака, подобные крыльям ангелов. После душного пиршественного зала, наполненного бессвязными криками опьяневших людей и скверными запахами, тишина и ночной воздух вливались в душу подобно целительному бальзаму.

За спиной послышались лёгкие шаги. Я обернулся – ко мне шла Альда.

– Господин мой, вы позволите поговорить с вами? – робко спросила она.

– Конечно, зачем ты спрашиваешь? И потом, я никакой не господин, я всего лишь целитель.

– Вы не знаете цену себе и своему дару, – возразила девушка. – Что может быть выше способности исцелять недуги? Наверное, вы не представляете, кому вынуждены вверять свою жизнь мы. Это невежественные, жадные и суеверные глупцы, усилиями которых больной чаще всего вместо выздоровления попадает в могилу. Поэтому простецы вовсе не прибегают к услугам целителей, разве что когда нужно наложить лубок на сломанную конечность или вырвать зуб, а благородные господа тянут до последнего. Если бы все целители были как вы…

Мне захотелось взять Альду за руку, ощутить тепло и податливую мягкость её тела, поэтому я улыбнулся и сказал:

– А хочешь, я определю, что ты любишь есть, а что нет?

– Да разве такое возможно?

– Конечно.

Ещё в ученичестве мы любили эту забаву. По Гиппократу в каждом человеке преобладает один из четырёх жизненных соков – кровь, лимфа, жёлтая или чёрная желчь. Днём я успел разглядеть, что Альда – типичный сангвиник, то есть «человек крови». Зная это, нетрудно было угадать, какую еду и вино она любит, а какую нет, что-то придумать и заморочить голову пустыми и трескучими словами. Я напустил на себя важный вид и, с трудом сдерживая смех, взял девушку за руку, привычно нащупывая родничок на запястье, в котором бьётся пульс, и вдруг ощутил резкий и неприятный толчок. Что-то было не так. Я сосредоточился и чуть не застонал от накатившей боли.

– Альда, почему ты молчала?

– О чём, господин? – испуганно спросила она, не отнимая, однако руку.

– Да как же! Я несу всякий вздор, а ты еле держишься на ногах от головной боли! Разве можно такое терпеть?!

Альда криво усмехнулась.

– Что делать, господин мой Павел, я уже привыкла… Мне не помогает ни одно снадобье и ни один лекарь. Я обошла все монастыри в округе, пожертвовала все свои деньги и украшения, которые остались от мамы, и ничего. Несколько раз, когда боль была совсем нестерпимой, я мечтала наложить на себя руки, остановила только мысль о грехе самоубийства. И я решила отправиться в паломничество в Сантьяго де Компостела, чтобы преклонить колена у могилы святого Иакова, и уж если он не услышит моих молитв, тогда…

– Ты попала в руки не целителей, а каких-то коновалов! – в сердцах выкрикнул я.

– Конечно, я говорила вам это совсем недавно. Разве вы забыли?

– Нет, я помню! Я – не коновал, и я избавлю тебя от боли! Но… но для этого тебе придётся подняться в мою комнату. Наверное, мне следует испросить разрешения на это у графа?

– У графа? Да вы что?! Он сейчас пьяней винограда! Он не узнает ни вас, ни меня!

– Тогда у кого же?

– Да ни у кого! Павел, вы, наверное, не понимаете, кто я!

– И кто же ты?

– Я – никто! Я – не кухонная девка, но я и не благородная дама. Меня нет! Я никому не нужна! Вы видели сегодня, как я пела?

– Да, и не мог отвести от тебя глаз…

– А больше на меня никто не смотрел! Я была, но меня не было! Поэтому всем наплевать, куда идёт и что делает девчонка-бастард! А уж говорить о приличиях просто смешно. Да здесь их никто и не соблюдает. Граф с гостями, которые ещё стоят на ногах, уже, наверное, ловят служанок и задирают им подолы. Те, кто не хотят угодить под пьяных скотов, с вечера прячутся, а те, кто хотят заработать монету-другую, наоборот, только и ждут своего часа. И все это знают. И госпожа Эсклармонда знает, и госпожа Филиппа, и обеим наплевать. Одна сейчас, наверное, молится, а другая, пока граф пьянствует, подставляет задницу какому-нибудь смазливому пажу. Пойдёмте, господин мой, вам, наверное, в темноте будет трудно отыскать дорогу в свою комнату…

***

Я закрыл ставень и зажёг свечу. На стенах заметались тени, но я не обращал на них внимания, а девушка из последних сил сдерживала боль, кусая губы. Под глазами у неё залегли тени, которые напугали меня.

– Сядь вот сюда. На тебе есть какой-нибудь металл?

– Простите, господин мой?..

– Зови меня просто Павел. Ну, украшения – не знаю, браслеты, серьги…

– Нет.

– А заколки для волос?

– Только костяной гребень.

– Кость – это ничего. Впрочем, вынь и его, лучше, чтобы в волосах ничего не было.

Альда послушно вытащила гребень и тряхнула головой. По плечам рассыпались блестящие чёрные волосы.

– Не бойся, больно не будет.

– Я не боюсь боли, госп… Павел.

Я размял руки, положил Альде пальцы на шею под волосами и привычно сосредоточился. Мой дар не оставил меня! Перед мысленным взором возникло нечто невероятно сложное, живое, пульсирующее, то, что одни называют душой, а другие – сознанием. Я начал осторожно касаться сплетения того, чему нет названия, в поисках источника боли. И – вот оно! Голубой и нежно салатовый цвет сменился тревожным, багрово-красным, подобным остывающему железу. И я начал, затаив дыхание, поглаживать этот источник боли, напоминающий завязь некоего страшного плода. Храни Господь поторопиться – одно резкое ментальное движение, и кровавый жёлудь лопнет, заливая мозг, и тогда – неотвратимая и мучительная смерть. Постепенно судорожные сокращения страшной опухоли успокаивались, красный цвет сменился на оранжевый, потом на жёлтый, наконец, спазм исчез, утолщение пропало, и теперь уже нельзя было сказать, где оно находилось.

Я осторожно разорвал контакт, опустил дрожащие руки и открыл глаза. Как всегда, после сеанса ментальной хирургии страшно хотелось пить, лицо было залито потом, а ноги мелко тряслись. Но это скоро пройдёт – за всё надо платить. За каждое исцеление врач отдаёт толику своего здоровья. Бог весть, кому.

Альда сидела с закрытыми глазами очень прямо, слегка запрокинув голову и как бы прислушиваясь к себе. Вдруг она вскочила, бросилась на колени, схватила мою руку и принялась осыпать её поцелуями.

– Что ты, что ты, девочка, зачем? Что ты делаешь? – я сделал шаг назад, но Альда ползла за мной на коленях, и я вынужден был остановиться.

– Господин мой, вы, наверное, ангел! – захлёбываясь слезами и глядя на меня снизу вверх, бормотала она. – Вы наложили руки, и боль ушла! Совсем! Как будто её не было! Человек не может так! Простите меня, что я была дерзка и нечестива с вами!

– Альда, успокойся, прошу тебя! – я поднял девушку и прижал её к груди. Она всхлипывала и дрожала. – Тебе лучше?

– Да, да! Я чувствую себя как маленькая девочка! У меня нет тела! Кажется, я сейчас взлечу! Такого не может быть! Кто вы, господин мой?

– Я? Я ромей, по вашему – грек, по имени Павел, целитель, наверное, не самый скверный (пусть Господь простит меня за нотку гордыни), никакой я не ангел.

Наверное, винные пары ещё не полностью выветрились, потому что на языке у меня вертелась шутка по поводу того, что ангелы бесполы, а я нет, но, к счастью, мне удалось удержаться от непристойности.

Альда вытерла ладошками слёзы и заглянула мне в лицо.

– Скажите, а эта ужасная боль… Она больше никогда не вернётся, правда?

– Такая сильная – нет.

– А слабая?

– Слабая может вернуться.

– Что же мне тогда делать?

– Как что? Скажешь мне, и я исцелю тебя. Полагаю, двух-трёх сеансов будет достаточно, чтобы она ушла навсегда. И потом, я догадываюсь, что явилось её причиной.

– И вы скажете мне?!

Я заколебался.

– Ну, да, могу сказать, но… видишь ли, Альда, девушкам такие вещи не принято говорить, и я не знаю…

– Вы скажете, вы должны сказать! – воскликнула Альда. – Поймите, если вы покинете замок, а боли вернутся, мне останется только броситься со стены вниз головой, ведь такого целителя я не встречу больше никогда!

– Хорошо, но мне неловко.

– Да что вы, в самом-то деле? – удивилась Альда. – Я не Филиппа, я дворовая девчонка, я не буду закатывать глаза и падать в обморок. Что такого ужасного вы боитесь мне открыть?

– Сядь, – сказал я и, взяв девушку за руки, заставил сесть на лежанку. Прикосновения к её запястьям доставляли мне истинное наслаждение. Я нежно поглаживал их, щеки Альды порозовели. Кажется, она наконец разглядела во мне не только целителя, но и мужчину. Мы сидели вдвоём в полутёмной комнате на верху башни, нас окружали тишина и ночь.

– Я слышал, как ты сегодня играла на виелле. Представь, что твоё тело – это виелла, но неизмеримо более сложная, совершенная и прекрасная. Скажи, что будет с виеллой, если в её корпусе пробить дыру?

– Она не будет звучать.

– Её можно починить?

– Наверное, нет.

– Вот. Сравнивая музыкальный инструмент с телом человека, мы можем сказать, что пробитый корпус – это рана или тяжёлая болезнь. Скорее всего, инструмент починить будет нельзя, а человека – излечить, он останется уродом или умрёт. Понимаешь?

Альда серьёзно кивнула, прикусив от напряжения губу.

– Хорошо. Слава Господу, я не обнаружил у тебя никакого повреждения, то есть ты здорова.

– Но если я здорова, то как же быть с моими болями?

– Не торопись. Ответь, что будет, если раскрутить колки виеллы?

– Она расстроится, на ней нельзя будет играть, это же ясно!

– Но настроить её заново можно?

– Если струны не порваны, то можно, я много раз это делала. Так вы хотите сказать… – Альда подняла на меня глаза и наморщила лоб, – что я…

– Умница! Я бы взял тебя в ученицы, ты на диво быстро схватываешь сложные вещи! Твой организм расстроен, и я сумел подстроить струны твоей души.

– Что же в этом стыдного и неприличного? – удивилась Альда, – не понимаю.

– Мы как раз подходим к этому. Человек, как и любая божья тварь, создан Господом на единый манер, но, в отличие от зверей, птиц, травы и деревьев, наделён душой. Так вот, любое живое существо ест, пьёт, избавляется от остатков съеденного и выпитого, вдыхает и выдыхает воздух. Лиши его пищи, воды, воздуха – и оно умрёт, без воздуха сразу, без пищи и воды сможет прожить немного дольше. Это знают все, не так ли?

Альда кивнула.

– Но есть и ещё кое-что, о чём знают все, но о чём говорить не принято.

Альда опустила глаза, она поняла.

– Ответь мне не как мужчине, а как целителю: довелось ли тебе уже познать мужчину?

– Да.

– Спрошу ещё. Вы были близки в течение некоторого времени, а потом ты осталась одна. Я угадал?

Альда кивнула.

– Тогда всё понятно. Для молодого мужчины близость с женщиной жизненно необходима, так же как для женщины необходима близость с мужчиной. Длительное воздержание опасно, особенно, если ему предшествует близость в течение многих дней. Тело протестует, и формы протеста могут быть очень разными, но всегда неприятными и даже опасными. Заранее предсказать их нельзя, но они обязательно будут. Кто-то становится вздорным и раздражительным, кто-то страдает от болей в сердце или его желудок не принимает пищу…

– Простите меня, но значит ли это, что если я буду делить ложе с мужчиной, мой недуг исчезнет сам собой?

Я крякнул и потёр шею, мне было неловко.

– В том-то и дело, что нет. Само по себе соитие не исцеляет. Это должен быть не просто мужчина, а любимый и желанный мужчина, возлюбленный. Понимаешь?

– Понимаю… – вдруг понурилась Альда. – Выходит, я обречена…

– Да почему? Ты молода и прекрасна, любой, на ком ты остановишь свой благосклонный выбор, почтёт за честь… Тебе стоит только намекнуть.

– Ничего-то вы не понимаете, многоучёный целитель Павел. Я – бастард!

– Да какое это имеет значение?

– Огромное, – горько усмехнулась она. – Кто захочет связываться с девицей, у которой за душой нет ни гроша, а из приданого – пара старых платьев да потёртая виелла? Для того чтобы удовлетворить похоть, за монету-другую в деревне легко найти девку, которая исполнит любое желание и исчезнет, только моргни. Для любовницы я слишком умна и независима – никто связываться не захочет. У меня был жених, красивый парень, мы довольно мило проводили время, и я уже начала подумывать о венчальном наряде, но тут он узнал, что граф не даст за мной ничего, и исчез, не попрощавшись. По-моему, он вскоре женился, а я… Ну вот, я и осталась одна.

Альда помолчала.

– Я долго думала над своей судьбой. Сначала рыдала как безумная, потом просила помощи у Господа, всё бесполезно, естественно. А после того, как один монашек на исповеди полез ко мне под юбку, вера во мне тоже как-то остыла. Потом я решила покончить с собой. Впрочем, об этом я уже говорила. И вот теперь я поняла: выход у меня один – мне надо уйти из замка. Возьмите меня с собой, иатрос Павел, умоляю! – вдруг отчаянно воскликнула она.

– Как взять, куда взять?.. – опешил я.

– Неважно куда! Возьмите меня с собой! Куда вы едете? В Тулузу? Ну, так я поеду с вами в Тулузу! Поймите, мне здесь нет жизни, я как в склепе. Здесь – тюрьма, камень, тлен, а мир – прекрасный, огромный, свежий – он там, за стенами! Что здесь меня ждёт? Супружеская постель с одним из тех пьяных скотов, кого вы видели сегодня на пиру, да ещё не по моему выбору, хотя выбирать там не из кого, а по воле отца! И что потом? Роды, роды, роды, обвисшие груди, вопящие младенцы, вечно пьяный муж, вонь, нищета и смерть на третьем десятке вместе с очередным младенцем. А потом – забытая всеми могила, треснувшая плита со стёртым именем, вот и всё. Возьмите меня с собой, умоляю! Я буду помогать вам во всём, я буду учиться у вас, буду стирать, готовить, я… я… буду согревать вам ложе, ну, то есть, если вы, конечно, пожелаете… Потом, когда я пойму, что смогу выжить одна, я уйду, я не стану обременять вас. Но сейчас одна я не смогу. Я не бывала нигде дальше окрестных монастырей, мне надо опереться на руку мужчины. Вы сильный, добрый, вы не обидите меня, я чувствую это. Я мечтаю перенять хотя бы крупицу вашей мудрости. Я стану повитухой, я буду зарабатывать себе на кусок хлеба сама, но не дайте мне сгнить в этом каменном мешке!

Она потерянно замолкла, исчерпав неожиданный порыв, и тогда я взглянул в лицо Альды, в её прекрасные глаза, залитые слезами, и, повинуясь внезапному душевному порыву, выдохнул: «будь по-твоему».

И ныне, как на исповеди перед Всевидящим, я, не кривя душой, скажу, что ни разу, ни на миг не пожалел об этом.