Текст книги "Райское Местечко"

Автор книги: Михаил Ардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Больше того. Если у одного человека возникает одна или несколько версий, но недостаточно информации, чтобы оценить их адекватность, он будет очень осторожен в своих оценках. Но если же одна и та же неверная версия возникает у нескольких людей, особенно если у них имелась пусть неполная, но различная информация, вероятность того, что эту версию сочтут правильной, резко возрастает.

За понимание этой опасности мы заплатили очень дорого.

Проскопические видения и предчувствия бывают у всех селферов и Потенциалов, но что с ними делать, представляют себе немногие. У нас с Ласточкой – самый большой опыт. И мы с ним прекрасно дополняем друг друга. Он за несколько дней с точностью до часа знает, что что-то случится, и знает примерно где. А я вижу очень четкую картинку события и чувствую его «окраску», степень опасности, но время и место действия я должна как-то вычислить, определить по деталям, по второстепенным мелочам.

Вот вспомни, ты мне рассказывал, что «видишь» картину зеленого острова с белыми строениями и чувствуешь тревогу. Но где это? Когда? Может, ты реально увидишь эту картину через год, а может – через тысячу лет. А может – никогда. Чуть позже объясню, почему – никогда.

Так и я видела сегодняшнюю картинку происшествия много раз в течение долгого времени. Я сразу поняла, что вижу Марс, но точное место и примерную дату пришлось определять по виду звездного неба, хорошо, что тучи на какое-то время разошлись и я «видела» именно этот момент. А если бы звезды были не видны? Тогда случилась бы катастрофа. Дурных предчувствий одного Ласточки было бы недостаточно. Ну, приехал бы он на МЮЗД и сказал: «Сегодня здесь что-то случится». Но что? Когда? Территория Завода огромная, сотни технологических процессов. Отключить все? Эвакуировать людей? А как тогда вычислить университетских гениев с их «тахионной лампочкой»? И что потом? Они бы ее и дальше гоняли, мощность увеличивали. А корабли на поле МЮЗДа каждый день садятся взлетают, и Завод навсегда закрыть – нереально, и в Университете тоже всяких установок хватает… И что завтра или через неделю могло бы случиться, кто знает?

А начни мы с Ласточкой нашими предчувствиями делиться, не известно, куда бы наши сознания нас завели. Увы, мы это проходили. Мы ошибались с Йотером, с Квебеком, со станцией на Тритоне…

К сожалению, не все катастрофы мы «видим», и из того, что «видим», далеко не все мы можем точно локализовать в пространстве и времени. Вот поэтому случилась трагедия на «Альбине-3». И многие другие аварии и катастрофы тоже продолжают происходить со всеми своими последствиями…

Теперь о том, почему ты можешь никогда не увидеть свое проскопическое видение в реальности. Причина проста. Будущее не определено. Мы видим ВАРИАНТ будущего, конечно, очень вероятный, но только всего лишь вариант. Наши действия в критических, переломных точках могут сильно повлиять на вероятность дальнейших событий. Предотвращение катастрофы, такое, как предотвращение нами пандемии, резко изменило вероятности течения событий, и развитие такой суперсложной открытой системы, как человечество, пошло в направлении, которое раньше было менее вероятным. Ты понимаешь, что я тебе напоминаю азы интегральной синергетики, которые ты должен прекрасно знать. Но тебе просто не пришло в голову посмотреть на явления проскопии и на практическую деятельность селферов с этой точки зрения.

– Мелисса, а как тогда насчет точек бифуркации? Это же не катастрофы.

– Молодец, ты уловил очень важный аспект проблемы. Именно моменты бифуркации представляют для нас самую большую сложность. Их практически невозможно определить заранее, только по прошествии времени мы начинаем понимать, что прошли такую точку. Момент бифуркации выглядит совершенно обычным, ничем не примечательным. И действий никаких особых не совершается. Просто в такие моменты всегда есть варианты развитие событий, причем не всегда альтернативные. Если учесть, что все разумные существа во Вселенной каждое мгновение принимают какие-то решения, делают выбор, более или менее важный, осуществления тех или иных своих действий, становится понятно, сколь сложна задача определения точки бифуркации. Еще сложнее определить, какой именно выбор следует делать…

Знаешь, задолго до возникновения синергетики люди подозревали о существовании таких особых моментов в развитии сложных открытых систем, находящихся в неравновесном состоянии, когда малые изменения могут привести к грандиозным последствиям. Вот, например, в девятнадцатом веке жил такой писатель – Чехов, слышал?

– Да, я помню его рассказ «Дама с собачкой», там дело сначала происходит в древней Ялте. В Ялте даже существует музей Чехова, я там был.

– Так вот, у Чехова есть одна потрясающая фраза: «Люди чай пьют, а в это время их счастье рушится».

Я думаю, что точки бифуркации мы все-таки видим. Похоже, что это – какие-то из видений тех самых простых бытовых, «проходных», моментов, которые не имеют отчетливой эмоциональной окраски, точно, как у Чехова: «Люди чай пьют…»

А как в эти моменты надо поступать, какой микровыбор делать? Не знаю. Я лично считаю, что человечество не случайно вырабатывало тем или иным способом на протяжении всей своей истории самые общие жизненные принципы. Были и религиозные заповеди, и философские законы, и стихийно складывавшиеся принципы морали и нравственности. Сейчас мы имеем «Основные этические законы поведения разумных систем». В Академии, насколько помню, неплохо преподают Нелинейную Этику.

Однако даже если ты очень хорошо усвоил этот курс, это еще не значит, что ты сможешь в любой ситуации найти правильное решение. Ситуация может быть принципиально новой, или критерии того, что является правильным, могут быть совершенно неоднозначны. Вот тогда-то ты и берешь на себя, как раньше говорили, грех. Грех выбора. Знаешь, на каждом из нас, селферов, таких грехов… И коллективных, и личных.

Мелисса взяла новую сигарету.

– Вот в субботу я взяла на себя еще один грех, рискнув твоей жизнью. Если бы ты знал, как я рада, что все хорошо закончилось!

И еще кое-что о бифуркациях. В течение своей жизни я, как и все остальные селферы, зафиксировала прохождение нашей цивилизацией четырех моментов бифуркации. Я не имею в виду изменения, произошедшие в результате крупных «поворотных» событий или в результате принятых серьезных решений либо последовательных целенаправленных действий. Нет. Четыре раза, без каких бы то ни было видимых причин, у всех селферов практически полностью менялся набор проскопических видений. Я до сих пор не знаю, чьи и какие именно решения поворачивали нашу историю в новую колею. После одного из моментов бифуркации новые видения стали слишком уж нежелательными, и мы, селферы, решились на весьма активные действия. Ты же понимаешь, даже очень сложной системой можно в принципе предсказуемо управлять. Хотя это задача весьма непростая. По сути, именно этим мы все время и занимаемся.

– И что, удалось?

– Судя по всему, да. Те неприятности, которых нам хотелось избежать во что бы то ни стало, я давно не вижу. Это не значит, что у нас – безоблачное будущее. Но, во всяком случае, есть надежда.

Мелисса потушила в пепельнице недокуренную сигарету и долила себе в бокал вино. А я подумал о программе «Депо», о спрятанных в толще земли космических кораблях, о существовании Департамента «КР», о патрульных рейдах в направлении Пирамид… И о замолкнувших акрейлах… У меня неприятно заныло сердце.

– Хотя,– спять заговорила Мелисса,– боюсь, что встречи, а может, даже войны с неведомой враждебной цивилизацией нам не избежать… Уж очень хорошо ложится на наши видения непонятная история с молчанием акрейлов… Что-то мне подсказывает, что их больше не существует…

Знаешь, Алекс, так хочется иногда просто видеть сны, просыпаться и забывать их, не думая мучительно: что бы это значило? Это – просто сон или очередное видение? Да, за все надо платить,– сказала Мелисса любимую фразу моего дяди Леона.

Тут раздался стук в дверь, и к нам вошла Лара.

– Мелисса, вот пластины из камер наблюдения в диспетчерской.

– Хорошо, спасибо. Как там у тебя, проблемы есть?

– Нет, все нормально, вроде бы, все успеваю. Директор молодец, всех журналистов упоил-укормил и дальше продолжает. Хорошо, если завтра к обеду они смогут держать камеры в руках. Так что у меня времени должно хватить на все. И если вы до обеда отбудете, вся эта орда останется ни с чем. Только вот слухи уже расползлись, народ-то у нас сообразительный.

– Это не страшно, важно, чтобы прямых свидетелей не было. А само событие не скроешь. Да и ни к чему. Лара, глотни вина. Спасибо, что директору намекнула о моих вкусах. У Алекса, к счастью, вкусы те же.

– Ну, это я Токаве заранее все рассказала. И если бы Алекс любил, к примеру, зубровку, то здесь бы ящик зубровки стоял. Хотя нет, кто же из нас без крайней необходимости всякие зубровки-перцовки употребляет?

Лара, не присаживаясь за стол, выпила бокал муската и соблазнилась гроздью морских груш.

– Все, я побежала, пока.

Я подумал, что скоро утро, хотя небо было еще совсем темным, и надо бы дать Мелиссе отдохнуть. Я только сейчас понял, в каком, оказывается, напряжении она пребывала все последнее время. Когда я увидел ее в Департаменте на Снатове, она уже ждала событий на Марсе, все время думала о них, готовилась и не была уверена до конца, что все вычислила правильно. А сейчас за столом, даже объясняя мне не очень простые и не всегда приятные вещи, она была другой. Я впервые увидел спокойную Мелиссу. Это не значит, что перемена в ней бросалась в глаза, нет, но я чувствовал, что сейчас ее «отпустило». Наверное, совсем ненадолго. Ведь завтра будет новый день, и будут проблемы, решение которых назначено на завтра.

Но как оказалрсь, я плохо знал Мелиссу. У нее и сегодня была еще одна проблема, о чем я случайно узнал чуть позже.

А в тот момент я с трудом выбрался из кресла, сказал Мелиссе спасибо за прекрасный ужин, помог убрать со стола на сервировочные столики под колпаки посуду и остатки еды, выпил еще полбокала вина и попросил Мелиссу дать мне пластины с записями из диспетчерской, чтобы сравнить записанное на них с моим восприятием событий. Потом я пожелал Мелиссе спокойной ночи и отправился к себе в номер.

В кабинете я удобно устроился у монитора, настраиваясь на длительную работу, но очень быстро убедился, что видел и слышал несравнимо больше того, что зафиксировали камеры слежения, и тратить время на просмотр всех записей не имеет никакого смысла, надо идти спать.

Я думал, что после сегодняшнего дня, такого богатого на события, мне будет трудно заснуть. Но нет, я провалился в сон без сновидений сразу, как только принял горизонтальное положение, однако вскоре проснулся. Причина была совершенно банальна: выпитые за ужином вина. Я посетил туалет, а потом почувствовал, что мне жарко, душно. Накинув длинный гостиничный халат, я подошел к балконной двери и распахнул ее. Было так приятно вдохнуть свежий морозный воздух! Ветер утих, тучи почти разошлись, редкие крупные снежинки медленно планировали вниз. На востоке наметилась тонкая светлая полоса, и звезды в той стороне неба уже начали гаснуть.

Вдруг я услышал какие-то тихие звуки. Речь? Рядом с моим номером был номер, куда поместили Бориса. Может, с ним что-то случилось? Балкон был общим для всех номеров гостиницы, примыкавших к внешней стене купола, и по нему можно было пройти к балконной двери спальни Бориса. Халат, который я накинул на себя, был достаточно теплым, я только натянул сапоги, потому что на балконе лежал слой снега, и дошел до двери, ведущей в спальню Ласточки. Дверь была приоткрыта. Я остановился чуть поодаль и прислушался.

Говорил кто-то один, тихо и не очень разборчиво. Это было похоже то ли на стихи, то ли на песню, хотя никакой музыки не было. Я разобрал несколько странных слов про скрипящие мостовые, потом голос стал тише и совсем замолк. Я уже хотел постучать в дверь и войти; но тут услышал, что тот же тихий, чуть хрипловатый голос опять начал свой невнятный речитатив. Там было что-то о кожаных куртках, маленьких гостиницах и северных вьюгах, об ангарах и старом штурмане…

Я разбирал только отдельные слова, но вскоре понял, что это – неизвестная мне песня, наверное, очень старая, потому что слова были все знакомые, но складывались они в необычные сочетания. И хотя общий смысл текста ускользал от меня, песня создавала общее настроение светлой грусти, мне хотелось слушать ее еще и еще, было в ней что-то пусть печальное, но очень притягательное. Однако все имеет свой конец. Когда песня закончилась, раздался совсем уж неразборчивый то ли стон, то ли скрежет, а потом хрипловатый голос отчетливо произнес:

– Нет, про голубые глаза я петь тебе не буду, это всегда ты мне поешь!

Я узнал голос Мелиссы. Значит, это она сидела в спальне Ласточки и пела ему песни.

– Лучше я тебе другую спою.

В следующей песне я прекрасно понимал и все слова, и их смысл. Стихи были очень красивые, но тоже довольно грустные. Неужели все старинные песни такие печальные? Я чувствовал в них какую-то безнадежность, обреченность, покорность тому, что называют судьбой.

Я тихонько стоял, забыв о холоде, боясь пошевелиться и выдать свое присутствие. Какой-то частью своего сознания я понимал нелепость ситуации: я, заслуженный капитан, зимней марсианской ночью стою на балконе в халате, наброшенном на голое тело, и подслушиваю, как Адмирал Космофлота поет лирические песни экс-вице-адмиралу… Но уходить мне очень не хотелось.

Тут Борис опять что-то проскрипел, и Мелисса сказала:

– Ну, хорошо.

Ах, этот запах хризантем!

Листвы опавшей за ночь запах,

Бессонной ночи горький запах,

Осенний запах хризантем.

Не искушай!…

И дым болгарских сигарет

Нас разделил надежней стали.

Как пробиваться мы устали

Сквозь дым болгарских сигарет!

Не искушай…

Судьбу обманывать не нам,

Ведь мы жалеть себя не станем.

И птиц, отбившихся от стаи,

Судьбу предсказывать не нам…

Не искушай…

В этот момент я развернулся и тихонько ушел в свою спальню. Я не дослушал эту песню. Мне послышалась в голосе Мелиссы какая-то горечь. Не та отстраненная грусть или тоска, с которой поют чужие песни, а что-то другое, очень личное. Это подслушивать было неправильно. «Не искушай!…– звучал у меня в голове ее тихий голос.– Не искушай…»

Я лег и закутался в одеяло. Приятно было согреться и дышать при этом морозным воздухом, заполнившим мой номер, пока я стоял на балконе.

Я закрыл глаза и попытался заснуть, но сон не приходил. В мыслях и чувствах моих был какой-то сумбур. Нет, я не ревновал Мелиссу к Ласточке, как в тот момент, когда он обнимал и целовал ее в диспетчерской. Но я чувствовал, что чего-то не понимаю в отношениях между селферами.

Между Мелиссой и Ласточкой были чувства явно гораздо более сложные, чем те, что вмещались в понятие «старинная дружба». Но это была и не любовь, как мне показалось. По крайней мере, в человеческом понимании этого слова. Но что же это за чувства? Любовь, дружба, симпатия, интерес, обидж, влюбленность, приязнь, расположение… Нет, это все были не те слова. Я понял, что человеческий язык беден. Да и откуда взяться в языке нужным словам, если сами отношения не имеют аналогов в человеческой истории? Какие формы могут принимать отношения между существами, которые легко меняют свою внешность, физиологию, пол и даже биологический вид? Которые могут становиться крокодилами, оленями, китами, доисторическими ящерами, и даже ящерами вовсе не земными! Хоть фантастическими монстрами, реально не существующими ни на одной планете! Хоть космическими объектами, как недавно объяснила мне Мелисса. Так что же тогда остается во всех этих превращениях неизменным, особенным, тем, что можно любить? И что тогда представляет собой их любовь? Во что со временем превращусь я, и что будет тогда с моими чувствами, с моей любовью к Мелиссе? И понимаю ли я, кого – или что – я люблю в существе по имени «Мелисса», которая так хочет быть человеком, женщиной, но, возможно, женщиной только кажется? И имеет ли смысл моя человеческая любовь к ней? А как понимает любовь она? Как они с Майклом любят друг друга? И если любят, то как же они могут годами находиться в разных частях Галактики? Как хранят верность друг другу? И хранят ли? И что такое для них «верность», какой имеет смысл? И как мне предстоит жить дальше?

Эти мысли в моем сознании сменились странными картинами любовных игр ящеров и почему-то дельфинов, и я заснул. Бог знает, что мне снилось в эту ночь. Утром я ничего не помнил.

Правда, то время, когда я проснулся, утром назвать было уже трудно.

Солнечные лучи, проходя сквозь шторы спальни, рассеивались и наполняли комнату золотистым полумраком, только несколько ярких лучей пробивалось сквозь щели в неплотно задернутых занавесках. Я раздвинул шторы. Солнышко весело светило в розоватом небе. Розоватый снег лежал волнистыми сугробами. Я открыл балконную дверь и бодро сделал несколько упражнений. После утренних процедур, включавших в себя прохладный душ, я оделся, с удовольствием облачившись в посвежевшую форму, полную, как и я, энергии, и был готов к любым деяниям. Деяния желательно было начать с завтрака.

В холле несколько девушек из команды Бориса деловито сновали между номерами, очевидно, готовясь к отъезду. Возле двери моего номера стоял сервировочный столик-каталка. У двери Мелиссы такого столика не было, видимо, она завтракала у себя или уже успела поесть и тоже готовилась к отъезду. Я не хотел всех задерживать, быстренько вкатил столик в номер и со всей возможной скоростью проглотил яичницу с беконом и оладьи с медом. Немного подумав, я решил, что овсянка на воде полезна для организма, особенно после вчерашнего ужина, и через силу заставил себя съесть и ее. Кофе был неплох. К нему прилагались два круассана с малиновым джемом, тоже ничего. Парой апельсинов я завершил свой завтрак и собрал кофр. Убедившись, что ничего не забыл в номере, я достал из шкафа меховую куртку и вышел в холл. Поскольку у меня никаких дел, кроме сборов собственной персоны, не было, я первым был готов покинуть гостиницу.

Ожидание в удобном кресле холла продлилось почти полчаса. Наконец все собрались. Борис лежал на гравиносилках, в пневмококоне, накрытом сверху толстым одеялом. Кислородный аппарат работал почти бесшумно, только тихонько посвистывал воздух, проходя через клапаны.

Из лифта появилась Лара. Она выглядела несколько обеспокоенно. Лара подсела к Мелиссе на соседний диван и негромко сказала:

– Лисса, не знаю, что делать. В холле, у выхода из куполов и вдоль дороги к порту стоят люди, тысяч двадцать, а то и больше. Уже давно. Как быть?

– Митинги устраивать не будем. Я скажу несколько слов, и все. Наш с Алексом глайдер пусть ждет у главного входа. А Ласточку с девочками попробуй погрузить на машины прямо в подземном гараже, и пусть они по дороге для грузового транспорта незаметно отправятся в порт, пока я буду прощаться с народом. А что журналисты?

– Пока в рабочем состоянии только две бригады: «Женщины Марса» и «Женщины-ветераны Космофлота». Они уже в центральном холле, в полной готовности.

– Понятно. Эти дамы не пьют. Отлично, я дам им короткие интервью. С официальной версией проблем не было?

– Все прошло наилучшим образом. Журналистская братия осталась довольна. Почти все еще вчера выходили в Сеть с эксклюзивными сообщениями. Знаешь, Токава – умница. Он часть информации выдавал после очередных тостов, как бы проговариваясь. Причем я ему ничего не подсказывала, он сам это сообразил. Я получила массу удовольствия, наблюдая. Естественно, вместо коньяка он пил чай, но никто ничего не заметил.

– Ну, он действительно умница. Очень приличный физик и администратор тоже хороший. Мы его отметим.

Лара поговорила по коммуникатору, отдавая распоряжения, и они с Мелиссой попрощались.

На большом лифте приехали несколько универсалов из транспортной бригады и повезли Ласточку с его командой вниз. Мы с Мелиссой вдвоем на одном из пассажирских лифтов спустились в центральный холл, заполненный народом. Я с двумя кофрами, с шубой Мелиссы и со своей курткой в руках старался держаться как можно дальше на заднем плане, прикидываясь, что называется, шлангом, простым носильщиком.

Как только открылись двери лифта, на Мелиссу накинулись журналистки, комментаторы и операторы, осветители и звукооператоры. В общем, две полные бригады, состоящие из одних дам. Они все, конечно, были весьма незаурядные женщины с бросающейся в глаза яркой индивидуальностью, но было в них нечто общее, акулье, я бы сказал.

Пока Мелисса, великолепная в своей адмиральской форме, сияя улыбкой и гордо поворачивая во все стороны свой знаменитый чеканный профиль – уж сегодня-то она выглядела истинным полководцем,– благосклонно давала обещанные интервью, я за спинами публики потихоньку пробрался к выходу.

Снаружи стояла плотная масса людей, молчаливых и подавленных.

Когда Мелисса подошла к дверям, я набросил на ее царственные плечи адмиральскую шубу.

К моему удивлению, когда она вышла на высокое крыльцо главного входа, она уже не выглядела полководцем. Было впечатление, что она даже стала меньше ростом. Черты лица ее смягчились, а белый мех прикрыл золотые эполеты и знаки отличия на форме.

Она заговорила негромко, но в морозном воздухе висела тишина и слышно ее было очень хорошо. Сначала она говорила о трагедии, которую удалось предотвратить, о жертвах, которые не стали, к счастью, непоправимыми, о спасателях, пожарниках и медиках, обо всех, кто не спал этой ночью, кто выполнил свой долг и проявил героизм и кому предстоит еще много трудной и опасной работы. Она называла десятки имен (конечно, это Лара ее подготовила), благодарила всех от имени Космофлота и человечества.

Тут к ней сквозь толпу пробилась женщина средних лет. Она бросилась в ноги Мелиссе, рыдая и повторяя: «Там был мой сын, мой сын!» Я первый раз видел, как женщины перед кем-то падают на колени. Это очень тяжелое зрелище. Мелисса подняла ее и обняла и голосом с особенными интонациями произнесла громко и отчетливо:

– Он жив, он будет жить долго и счастливо. Все будут восстановлены, все будут жить!

По собравшимся вокруг людям будто прокатилась какая-то волна, они зашевелились, и некоторые даже стали улыбаться. Мать, на лице которой высыхали слезы, увели внутрь купола.

Потом Мелисса также громко и отчетливо сказала, что в аварии никто не виноват, что имело место стечение невероятных обстоятельств. При этом она специально для сотрудников, разбирающихся в теории ПСВ-двигателей, пояснила, весьма многозначительно посмотрев на небо, мол, кто в курсе, тот поймет, что прошедшей ночью Марс попал в поток космического излучения с частицами очень высоких энергий, о природе которых мы еще не все знаем, что и послужило причиной аварийной ситуации.

Затем Мелисса говорила только о Заводе, о значении МЮЗДа для человечества, об успехах, опять называла имена людей, тех, кто особенно отличился в работе, о перспективах Завода. Видно, не зря она вчера провела несколько часов в кабинете директора!

Настроение людей поднималось с каждой ее фразой. Авария теперь представлялась всем событием не очень важным, случайным, уже отошедшим в прошлое.

В конце своей речи Мелисса опять поблагодарила всех работников Завода от имени Космофлота и пожелала успехов в работе. Помахав на прощание рукой, она отправилась к глайдеру. Люди махали ей руками, и в толпе даже слышались радостные крики.

С момента выхода Мелиссы на крыльцо прошло меньше десяти минут, но как изменилось настроение людей!… Подавленность и уныние сменились энтузиазмом и верой в будущее. Если она хотела, чтобы о катастрофе говорили и размышляли как можно меньше, ей это блестяще удалось,– ведь любая аудитория лучше всего помнит окончание речи выступавшего. Да, она умела управлять людьми, и отдельными людьми, и коллективами, и толпой. Думаю, здесь одного опыта, даже тысячелетнего, недостаточно, у нее явно был особый талант руководителя и оратора. Вдоль всей дороги в несколько рядов стояли люди и с энтузиазмом махали руками нашей машине. Я сообразил, что они тоже слышали речь Мелиссы по коммуникаторам.

Да, но где же журналисты? Когда Мелисса выступала перед людьми, не было даже тех двух бригад, которым она давала интервью в холле. Я высказал свое недоумение вслух.

Мелисса рассмеялась:

– Во время интервью я сообщила дамам, что главным героем событий был Борис, который сейчас собирается отбыть из гостиницы, и намекнула, что не уверена, что его еще можно застать. Ты не представляешь, как они старались побыстрее свернуть разговор со мной и как наперегонки бросились ловить Ласточку! Конечно, они опоздали. Но и на наш маленький митинг они тоже попасть не успели!

– Ты знаешь,– продолжала Мелисса,– как женщины реагируют на Ласточку?

– Да, видел, с восторгом,– кивнул я небрежно.

– Нет, ты не понял. Ласточка – кумир всех женщин. Он самый желанный гость всех женских каналов и передач, герой светских и культурных новостей. Рейтинги передач о мероприятиях, в которых участвует Борис, немедленно взлетают вверх. Ласточка позволяет себя боготворить, снимать, всем очаровательно улыбается. Операторы разбили не одну камеру, борясь за возможность запечатлеть его улыбку крупным планом.

Я вспомнил улыбку Бориса и непроизвольно вздрогнул.

– А ты видел хотя бы один сюжет о концертах Ласточки?

Я отрицательно помотал головой. Видно, когда я появляюсь на Земле, я смотрю какие-то другие новости и другие передачи.

– Ты много потерял! Обязательно при случае посмотри. Представь, огромный стадион до отказа забит женщинами всех возрастов, и все они пронзительно визжат!

Я содрогнулся еще раз.

– Ласточка их не балует, он дает концерты не больше двух раз в год, зато на самых больших стадионах. И его выступления не транслируют по Сети, а только дают короткие сюжеты о них в Новостях, чтобы усилить ажиотаж. Так что запись на билеты лет на пять вперед.

– Нет, я ничего не знаю о Борисе в этом плане, я даже не узнал его, когда он появился в диспетчерской, пока вы его не назвали.

– Ну, кто бы мог подумать, что есть люди, не знающие в лицо Первого селфера Бориса, да еще в его любимой роли! – искренне удивилась Мелисса.– Нет, тебе обязательно надо как-нибудь посмотреть, не столько на Ласточку, сколько на его аудиторию.

Вообрази, выходит на огромную сцену Борис в белом адмиральском мундире с двенадцатиструнной гитарой в руках и начинает петь. Зал замирает, боясь упустить хоть единый звук. У Бориса волшебный голос: бархатный баритон, который может взлетать к пределу слышимости высоких частот и опускаться до самых низких басов. Поет он действительно бесподобно. Мощный чистый звук и вкрадчивый нежный шепот. А внешность?… Женщины просто с ума сходят. Когда он замолкает, начинается нечто. Если бы они только визжали! Они прыгают, рыдают, теряют сознание, срывают с себя одежду! Солидные дамы дерутся за возможность пробиться к сцене и бросить охапку цветов! После одного из концертов цветы вывозили два трейлера. А записки! А признания в любви! А попытки самоубийств, по нескольку десятков в год!

– Бедные женщины,– с лукавой улыбкой продолжала Мелисса,– ни у кого из них нет ни единого шанса.

– Что, Борис кого-то сильно любит? – спросил я с замиранием сердца.

– Да, сильно любит. Но те, кого он любит, не из числа его почитательниц. Видишь ли, у всех людей вкусы разные, и иногда – очень странные. Всю жизнь Ласточка не мог пропустить ни одну, как бы это помягче выразиться, изящную девушку. Он обожает женщин эфемерных, почти бесплотных, понимаешь, я бы даже сказала, одномерных.– И Мелисса выразительно посмотрела на меня.

Я вспомнил команду Бориса, и брови мои непроизвольно поползли вверх.

– Э…

– Да, ты все правильно понял.

– М-да… Значит, они все…

– Ну, это – далеко не все. Он берет с собой в поездки только очень небольшую часть гарема.

– Да…

Тут мое богатое воображение стало рисовать мне картины одна пикантнее другой. «Интересно, как же… При такой разнице габаритов… Хотя у него встроенный антиграв… И вообще, он же селфер, тело свое может изменять в очень широких пределах! И даже… Интересно…»

Мелисса с удовольствием наблюдала смену выражений на моем лице.

– И сколько же у него девушек в гареме?

– Точно не знаю. Ты же видел, их трудно различить. Но думаю, что очень много. Наверное, все «изоляторы», все, кого он смог обнаружить. Он не случайно всегда инстинктивно тянулся к «изоляторам», они ему действительно жизненно необходимы. Как-нибудь съездим к нему на остров, и ты сам все увидишь.

– А как там обстановка? Я читал в исторических романах, что в гаремах всегда были жуткие интриги, зависть, ревность, ненависть…

– Ну, тогда просто не было селферов. Ласточка нежно любит всех своих, как он их называет, девонек, всех одинаково. И одинаково, заметь, сильно,– с усмешкой произнесла Мелисса,– он неутомим. Так что никаких обид и интриг у них в доме быть не может. Все совершенно счастливы. Это ведь главное, не правда ли?

Да, обстоятельства открылись неожиданные. Но с какой же целью Мелисса рассказала мне все это? За три дня очень пристального наблюдения за ней я пришел к выводу, что Мелисса ничего не делает и не говорит просто так, у нее всегда есть определенная цель. Может, она заметила мое неприязненное отношение к Борису, когда он появился? Конечно, как я, глупец, мог вчера вечером подумать, что Мелисса наивна и не видит моих чувств к ней? Какой я дурак! Да у меня на лице все написано. И любовь, и ревность. А про Ласточку она мне сейчас рассказала, чтобы я не ревновал ее к нему. Чтобы я знал, что у него – целый гарем одномерных девушек, и Мелисса ему не нужна, и вообще, она не в его вкусе.

«Ха! Это ничего не значит. Пусть он любит «изоляторы», так необходимые ему. А Мелисса – «источник», к ней он должен стремиться еще сильнее! Одно не исключает другого! И она же сама проговорилась, что Ласточка неутомим! Откуда она это знает?!!» – мои рассуждения выглядели очень логично!

«Стоп. Черт, ревность разъедает душу. Что я себе накручиваю? Ласточка вчера страшно пострадал, какая тут любовь?» Но ревность тут же возразила мне: «Ну, пострадал-то он выше пояса, да и болевые рецепторы селферы выключают по своему желанию. А Мелисса ночью сидела в его спальне…»

Хорошо, что в это время мы уже приехали в порт. А то не знаю, какие еще гадости нашептала бы мне моя ревность. Страшное чувство и очень логичное. Именно поэтому с ревностью бороться так трудно.

Наш глайдер заехал в сектор посадочного поля, предназначенный для малых кораблей. Мы проехали мимо нарядной яхты с огромной надписью «БОРИС» и множеством ярких эмблем на корпусе. В нее грузили последние баулы команды Бориса и готовились поднять трап. Вдали, на въезде на поле, показались стремительно несущиеся машины, видно, погоня «Женщин Марса» и «Женщин-ветеранов…». Да, Ласточку они упустили. А нам они были не страшны, они уже получили от Мелиссы все, что могли получить.