Текст книги "Последний Совершенный Лангедока"

Автор книги: Михаил Крюков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Воины бросились в толпу, расталкивая монахов древками копий, кулаками, а то и пинками, и вскоре подтащили к де Фуа толстяка. Зубы монаха громко стучали, на его рясе темнело мокрое пятно. Усы и борода у него не росли, поэтому келарь был похож на евнуха, а, скорее всего, и был им. Апостольские правила не позволяют стать монахом добровольному скопцу, стало быть, келарь родился с этим уродством или был оскоплён насильно.

– Ты будешь келарь? – спросил граф.

Монах что-то жалобно пробормотал, боясь взглянуть в лицо грозному сеньору.

– Ключи!

Монах замялся.

– Ну!

В монашеской рясе нет карманов, поэтому всё дозволенное имущество вроде чернильницы или ключей монахи должны носить на поясе. У келаря на верёвке, которой он был подпоясан, ключей не было.

– Не зли меня, поп, а то пойдёшь догонять своего аббата, – сказал граф таким тоном, что пятно на рясе монаха расширилось. Он задрал её полу и стал копаться в грязных тряпках, заменявших исподнее. Наконец связка здоровенных кованых ключей выпала из его трясущихся рук. Один из воинов нагнулся, чтобы подобрать её:

– Ба! – заржал он. – Ключи-то все обоссанные! На чём они у него висели?

– Это ж отец Иероним, уродец! – выкрикнул в ответ другой. – У него там дыра, как у бабы, не на чем им висеть! За то его аббат и держал, это все знают!

Келарь закрыл лицо руками и разрыдался. Воин поддел связку ключей копьём и понёс её к воротам.

За ними потянулись телеги, которые, оказывается, стояли за углом монастырской стены. Так вот зачем понадобилось ломать ворота!

Граф подозвал своего командира:

– Ги, давай за ними, и смотри, чтобы ни одна монета, ни один камешек!.. И вот что… – он понизил голос. – Пожалуй, не надо больше мертвецов, монахи всё-таки. А за Бегона я как-нибудь отвечу. Бегоном больше, Бегоном меньше…

***

Замок Фуа я увидел издалека. Его мрачная, давящая громада была похожа на дракона, огромного чешуйчатого гада, который, свернувшись в кольцо, разлёгся на скале, да так и окаменел. Стены с дозорными переходами и бойницами, следующие за неровностями скальной площадки, усиливали впечатление. Слева над пропастью нависал грузный донжон, а справа стояла дозорная башня. Оба строения были квадратными в плане, что говорило о древности замка, потому что в прежние времена строители ещё не умели делать круглую кладку. Замок отличала угрюмая, тюремная простота. Видно, прагматичным хозяевам и в голову не приходило сделать его хотя бы чуть более приятным для глаза.

Мы проехали через деревушку, приткнувшуюся к подножию скалы, и стали подниматься по узкой дороге. Привычные к высоте замковые кони шли спокойно, я же с трудом удерживал свою храпящую лошадку, чтобы она не взбрыкнула и не скинула меня в пропасть. До ворот я добрался взмокший, с дрожащими руками и ногами.

Со скрежетом и лязгом кованая решётка поползла вверх, и мы въехали в каменный коридор барбакана. Путь вперёд нам преграждала другая решётка. Под потолком я разглядел тёмные проёмы бойниц. Граф спокойно ждал. После того, как опустилась первая решётка, была поднята вторая, и мы въехали в замковый двор. Это был самый настоящий каменный мешок. В неровных стенах были кое-где прорезаны не то окна, не то бойницы, торчали желоба, с некоторых стекала жидкость весьма подозрительного вида. Ни травинки, ни дерева, ни куста… Солнце сюда заглядывало разве что на полколокола, когда было в зените. Во дворе едко пахло лошадиной мочой и отбросами.

К графу сразу подскочили слуги, бережно сняли его с жеребца, посадили в кресло с высокой спинкой и унесли. На нас с трубадуром граф даже не оглянулся. Я быстро взглянул назад, но внутренняя решётка уже опустилась. Пути назад не было.

– А ты как хотел? – усмехнулся трубадур. – Мы с тобой не слуги, но и не господа, до нас никому нет дела. О тебе граф вспомнит, когда у него разболится палец, а обо мне, когда вечером напьётся, заскучает и возжелает песен. Здесь где-то была конюшня. Пойдём, пристроим лошадок, а потом, может, удастся на кухне что-нибудь перехватить. За стол в замке садятся поздно.

Но франк ошибся в своих прогнозах. У конюшни нас остановил пожилой слуга.

– Кто из вас целитель? – спросил он и зло сплюнул кровью. Левый глаз у слуги быстро запухал.

«А граф тяжёленек на руку», – подумал я.

– Чего тебе? – холодно спросил трубадур.

– Ты целитель? – слуга осторожно трогал языком разбитую губу и от этого говорил невнятно. – Граф требует тебя в свои покои. Видишь, он гневается!

– Вижу, – хмыкнул Юк, – слепой не увидит. Только целитель не я, а вот он, его и веди к своему сеньору. – И, повернувшись ко мне, добавил вполголоса:

– Встретимся вечером, на пиру. Смотри там, поосторожнее…

***

По винтовой лестнице мы поднялись на верхний этаж донжона. Графский покой примыкал к наружной стене. Граф возлежал на кровати и потоками изрыгал мужицкую брань. Некоторые выражения я просто не понял. По моде французов кровать была под пышным балдахином, который удерживали витые столбики. Само ложе было широким, но коротким, так что граф на самом деле полусидел. В углу громоздился сундук с резной крышкой, рядом с кроватью стояло кресло, то самое, на котором принесли больного. Одежда висела на вбитых в стену крючьях, у двери торчала стойка для оружия, за которую с лязгом и звоном задевали все входящие. Вообще, спальный покой владетельного сеньора Фуа был грязноватым и неуютным.

– Проклятый лекаришка! – зарычал граф, увидев меня. – Где тебя черти носят?! Я с ума схожу от боли, а он где-то шляется! Повешу!!!

– Я поспешил к вам, господин, как только за мной пришёл слуга, – ответил я ему спокойным и тихим голосом, как и подобает общаться целителю со страждущим. Обижаться на больного – последнее дело, ибо его языком сейчас говорит не он, а его боль.

– Ты обещал исцелить меня! Чего стоишь, как пень? Ну? Ну же!!! А-а-а! Дьявол, опять! Как будто черти раскалёнными гвоздями в палец тычут!

– Извольте снять носок.

Граф слабо махнул рукой, слуга бросился к постели и, дрожа от страха, взялся за носок.

– Стой! – приказал я ему, – не так. Возьми за ногу вот здесь. Теперь поднимай. Осторожно! Достаточно.

Я быстро снял носок, старясь не касаться больного места. Граф зарычал, но ругаться не стал.

– Клади ногу. Та-ак.

Одного взгляда на волосатую и давно не мытую ногу графа де Фуа было достаточно, чтобы мои подозрения подтвердились. Косточка у большого пальца распухла, а кожа побагровела и блестела. Я взглянул на графа.

– Мой господин, характер вашего недуга мне в общих чертах ясен.

– Что, уже? Вот прямо так? Замковый лекарь мял ногу полколокола, да так, что я сначала чуть не подох от боли, а потом рука у меня сорвалась, ну и… В общем, он теперь от меня прячется.

– Мне нет нужды пальпировать больное место, тем более что это причинит вам ненужные страдания. Всё видно и так. Единственно, я попрошу вас, мой господин, помочиться в какой-нибудь сосуд.

– Это ещё зачем? – граф так удивился, что забыл о боли.

– При различных болезнях моча пахнет по-разному. До начала лечения я должен убедиться в правильности поставленного диагноза.

В глазах графа промелькнуло уважение:

– Хм… А ты, грек, вроде бы и правда не обманщик. Что стоишь?! – внезапно гаркнул он на слугу. – Тащи поганый горшок!

– Позволено ли мне будет попросить господина графа помочиться в чистый горшок?

– На кухню, бегом! – приказал граф. – Пусть дадут кухонный горшок и ошпарят его кипятком! Правильно?

– Абсолютно. Восхищён вашей мудростью, господин граф.

– То-то, – сказал де Фуа уже другим тоном, откидываясь на подголовный валик. – Пока этот балбес бегает за горшком, расскажи, что за напасть грызёт мою ногу? Я не сдохну?

– Что вы, мой господин, конечно, нет, ни в коем случае. Ваш недуг хоть и причиняет страдания, но отнюдь не смертелен и поддаётся лечению. Он был известен ещё во времена Гиппократа…

– Это кто такой? – перебил граф.

– Гиппократ – отец целительства. Он составил книги, которые должен наизусть знать любой врачеватель. Ваш недуг по-гречески называется подагра, что в переводе означает «ножной капкан». О меткости названия вы можете судить сами.

Граф скривился.

– Подагру ещё называют королевской болезнью. Это потому, что простецы ей не подвержены, не болеют ею и женщины. Подагра поражает только мужей, умудрённых возрастом, чья жизнь протекала в сражениях и заботах о подданных. Я мог бы назвать имена многих великих людей, страдавших подагрой.

– Да? – оживился граф, – и кто же? Ну-ка, скажи, в какую компанию меня угораздило попасть?

– Александр Македонский, папа Григорий I, именуемый также Великим, император франков Карл…

– С Александром Македонским не грех подцепить и срамную болезнь на общей шлюхе! – фыркнул граф. – Хотя он вроде бы предпочитал мальчиков. Папа со мной к девкам не пошёл бы, значит, остаётся Карл Великий! – граф хрюкнул, наверное, представив себе, как он с императором идёт к потаскухам, потом жизнерадостно загоготал, но смех его быстро перешёл в брань – граф ненароком потревожил больную ногу.

– Дайте руку, мой господин, – сказал я, быстро подойдя к кровати.

Де Фуа протянул мне руку, я повернул её ладонью вниз и сильно нажал на особую точку между большим и указательным пальцем. Граф взвыл, на глазах его выступили слёзы. Внезапно злобная гримаса уступила место удивлению.

– Что ты сделал?! Боль из пальца ушла! Я уже здоров?! Чего же ты тянул с лечением, проклятый грек?

– Увы, ещё нет. Я всего лишь облегчил ваши страдания, но только на краткое время. Скоро боль вернётся.

– Господи Иисусе… – выдохнул граф, – как хорошо-то… Я уже и забыл, как это – когда не болит. Скажи, а эта… подагра – она заразная? Я где-то её подхватил? На какой-нибудь бабе? Хотя, нет, ты же говорил, что бабы подагрой не болеют.

– Нет, мой господин, подагра не заразна.

В комнату вошёл слуга и, опасливо косясь на руки графа, протянул ему глиняный горшок.

Де Фуа заглянул в него:

– Мыл?

– Конечно, господин…

– Смотри! Подержи-ка.

Граф привстал на постели, без малейшего смущения задрал рубаху, и тугая струя ударила в горшок.

– Отдай лекарю! – приказал он, удовлетворённо кряхтя и приводя одежду в порядок.

Я взял из рук слуги тёплый горшок и осторожно понюхал. Сомнений не оставалось.

– Мой господин, у вас приступ подагры. Теперь я уверен, можно приступать к лечению.

Я собрался отдать горшок слуге, но граф остановил меня:

– Куда?! Ты что, лекарь, спятил? Да слуги в этом горшке радостно сварят мне же похлёбку! Выбрось его!

– Куда?

– В окно, олух!

– А если…

– Не испытывай моё терпение!

В комнате было узкое окно, похожее на бойницу. В холодное время оно закрывалось деревянным щитом, но сейчас щит был откинут. Я размахнулся и, стараясь не пролить ни капли, швырнул горшок в окно. Через несколько ударов сердца далеко внизу раздался треск расколотой глины, но ни криков, ни ругани слышно не было.

– Промахнулся, – огорчённо сказал граф.

– Сейчас я подберу травы, их надо будет заварить и настоять строго определённым образом. Может быть, позвать вашего замкового лекаря?

– Этого урода? Нет уж! Альду сюда, бегом! – приказал граф слуге, и когда тот выскочил из покоя, пояснил:

– Бастард. Прижил тут от одной. Девка страшная, как смертный грех, не знаю, как и с рук сбыть, но толковая – этого не отнимешь. Вот ей всё и расскажешь. Эта хоть не отравит и в отвар не плюнет.

Я вытащил из мешка пакетики с травами, разложил их на сундуке и начал раскладывать на кучки, иногда нюхая и пробуя на язык. Граф с интересом наблюдал за мной.

– В Тулузе, в замке графа Раймунда я видел дивного зверька, именуемого кошкой, его привезли из Персии в подарок супруге графа, Элеоноре Арагонской. Так вот, эта самая кошка так же обнюхивала и облизывала еду в своей миске.

– Зрение, обоняние и осязание – главные инструменты целителя. Стоит только ему обжечь язык или потерять чутьё на тончайшие оттенки запахов, и ему одна дорога – накладывать лубки на сломанные кости или вскрывать нарывы. Вы сами видели, как я определил недуг по запаху мочи, меж тем, для несведущих любая моча пахнет неразличимо.

– Ты прав, грек, – сказал граф. – Любое ремесло требует умения, а уж лекарское – особенно.

– Мой господин? – раздался голос от порога.

Я обернулся. У двери стояла девушка.

Что сказать о ней? Пожалуй, по меркам французов она и правда не была красавицей. В этой стране идеалом женской красоты считают голубоглазых блондинок с пышной грудью и белоснежной кожей, фигуры которых напоминают песочные часы. Альда была высокой, но худенькой, с фигурой, присущей, скорее, мальчику-подростку, нежели девушке. Смуглая кожа, чудесные серые глаза, высокая переносица, как у античной статуи, широковатые азиатские скулы. Она носила очень простое тёмное платье, блестящие чёрные волосы были убраны под сеточку.

– Подойди, – приказал граф. – Лекарь расскажет, как настоять травы для меня. Запомнишь и сделаешь.

– Да, господин, – сказала девушка и подошла к сундуку.

Я принялся объяснять ей, как заваривать и настаивать травяные сборы, когда и в какой последовательности давать их пить больному. Альда внимательно слушала.

– Не перепутаешь? Может быть, написать тебе прописи?

– Не надо, господин мой, у меня хорошая память.

– Не сомневайся, грек, раз говорит – запомнит, – подтвердил граф. – Не знаю уж, в кого она такая памятливая уродилась. Я вот, например, читаю и пишу с трудом, а она в монастыре выучилась и по-гречески писать, и по-латыни…

Альда слегка покраснела и потупилась.

– Ладно, – сказал граф, – с этим решили, что теперь?

– Прежде чем мы начнём лечение травами, следует ослабить приступ. Соблаговолите снять верхнюю одежду и лечь на живот.

– Ты что это задумал, а? – с подозрением спросил граф.

– Иглы, мой господин…

– Тыкать в меня иголками? Да ты никак рассудка лишился, грек?!

– Это необходимо. И потом, вы не почувствуете боли, уверяю вас.

– Да? Ну, тогда ладно… – де Фуа, кряхтя, стянул шоссы и нательную рубаху.

Между лопаток у графа тянулся старый, грубо зашитый рубец. Я коснулся его пальцем.

– Что это?

– Меч, – коротко ответил тот, – сарацинский. Я не бежал с поля боя, не подумай, это сарацин подкрался со спины и ударил. В последний раз в своей вонючей жизни. Ну, и когда ты будешь колоть меня своими иголками?

– Иголки уже заняли свои места. Я же говорил, что вы ничего не почувствуете.

Де Фуа полежал, как бы прислушиваясь к себе, потом сварливо сказал:

– Ты бы хоть предупредил, что крови будет много, теперь всё бельё в стирку.

– Но крови нет, мой господин.

– Что ты врёшь! Я же чувствую, как она льётся!

– Отец, лекарь говорит правду, я не вижу ни капли… – раздался голос Альды.

Оказывается, она не ушла, а тихонько стояла в углу и внимательно наблюдала за лечением.

Граф начал злиться.

– Вы что, придурком меня считаете? Да у меня же вся спина в крови!

– Дайте руку, господин граф. Покажите, где вы чувствуете кровь?

Де Фуа завёл руку за спину, я придерживал её, чтобы он не потревожил иглы.

– Чудеса… – удивлённо пробормотал граф, разглядывая чистые пальцы. – Эй, грек, а ты часом не колдун, а?

– Я христианин и верую в Иисуса Христа, но во главе нашей церкви стоит не папа, а Константинопольский Патриарх.

– А Библия?

– Библия одна и та же, только у вас она на латыни, а у нас на греческом.

– Ну и долго мне так лежать задницей кверху?

– Я уже вынул иглы. Прислушайтесь к себе, господин граф, и расскажите, что вы чувствуете.

Граф замолчал, с десяток ударов сердца лежал, посапывая, потом сказал:

– Клянусь кровью Христовой, мне кажется, что у меня на пятке отвернули пробку, и через неё вытекает боль. Всё-таки, грек, ты колдун. Но мне плевать! Если благодаря твоему колдовству я смогу ходить своими ногами и ездить верхом, будь ты хоть трижды колдуном, я тебя не выдам попам!

– Я уже сказал, господин мой, я не колдун. Ни один колдун не может прочитать «Отче наш», а я читаю его на утренней и вечерней молитве.

– Ну, ладно, ладно, верю… Альда!

– Да, отец.

– Отведёшь лекаря в комнату для гостей. Ну, в ту, под крышей, знаешь? Скажешь слугам, что его приказы – мои. И проваливайте, а я, пожалуй, вздремну. Господи, хорошо-то как!

– Господин граф, а как быть с трубадуром? – спросила Альда.

– А-а-а, верно, я и забыл… Что делать с трубадуром? Да пёс с ним! Пусть устраивается у слуг как хочет! – граф отвернулся к стене, по-детски подложил ладонь под щёку и сладко причмокнул, засыпая. Альда осторожно накрыла его овчиной, и мы вышли.

***

Альда шла первой, держа в левой руке плошку с горящим в масле фитилём. Я плёлся вслед, глядя ей в спину, и ни с того ни с сего вдруг ощутил такой острый и неожиданный приступ вожделения к этой скромной девушке, что споткнулся на ровном месте и вынужден был остановиться, опершись о стену. Я боялся, что Альда что-то почувствует, и мои грешные мужские помыслы оскорбят её.

Услышав, что я стою на месте, девушка обернулась.

– Вы ушибли ногу, господин мой? Как жаль… Это моя вина! Здесь темно, а лестница неудобная, но я-то знаю наизусть каждую ступеньку и не подумала о вас. Хотите, я буду светить вам под ноги? Здесь уже недалеко.

– Ничего, просто ступени крутые, запыхался с непривычки, – соврал я, радуясь, что в темноте Альда не видит моей багровой физиономии с выпученными глазами.

Ещё один поворот, и мы оказались на верхнем этаже донжона. Здесь было несколько комнат (я не рассмотрел сколько). Альда открыла ближайшую дверь, и мы вошли в предназначенное мне жилище. Комната была точно такой же, как у графа, но кроме лежанки в каменной нише и бугристого и жёсткого на вид подголовного валика, в ней ничего не было. Окно было закрыто щитом, и через щели в неплотно подогнанных досках на пол падали солнечные лучи. В них кружились пылинки. Как всегда в помещениях с толстыми каменными стенами, на меня навалились ощущения тишины, покоя и безопасности. Сразу же потянуло ко сну.

– Какие вещи вам потребуются, господин мой? – спросила Альда. – Я скажу слугам, чтобы принесли.

– Кувшин вина, воду для умывания и таз.

Девушка окинула взглядом комнату, видно, что-то прикидывая, и вышла.

Я вздохнул, бросил свой мешок на лежанку и стал обживаться.

Поскольку этот этаж был верхним, потолка у комнаты не было, его заменяла черепичная кровля башни. Толстые, местами растрескавшиеся деревянные балки были одним концом вмурованы в стены, а наверху сходились на конус, где соединялись железными хомутами. Я понял, почему лежанка стоит в нише – в дождь крыша, наверное, немилосердно протекала.

Хотелось есть, но одна мысль о том, чтобы тащиться вниз в поисках съестного, а потом лезть обратно, отбивала аппетит.

Я собирался поспать, но надо было дождаться слуг. Вскоре на лестнице послышались шаги, и в комнату вошла Альда.

– Простите, что тревожу, иатрос Павел, – сказала она, – но вас желает видеть госпожа Эсклармонда.

– Кто?

– Сестра графа. После смерти мужа она не пожелала жить в его владениях и вернулась в Фуа.

– Ах, да, вспомнил, трубадур говорил про неё. А нельзя навестить госпожу завтра? Я устал и плохо соображаю.

– Простите, господин, но вам лучше пойти сейчас.

– Почему?

– Ну… Граф есть граф, но истинная хозяйка замка – госпожа, и нрав у неё суровый, её желаниями не принято пренебрегать. К тому же, далеко идти не придётся, её покои этажом ниже, она живёт рядом с братом.

– Что ж, видно, делать нечего. Скажи, моя одежда очень грязна?

– Снимите её, я сейчас почищу, – сказала Альда и смутилась. – Я… я подожду за дверью, а вы бросьте её мне.

***

Покои графини выглядели куда уютнее комнаты графа. Стены были завешаны яркими шпалерами, на полу лежал пушистый ковёр. Со вкусом подобранная мебель и дорогие безделушки подчёркивали высокий статус хозяйки. Эсклармонда де Фуа ожидала меня, сидя на стуле с высокой резной спинкой, напоминавшем трон. Она держалась удивительно прямо, сложив руки на коленях. Графиня была одета во всё чёрное. Её волосы казались посыпанными пеплом, на бледно-восковом лице не было румянца. Женщина выглядела тяжело больной. «Эге, – подумал я, – похоже, и здесь мне предстоит работа. Сейчас она начнёт жаловаться на свои многочисленные недуги». Но я ошибся.

Ответив на мой поклон лёгким кивком, графиня спросила:

– Конечно, в этом замке никому не пришло в голову накормить гостя. Я не ошиблась? Ну, разумеется, не ошиблась. Прежде чем я стану задавать вопросы, тебе следует поесть.

Она убрала салфетку, закрывающую столик, и я увидел под ней блюдо с мясом и хлебом. В отдельном горшочке была соблазнительно пахнувшая подлива. Рядом стояли сарацинский кувшин и кубок.

– Ешь, прошу тебя, – сказала графиня. Она взяла вышивание и пересела к окну, отвернувшись от меня. Я мысленно оценил её деликатность и принялся за еду, стараясь не слишком громко чавкать.

Мясо и хлеб закончились очень быстро. Промокнув губы последним кусочком удивительно вкусного, ароматного хлеба, я вновь накрыл опустевший столик салфеткой и сказал:

– Благодарю вас, благородная госпожа. Теперь я в вашем распоряжении. Какой недуг мучает вас? Рассказывайте, не стесняясь, ибо целитель лишён пола.

– Меня? – удивилась графиня. – Никакой не мучает. Я, благодарение Господу, здорова и всего лишь собиралась расспросить тебя о здоровье брата.

– У него подагра.

– Подагра? Хм… Не слышала… Это опасно?

– В запущенных случаях подагра опасна, но, к счастью, я застал болезнь в самом начале. Господин граф испытал только первый приступ, и я сумел остановить его развитие. Вашему брату уже лучше.

– Слава Иисусу! – выдохнула графиня. – А в чём состоит лечение?

– Я проведу несколько процедур, граф будет пить травяные отвары, но главное, он должен будет научиться ограничивать себя в еде и питье.

– Это будет нелегко. Ты, видимо, уже узнал характер графа. Своего лекаря он просто избил.

– Отец медицины Гиппократ учил: «Ты есть то, что ты ешь». Подагра – следствие чревоугодия. Во-первых, следует отказаться от красного вина…

– Именно от красного?

– Да, госпожа.

– Ну, это не страшно, – махнула рукой Эсклармонда, – красное вино у нас пьют только простецы.

– …и пива.

– Его вообще пьют одни монахи. Если все ограничения такого же свойства, я опасалась напрасно.

– Увы, нет. Графу придётся отказаться от соусов вроде того, которым я недавно наслаждался, а также от многих пряностей, жареной дичи, причём в особенности – жирной.

– Да, ты прав, с этим будет труднее. Раймунд Роже не любит отказываться от своих привычек. Но это мы ещё посмотрим, – сказала графиня, и в её голосе прозвучали металлические нотки. – Сколько ты пробудешь в замке?

– Седмицу, чтобы закончить лечение.

– А потом?

– Потом мой путь лежит в Тулузу.

– Я бы предпочла, чтобы ты задержался в замке на больший срок, но я не хозяйка твоей судьбы. Ты не похож на бездомного костоправа, бродящего от замка одного сеньора к другому. Над тобой тяготеет некий обет, я правильно почувствовала? Не стану допытываться, что ты пообещал Господу, ведь женщины могут принимать исповедь только в определённых случаях, а мне это уже не по возрасту, – усмехнулась она. – Но всё же я прошу подумать ещё раз, прежде чем ты примешь решение покинуть замок. От тебя зависит здоровье и сама жизнь графа де Фуа, а, стало быть, жизнь всех его подданных, в особенности, добрых христиан, коих в Лангедоке вообще и в нашем графстве в частности, немало. Дела обстоят так, что до конца лета страна будет ввергнута в пучину войны, и первым на пути захватчиков, вероятнее всего, окажется графство Фуа. Нам не на кого надеяться. Граф Раймунд VI Тулузский совершил глупость, если не сказать хуже. Он принёс церковное покаяние папе в надежде примириться с ним и отвести войну от Лангедока. Но ягнёнку не следует заключать договора с волком, это всегда плохо кончается для овец, знаешь ли. Папа Иннокентий обвёл Раймунда вокруг пальца, и теперь ему придётся вместе со своими вассалами участвовать в Крестовом походе против своих же подданных.

– Простите, госпожа, я не ослышался? Вы сказали «В Крестовом походе»?

– Ты не ослышался, иатрос Павел. Кстати, если тебе трудно говорить на нашем языке, мы можем перейти на греческий.

– Благодарю вас, госпожа, не затрудняйте себя. Ваша речь чиста и прекрасна, я с лёгкостью понимаю её.

– Я слышала, что греки – великие мастера плести словесные кружева перед женщинами, – улыбнулась графиня. – Теперь я убедилась в этом сама.

Рим уже давно взирает на Лангедок со злобой и алчностью. Со злобой потому, что католические храмы здесь пребывают в запустении, священников и монахов встречают свистом, а провожают комьями грязи в спину. Жадность, сребролюбие, симония, распутство, содомский грех – вот что такое римско-католическая церковь. Рим присылает к нам лучших богословов, но тщетно – истинные христиане неизменно выходят победителями из публичных диспутов.

Граф Тулузский – вассал короля Франции только на словах, а на самом деле Лангедок – отдельное государство. Иннокентий и Филипп Август решили положить этому конец. Мы знаем, что скоро крестоносное войско перейдёт наши границы. У кого просить помощи и защиты? Раймунд теперь связан по рукам и ногам, на него нет надежды. Король Педро Арагонский тоже объявил себя вассалом папы, хотя он – государь порывистый, и сочтя себя оскорблённым, может порвать вассальную присягу. Всё же надежда на него слабая. Вот и получается, что графство Фуа придётся защищать его сеньору с отрядом вассалов. Отразить нападение крестоносцев он, конечно, не сможет. За себя мы не опасаемся – замок неприступен, взять его штурмом никому не удавалось и не удастся. Длительная осада тоже невозможна, ведь срок карантена[127]127
  Карантен (от фр. Quarante – сорок) – срок в сорок дней, на которые сеньор мог призывать своих вассалов на военную службу.


[Закрыть] невелик. Но что будет с простецами, в особенности, с теми, кто восприял истинную веру? Рим жесток. Ты видел, что замок невелик, и мы не можем принять в него всех. Возможно, часть людей мы сможем спрятать в обширных пещерах, где протекает подземная река Лабуиш, но опять-таки, никто, кроме графа и его людей, это сделать не сможет.

Утром ты оказался свидетелем штурма монастыря и смерти аббата. Нападение на храм – тяжкий грех, а убийство слуги Божьего тем более. Но что нам оставалось делать? Бегон был фанатиком. Он ждал вторжения французов и готовился к нему. Аббатство стало бы оплотом крестоносцев – в нём были собраны большие запасы пропитания и фуража. Мы нашли в монастыре много золота, и оно тоже пошло бы на оплату наёмников. Монахи, особенно не скрываясь, заранее составили списки альбигойцев. В них попали все, кто не ходил к католической мессе. Ты представляешь, какая резня началась бы, если бы эти списки попали в руки фанатичных попов? И вот монастырь разгромлен, списки сожжены, продовольствие частью роздано вилланам, а частью пополнило замковые запасы. Теперь ты видишь, сколь многое зависит от здоровья моего брата. Что скажешь?

– Госпожа, с Божьей помощью, дня через три-четыре граф будет здоров. Я буду находиться подле него до тех пор, пока болезнь совершенно не отступит. А потом, простите меня, я должен буду покинуть Фуа. Я не могу открыть тайну, но Гийаберт де Кастр считает, что от того, добьюсь ли я успеха или потерплю неудачу, зависит судьба всех истинных христиан Лангедока.

Графиня резко подняла голову. Казалось, на меня смотрит не пожилая, усталая женщина, коротающая остаток своего века с вышиванием в руках, а хищная, чёрная птица.

– Ты знаешь де Кастра? Откуда? – каркнула она. – Отвечай быстро!

Я удивился и смутился такой неожиданной переменой, поэтому ответил, осторожно выбирая слова:

– Случай свёл нас в Массилии. То есть тогда я думал, что это просто случай, но теперь я уверен, что нас свёл промысел Божий. Я открылся де Кастру, и он благословил меня.

– А он ничего не говорил тебе про… Ну, словом про некие потаённые предметы?

– Простите, госпожа, но я даже не понимаю, о чём вы. Ни о чём подобном мы вовсе не говорили.

– Значит, не говорили… Вот как… Что ж, в конце концов, Гийаберту виднее, как поступать и что говорить, ведь он Старший брат, – сказала графиня обычным голосом, постепенно успокаиваясь. – Тогда я тем более не стану убеждать тебя остаться. Видно, не случайно наши судьбы переплелись, как нити на этой вышивке – распустить её можно, только разрезав на части. Гийаберт мудр и прозорлив, ему открыто тайное. Следуй его советам, иатрос Павел.

Я встал, чтобы попрощаться.

– Сегодня, как стемнеет, приходи в замковую залу, – тоном радушной хозяйки пригласила графиня. – Будет пир. Альда проводит тебя.